Магическая практика. Пройти и (не) влюбиться

Глава 9

Леон

Длинный в красках описал, что именно мне причитается и в каких количествах.

– Спасибо, не интересует, оставьте себе, – фыркнул я.

Уселся, скрестив ноги и прислонившись к двери спиной. Надеюсь, они не заметят, как я позеленел, потому что сдуру вложил в сонный паралич почти все силы, осталось только на поддержание щитов, да и то если никто их ломать не вздумает.

– Надо капитана позвать, – пискнул кто-то.

Ему посоветовали заткнуться. Дошло наконец, что начальство задаст на орехи. Не могу их судить, сам, как выяснилось, задним умом крепок.

Впрочем, даже если бы они захотели позвать капитана, не вышло бы. Я перегораживал дверь, дотянуться до засова через мои щиты они не могли, а оконца, как и полагается казарменным, были настоящими бойницами.

Правда, и я сам не мог дотянуться до засова сквозь щиты, разве что магией. Но даже если и смог бы, если бы гордость позволила мне сбежать, что потом? Деваться-то отсюда некуда, до следующего дилижанса неделя. По огородам да свинарникам прятаться? Не дождутся!

Интересно, какая продолжительность вахты часового у входа? По уставу, от четырех до двенадцати часов. Не получится ли, что он, не дождавшись смены, начнет ломиться в дверь и все же накличет капитана на мою голову? Впрочем, нет смысла беспокоиться о том, что я все равно не смогу изменить. Я и не стал.

– Ничего, – вдруг ухмыльнулся коротышка. – Ночь долгая, силы у сопляка когда-нибудь кончатся, тогда мы с ним и посчитаемся. Поделим караулы, тут всего-то по паре часов до утра выйдет, если вдвоем его сторожить.

– Какая честь, – восхитился я. – Столько сторожей на одного сопляка.

Не подействовало. Похоже, они уже предвкушали победу. Солдаты уложили лейтенанта на постель, кинули жребий. Двое устроились за столом резаться в кости. Остальные улеглись спать. Я прислонился затылком к двери.

Ночь обещала быть долгой.

И она в самом деле стала такой долгой, что стало казаться, будто мы с моими караульщиками оказались вне времени и теперь до скончания собственного века я буду сидеть на затекшей заднице, клюя носом и пытаясь не уснуть.

Я вскинулся и обнаружил, что двое солдат, сменивших первую пару, уже в метре от двери. Подпрыгнул от неожиданности, вояки бросились на меня, но я успел обновить щиты в самый последний момент. Разочарованно выругавшись, они вернулись за стол.

Нет, так дело не пойдет.

– Смотрю в высокое окно темницы, – с чувством продекламировал я. Оба караульных подпрыгнули, а я продолжал, еще повысив голос: – На свежих крыльях ветерка летают вольны облака[1].

Спящие зашевелились. Я выслушал их чрезвычайно лестное мнение обо мне.

– И так все блага заменить могилой!

– Заткнись! – рявкнул кто-то, запуская в меня подушкой.

Я на мгновение снял щиты, подхватил ее. Караульные рванулись ко мне, но в следующее мгновение я снова выстроил щиты. Любо-дорого было смотреть, как они останавливались, размахивая руками, чтобы с разбегу не влепиться в преграду.

Взбив подушку как следует, я все же не решился вытянуться на полу. Демонстративно уселся на нее, запомнил пару оборотов, которыми наградил меня ее владелец, и продолжал:

– И бросить свет, когда в нем жить так мило!

В конце концов, чего это я один должен не спать?

За этой балладой последовала еще одна, и еще. Как и у всех нобиле, в памяти у меня хранилось бесчисленное множество стихов, и я щедро делился прекрасным с окружающими. Солдаты прекрасное не оценили. Удивительно, что люди, способные, как я слышал от ветеранов, спать в любых условиях, не смогли заснуть под классические баллады и великолепные сонеты. Неужели моя декламация хуже воя чудовищ? Даже обидно.

Голос начал садиться, но я не унимался. Ночь длинная? Вы еще не представляете, насколько длинной она может быть. Только бы щиты держались, но они держались. Пока держались, а что будет потом, я не загадывал. Да благословят Семеро всех поэтов, прошлых и нынешних!

Солдаты ругались. Заворачивались в одеяла. Накрывали головы подушками – не помогало. Устав орать, я добавил заклинание «командирского гласа». Оно делает слышимым самый тихий шепот. А поскольку, как и во многих боевых заклинаниях, результат прямо пропорционален вложенной магии, то и сил потребовалось совсем немного. Я же не хотел будить капитана или выскочку. Вот кто наверняка спит себе спокойно и в ус не дует, прямо завидно.

Наконец небо в окнах начало сереть, потом окрасилось в алый.

– Парень, прекращал бы ты, а, – подