Хозяйка расцветающего поместья

Глава 1

В ушах звенел десяток цикад, постель подо мной то проваливалась, то поднималась, а то и вовсе начинала крутиться, как взбесившаяся карусель, вызывая у меня приступ тошноты. Все же я попыталась открыть глаза и едва не разревелась.

Другой мир и люди, в нем обитавшие, оказались бредом, а я по-прежнему в реанимации, вон стены светло-голубого кафеля, а что их едва можно разглядеть – так это не полумрак, разгоняемый свечами, а у меня в глазах темнеет.

– Дуня, иди, ты все равно ничем не поможешь, – прозвучал голос, обладатель которого, как и Дуня, совершенно точно не мог здесь находиться.

– Воля ваша, барин, но все же дозвольте мне с Настасьей Палной остаться. А то очнется, голубушка, а рядом ни одной родной души.

Виктор неразборчиво хмыкнул.

Стоп.

Это не кафель. Это шелковые обои на стене. А полумрак – потому что свечи.

Я обмякла, шумно выдохнув.

– Настасья Пална!

– Настенька! Слава богу, ты очнулась!

Две головы склонились надо мной, заслоняя и без того невеликий свет.

– Живой! – обрадовалась я.

– Да что со мной сделается, – проворчал муж, но мне показалось, что моя искренняя радость удивила его. – Дуня, иди за сладким чаем. Скажи кухарке, меда не меньше полстакана на стакан чая.

– Не надо этот сироп, меня и так тошнит, – простонала я.

– Ты будешь пить чай и есть конфеты, чтобы быстрее восстановиться. Или я запихну их в тебя силой.

– Только попробуй!

От возмущения я даже забыла, как мне плохо, и резко села – чтобы тут же, зажав ладонью рот, повалиться на бок. Не знаю, каким чудом мне удалось справиться с приступом тошноты. Но, едва он унялся, Виктор сел на край кровати, приподнял меня, прижимая к себе. Пришлось снова глубоко дышать, пока я не смогла раскрыть рот не боясь, что меня прямо сейчас вывернет.

– Если ты меня не отпустишь, я испачкаю твою белоснежную рубаху.

Рубаху, а не халат. Он куда-то выходил?

На самом деле я совсем не хотела, чтобы Виктор меня выпускал: рядом с ним было тепло и надежно, несмотря на тошноту.

– Ничего, прачка выстирает, – хмыкнул он. – Настя-Настя, как же ты меня напугала…

– Это ты меня напугал! – возмутилась я. – Хорошо, что этот урод промазал.

Муж потер грудь.

– Он не промазал.

– Что? – У меня даже голова перестала кружиться. – Ты ранен? И возишься со мной, вместо того чтобы лечиться самому?! Покажи немедленно!

– Я не ранен, и от синяков еще никто не умирал. В отличие от магического истощения.

– Не дождешься, – фыркнула я. – Оставить тебя молодым, богатым и свободным на радость всяким там посторонним барышням?

Я прислонилась к его груди и тут же выпрямилась, почувствовав, как он вздрогнул.

– Как ты можешь быть не ранен, если он не промахнулся? – Тошнота тоже куда-то делась, и в ушах перестало звенеть. – Показывай немедленно, что с тобой!

Волосы на затылке начинали шевелиться при мысли о возможном проникающем ранении грудной клетки в условиях местной медицины. Ни нормальной хирургии, ни ИВЛ, ни антибиотиков!

– Синяк. – Виктор вздохнул. Притянул меня к плечу, погладил по волосам. – Твой щит замедлил пулю, а потом она ударила в пуговицу, и этой пуговицы хватило, чтобы ее остановить.

– Покажи, – настаивала я. – А то знаю я вас, мужчин, к врачу пойдете, только когда копье, торчащее из спины, мешает переворачиваться в кровати!

– Когда это ты успела узнать «нас»? – Виктор отодвинулся, заглядывая мне в лицо.

– Наблюдая за живой природой, – не смутилась я. – Вот хоть на себя посмотри. Так сложно задрать рубаху?

– Ты – не врач.

Я скрипнула зубами, глотая ругательство. Я врач с двадцатилетним стажем, но в этом идиотском мире даже диплом подтвердить не могу! Никто не поверит моим знаниям – они слишком отличаются от здешних. С таким же успехом можно объяснять Ньютону основы квантовой механики.

Если женщин здесь вообще допускают в университеты. В нашем мире, помнится, с этим была большая проблема.

– И одного наблюдения недостаточно для выводов, – продолжал Виктор.

– У меня батюшка был перед глазами много лет. Пока матушка его в ежовых…

Я осеклась. Виктор уж точно не из тех, кто позволит жене держать себя в ежовых рукавицах.

– Я не твой батюшка. – В его голосе прорезалось раздражение. – Мне не нужна жена, которая будет контролировать каждый мой шаг.

«А может быть, тебе вообще жена не нужна?» – чудом не сорвалось у меня с языка.

– Я вполне способен сам разобраться со своими делами и со своим здоровьем и не намерен потакать твоему любопытству.

– Это не любопытство! Я беспокоюсь о тебе! – возмутилась я.

– Иван Михайлович меня осмотрел, заверил, что кости не сломаны, и назначил свинцовую примочку для скорейшего рассасывания синяка. Беспокоиться не о чем.

Похоже, действительно не о чем: будь рана серьезной, примочкой бы не ограничилось. Хоть что-то хорошее.

– Хотя, если бы ты действительно обо мне беспокоилась, не давала бы повода для волнений, как сегодня. Какого лешего… Чего тебя понесло в сад на ночь глядя?

– Ничего не на ночь, девяти еще не было! И не вали с больной головы на здоровую! Почему в твоем саду шастает кто попало как у себя дома?

– Ты меня спрашиваешь? – возмутился он. – Это я должен спросить, почему в моем саду шастают твои… поклонники!

Слишком уж многозначительной была пауза, а мое самочувствие – слишком плохим, чтобы держать себя в руках.

– Ты хотел сказать «любовники?» – взвилась я. – Да как ты вообще смеешь ревновать меня к этому… недоразумению!

– А что, повода не было? – огрызнулся муж.

– Думаешь, у меня настолько плохой вкус, чтобы увлечься этим павлином с гипертрофированным эго?!

– Откуда мне знать про твои вкусы? К тому же…

– Хотя бы оттуда, что я вышла за тебя замуж! Ты всерьез думаешь, что можно есть с помойки после приличного ресторана?!

Какая-то часть сознания понимала, что я веду себя как базарная баба, и требовала немедленно взять себя в руки. Другая желала сейчас же пустить в ход кулаки, возмущенная неблагодарностью. Я тут из-за него чуть не окочурилась, а он меня крайней сделал!

– Настя, что ты несешь?! При чем здесь рестораны? Ты должна была оскорбиться одного подозрения, не обсуждая даже возможности…

– Ага. Ж… – место есть, а слова нет? Может, если бы с самого начала мы говорили словами через рот, до такого вообще не дошло бы!

Не из-за него. Муж не просил себя защищать, и вообще защищал меня. Но успокоиться все равно не получалось: поди тут успокойся, когда на тебя едва не кричат!

– Я говорил, что ты ведешь себя нескромно! Что мне не нравится эта новая мода! Что мне не нравятся сплетни вокруг тебя. Что я услышал в ответ?

– Что на всякий роток не накинешь платок, а платье я надеваю на себя, а не на тебя? – предположила я.

– Именно.

Похоже, с прежней Настенькой у нас все же было что-то общее. Хотя, наверное, так и должно быть, не просто же так меня перекинуло в нее, а не в какую-нибудь почтенную матрону.

– И откровенных платьев с глупыми сплетнями тебе хватило, чтобы подать на развод?! – возмутилась я, как, наверное, возмутилась и она.

– Считаешь, того, что твое, и мое, между прочим, имя треплют по гостиным – этого мало?

– Почему я должна отвечать за чужие длинные языки!

– Потому что это стало последней каплей! – взорвался Виктор. – Я устал от твоих капризов, перемен настроения и скандалов! Не начинай снова!

– Я начинаю? Это ты обвинил меня в том, что какой-то муд… мудрейший среди ослов влез в твой сад! Хотя это я должна спрашивать, почему ночью в нем нет хотя бы сторожа, не говоря о магии.

– Ты сама сказала, что еще не ночь!

В дверь осторожно постучали.

– Да! – рявкнули мы в один голос.

За дверью что-то звякнуло, потом раздался жалобный голос Дуни:

– Я конфет принесла… И чаю.

Я хотела было сказать, что не буду пить сироп – взбодрилась уже, спасибо мужу, но тот меня опередил.

– Заходи. Оставь здесь, дальше я сам позабочусь о жене.

Не надо мне твоей заботы, сыта по горло! – Не знаю, каким чудом мне удалось не сказать это вслух. Какая разница, в конце концов, станет Дуня свидетельницей скандала или нет. Наши крики наверняка полдома слышало. И вся местная прислуга в очередной раз убедилась, что молодая барыня – истеричка, которая только и делает, что на хозяина «лается».

Я попыталась взять себя в руки. Но даже тихого звука, с которым Дуня прикрыла за собой дверь, хватило, чтобы захотеть запустить подушкой с воплем «шастают тут!».

От греха подальше я сунула подушку под себя. Поняла, как это может выглядеть со стороны, и едва не запустила второй подушкой, чтобы не глазели тут всякие.

Пришлось и ее запихнуть к первой.

Виктор повернулся ко мне. Если он и удивился месту, где оказались подушки, то и бровью не повел. На подносе стоял чайничек на пару чашек, стакан в серебристом подстаканнике – ну прямо как в поезде! – и глубокая миска, наполненная какими-то красно-коричневыми шариками.

Пока муж нес поднос к чайному столику, я попыталась слезть с кровати. Запрусь в уборной, вылью на себя ведро остывшей воды, проорусь, может, легче станет. По крайней мере, медным тазам от моих воплей и швыряний ничего не сделается, в отличие от живых людей.

– Ляг немедленно, если не хочешь, чтобы я влил в тебя лауданум, – сказал Виктор, не оборачиваясь.

Зажурчал чайник.

– Что, горшок мне держать будешь? – огрызнулась я. Вот же з-з-заботник!

– Дуню позову, если нужно.

– Спасибо, я сама справлюсь, – сказала я, с трудом сдерживаясь, чтобы не заорать снова.

– Сомневаюсь. Не хватало еще, чтобы ты опять упала в обморок и разбила себе чего-нибудь.

Он выпрямился, разворачиваясь ко мне.

– Я должен извиниться. Повышенная раздражительность – один из признаков магического истощения. Мне нужно было помнить об этом.

Щеки обожгло стыдом.

– Прости, я…

– Не стоит. Помнится, я в таком состоянии вызвал на дуэль собственного дядю.

– И что? – испугалась я.

– Секунданты предложили помириться, как и полагается. Я извинился, поединок не состоялся.

Он подхватил со стола поднос, на котором сейчас стояли стакан с чаем и все та же мисочка.

– Мне тоже нужно было подумать, что, увидев то, что ты увидел, трудно поверить в мою невиновность.

– Ешь конфеты. – Муж мягко улыбнулся. – Здесь нет секундантов, которые бы предложили помириться, но, думаю, мы и без них справимся.

– Справимся, конечно. – Я расплылась в ответной улыбке.

Осторожно раскусила один шарик. А интересно. Кисло-сладкое, с ореховым и сливочным привкусом и пряными нотками.

– Что это?

– Конфеты, восстанавливающие магические силы.

Магия! Только сейчас я вспомнила о ней. Собралась было потянуться, но Виктор сказал неожиданно жестко:

– Не вздумай даже пробовать коснуться магии! Ни сегодня, ни завтра. Если не хочешь лишиться ее насовсем, а то и вовсе отправиться к праотцам.

Глава 2

– Не буду даже думать о магии, – согласилась я. В конце концов, муж наверняка понимает в этом больше меня. Хоть я и прожила почти всю жизнь без магии, лишиться ее не хотелось бы. Снова откусила конфету. – Очень вкусно. Из чего это?

– Рецепт спросишь у Дарьи или у Жана. Все, что я знаю: мед, клюква, лимон, масло на орехах и немного имбиря и корицы.

– Спрошу. – Я поколебалась, стоит ли возвращаться к исчерпанной вроде теме, но все же сказала: – Ты меня защитил от этого паразита, а вместо благодарности я на тебя наорала. Прости меня.

– Не за что. – Виктор помолчал. – Даже если раньше я и сомневался, после того, что увидел сегодня, я совершенно убежден в твоей верности. И телесной, и духовной. В конце концов ты закрывала щитом меня, хотя одному Господу ведомо, где ты могла этому научиться.

– Ну это же логично, – пожала плечами я. – Моя магия – электричество…

Я осеклась. Моя магия – электричество, значит, может создать электромагнитное поле, которое способно оттолкнуть свинцовую пулю или хотя бы замедлить ее. По крайней мере, в теории. Но я даже самой себе не смогу объяснить, почему я была в этом уверена, и уж тем более не смогла бы рассчитать такое взаимодействие: институтский курс физики давно выветрился у меня из головы. А уж если я попытаюсь объяснить это вслух, путаясь в терминах своего мира, не только Евгений Петрович, но и милейший Иван Михайлович решит, что я брежу.

– Молния, – сказал Виктор. – Твоя магия – молния. Хотя это действительно электричество, в магии все же пользуются названиями стихий, а не физических явлений.

– Да какая разница. Главное, что она могла бы задержать пулю. Или расплавить. Неважно. Я очень испугалась, в таком состоянии в голову может прийти что угодно. Хорошо, что получилось.

– Хорошо, – согласился он. – Замедлить пулю, – он улыбнулся, взъерошил мне волосы, – не расплавив при этом меня. И хорошо, что ты не безвозвратно навредила себе. Бери еще конфет. Сколько можешь съесть и чуть больше.

Виктор замолчал, с умилением наблюдая, как я уминаю сласти.

– Как ты узнал, что мне нужна помощь? – спросила я.

– Я не знал. Увидел яркий свет во дворе. Слишком яркий. Выглянул в окно, увидел тебя с фонарем, понял, что нужно это остановить, пока не поздно.

– Почему? – изумилась я. – Разве запрещено освещать электричеством… магией молнии?

– Электричеством… – задумчиво повторил Виктор. – Теперь понятно.

Мне-то совершенно ничего было не понятно.

– Магические световые шары разрешено использовать только для освещения дворца, садов и путей коронованных особ. Как их создать – тайна одной семьи, члены которой уже несколько веков – бессменные дворцовые фонарщики. Они берегут эту тайну, потому что, если она станет известна всем…

– Они потеряют свое влияние на корону, – закончила за него я. – Что ж, цари на то и цари, что владеют тем, что недоступно простым смертным.

Виктор кивнул.

– Именно. Поэтому, даже если кто-то и догадался, как ты, свои догадки предпочитает держать при себе. Может быть, использует дома – мне бы пригодился такой свет, писать при нем гораздо проще. Но не при гостях. И тем более не на улице.

– Поняла.

Значит, с идеей магических фар на каретах придется попрощаться. Может, оно и к лучшему. Но все же какая жалость, что я не универсальный гений, как все порядочные попаданцы, и не могу объяснить мужу ни принцип батареи, ни как сделать лампочку. Утер бы нос этим типам с коммерческой тайной, и, главное, не придерешься – никакой магии.

– Надеюсь, что действительно поняла, – не унимался муж. – Это опасно. По-настоящему опасно. Был такой профессор Петров, который сделал, как он это называл, электрический свет и описал это в книге пару лет назад. Исполинская батарея…

Батарея? Только сейчас до меня дошло, что Виктор спокойно отнесся к упоминанию электричества, воистину, это магическое истощение плохо влияет на голову. Но, раз есть батарея и электричество…

– Два угольных стержня, между которыми прямо в воздухе возникал ослепительный свет, – продолжал муж. – Еще он описал, что такой свет может расплавить тонкие пластинки металла, и много чего еще, в общей сложности страниц на двести. Через несколько месяцев после выхода книги его нашли мертвым рядом с его устройством. На ладони осталось обугленное пятно.

Я охнула, поняв, к чему он клонит.

– Решили, что его убило собственное изобретение, опыты объявили опасными, книгу запретили, непроданные экземпляры уничтожили. Но теперь, после того как ты упомянула электрическую природу молнии, я задумался.

– Ясно, – медленно произнесла я. Вспомнила еще кое-что. – Но Аглая видела. И Петр. Слуги пойдут болтать…

– Слуги будут болтать об очередной ссоре господ и о том, как в барина стреляли, а стрелявший сбежал. Так что, по сравнению с переполохом сегодняшнего вечера, любой странный свет – сущие мелочи.

– Сбежал!

– Ты упала, мы с Петром бросились к тебе, и Зайков этим воспользовался.

Я тихонько выдохнула – пока Виктор рассказывал, как было дело, я успела испугаться, что он убил горе-любовника. Это только в романах красиво звучит – «отомстил за честь жены», а в реальности убийство все равно остается убийством, и ничего хорошего в этом нет.

– Ты рада? – сдвинул брови Виктор.

– Я рада, что ты не взял греха на душу. – Я погладила его по руке. – Зайков допрыгается рано или поздно, с его-то замашками.

Муж вздохнул.

– Когда я увидел свет, надо было бежать как был, в халате, но я решил одеться…

Вот почему он в рубахе, и вот откуда пуговица, остановившая пулю.

– И хорошо, что ты оделся, на халате нет пуговиц, и синяком бы ты не отделался! – воскликнула я.

– Если бы я не потерял время, ничего бы не случилось. Зайков бы не посмел приблизиться к тебе, если бы увидел, что я рядом.

– О чем ты! Он посмел в тебя выстрелить, не то что подойти!

Муж покачал головой.

– Этот выстрел явно был не обдуманным действием, а душевным порывом. Он бы не сделал этого, если бы не был зол и напуган.

Может, он и прав. Покушение на убийство при свидетелях – для этого нужно быть типом, которому сам черт не брат, Зайков, при всех его недостатках, на полного отморозка не походил.

– Поэтому я и думаю, что, если бы выбежал как есть, все было бы по-другому. – Виктор помолчал. – Пока я одевался, свет погас, но я решил все же выйти, встретить тебя, чтобы ты не переломала ноги в темноте. Услышал голоса в глубине сада и понял, что надо поторопиться. Дальше ты все видела.

– Много ты услышал? – полюбопытствовала я.

Виктор улыбнулся.

– Про павлина с хроническим воспалением самолюбия. Твоя речь стала удивительно образной. Похоже, ты и в самом деле коротала время выздоровления за научными журналами. Кстати, что такое атрофия, и при чем тут кора?

– Нарушение питания. От которого у него мозги окорели. – Я поспешно сменила тему: – Это же додуматься надо – влезть в чужой сад, чтобы подкараулить женщину, которая его знать не желает. Когда мы наведаемся к исправнику?

– Мы не пойдем к исправнику.

На пару мгновений я лишилась дара речи.

– Но почему? Он стрелял в тебя и только чудом не убил! Это же самое настоящее преступление!

– Мы не пойдем к исправнику, – с нажимом повторил Виктор. – Я не хочу, чтобы тебе снова перемывали кости в каждой гостиной.

– Но я-то знаю, что ни в чем не виновата! И ты знаешь!

– Это неважно. Твоя репутация и так подмочена, а еще один скандал ее добьет. Тебя не примут ни в одном доме, и…

– И это похоронит и твою карьеру? – уточнила я.

Мне-то на сплетни… Нет, пожалуй, что не плевать. Если я хочу вести дела с соседями. Если у нас с мужем будут дети, им нужно будет обеспечивать будущее. Так что я не могу себе позволить наплевать на репутацию. Виктор тем более не может.

И Зайков наверняка это знал. Пропади оно все пропадом!

– Я не служу и не собираюсь служить, поэтому о карьере могу не думать, – сказал Виктор. – И все же исправнику заявлять незачем.

– Но он стрелял в тебя! Нельзя же так это и оставить! К тому же, слуги все равно будут болтать…

– Обращать внимание на болтовню слуг считается дурным тоном. Не беспокойся, я со всем разберусь. – Виктор улыбнулся.

Не понравилась мне эта улыбка. А он забрал у меня из рук опустевший стакан и мисочку с остатками конфет и, точно специально – да что там, наверняка специально! – отвернулся, чтобы отнести их на чайный столик.

– Что ты задумал? – встревожилась я.

– Неважно, – снова улыбнулся он. – Не забивай себе голову всякой ерундой.

– Ты только что говорил…

– Что я со всем разберусь. И я разберусь.

Сердце пропустило удар, а чай, кажется, только что разливавшийся теплом в желудке, словно разом заледенел.

– Ты его вызвал, – прошептала я.

– Еще нет. Был занят тобой, а посреди ночи такие письма не отправляют.

– Не надо! – только и смогла сказать я.

Виктор присел на край кровати, взял мои ладони в свои, заглянул мне в глаза.

– Настя. Иногда приходится просто делать то, что должен, и смиренно принимать последствия. Какими бы они ни были. – Он погладил мои пальцы. – Все мы в руках Божьих, и на все воля Его.

Я вцепилась в его пальцы так, будто он прямо сейчас собирался идти стреляться и я могла его удержать.

– Не успокаивает.

Он едва заметно улыбнулся.

– Знаешь, я даже рад, что все так обернулось. Теперь я совершенно точно уверен, что небезразличен тебе.

Я задрала голову, уставилась в потолок, глупо, по-детски пытаясь удержать слезы.

– И я никак не смогу это остановить?

– Ты можешь молиться за меня.

– Вот спасибо, утешил! – Я все же не удержалась, шмыгнула носом. Муж, вздохнув, притянул меня к себе на колени.

– Еще ничего не случилось. Может, и не случится. – Он коснулся губами моих волос. – Может, Зайков в темноте свалится в канаву и свернет себе шею. Или от волнения упьется до смерти. Или подавится. – Виктор тихонько хмыкнул. – Или я споткнусь о порог.

– Не смей! – Я вскинула голову. – Не смей так говорить!

Виктор молча прижал меня к плечу, качнулся, баюкая, точно маленькую. А я плакала и плакала, пока слезы совершенно не изнурили меня, погрузив в беспокойный сон.

Подскочила я резко, будто от толчка. Но нет, меня никто не беспокоил.

Вторая подушка рядом с моей была примята – то ли я металась во сне, то ли Виктор спал рядом. Из-за закрытых штор в спальне было темно, не поймешь, который час. Я ругнулась. Почти на ощупь пробралась к окну, отодвинула тяжелый бархат занавесей. Сквозь шелк засияло солнце. Я выругалась снова, уже вслух – проспала! – и, как была, в ночной сорочке и босиком, помчалась в покои мужа. Василий вырос на пороге гостиной, промямлил что-то, дескать, барин не велел беспокоить. Я снесла его, даже не замедлившись. Сперва удостоверюсь, что муж еще дома. Потом буду расспрашивать, давно ли барин велел не беспокоить и где он сам.

Глава 3

Из-за двери раздался взрыв ругани. Я влетела туда, толкнув кого-то. Остановилась, шумно выдохнула, увидев широкоплечий силуэт против окна.

– Уже встала? – В голосе послышалась улыбка, но она не могла скрыть раздражения. Виктор обернулся. – Настя! Почему ты в таком виде?

В каком виде? Вполне скромная ночнушка, в пол, даже с рукавчиками. В моем мире сошла бы за летнее платьице: кружево, вышивка.

Виктор двинулся ко мне, на ходу снимая халат. Накинул его мне на плечи, укутывая.

– Вот так-то лучше. – Добавил, обращаясь к кому-то поверх моей головы: – Свободен.

Оборачиваться и смотреть я не стала. Взгляд сам собой приклеился к бинтам, плотно перематывающим грудь мужа.

– Синяк, значит, – с нажимом проговорила я. – Примочки, значит. Свинцовые.

– На коже синяк. А что под ней, ты не спрашивала. В любом случае дыры в кулак, которой ты боялась, нет, и примочки Иван Михайлович действительно назначил. Просто мне лень с ними возиться.

– Угу. – Это было единственным цензурным междометием, крутившимся у меня на языке.

Впрочем, повязка не казалась толстой, и, если бы она скрывала рану, отделяемое давно бы пропитало льняную ткань. Но бинты выглядели чистыми.

– А под кожей перелом?

– Васька проболтался? – проворчал муж.

Будто почуяв, что речь идет о нем, Василий жалобно протянул за дверью:

– Барин, я не пускал, как велено…

– Если уж подслушиваешь, то хотя бы не давай о себе знать, – фыркнул Виктор.

– Прощения просим, барин, – все так же из-за двери сказал лакей.

Виктор распахнул ее, и Василий ойкнул. Схватился за нос.

– Поделом, в следующий раз умнее будешь. Вроде и не дурак, а такую дурь творишь. Брысь с глаз моих, будешь нужен – позвоню.

Василий испарился, Виктор повернулся ко мне.

– Пойдем, я провожу тебя в твои покои.

– Я пока туда не собираюсь, – уперлась я. – Для начала я хочу знать, что еще кроме перелома ребер – скольки, кстати? – прячет эта повязка.

– Настя, это мое дело. Я вполне способен о себе позаботиться, а ты ведешь себя как клуша.

Я окончательно потеряла терпение.

– О да, ты прекрасно способен о себе позаботиться! Собирался стреляться с переломанными ребрами…

– Не волнуйся, к тому времени, как дело дойдет до дуэли, ребра заживут. Если она вообще состоится.

– …Просто эталонный образчик заботы о себе, хоть сейчас в палату мер и весов! – До меня дошел смысл последних слов. – Что? Он извинился?

– Он сбежал!

Так вот почему муж ругался как сапожник!

– Я с утра послал к Зайкову Алексея с письмом. – Виктор усмехнулся. – По правилам письменный вызов должен передавать секундант, но этот хлыщ не заслужил, чтобы ради него будили ни свет ни заря почтенных людей. Дворецкий открыл, письмо взял, но сказал, что отдаст его барыне.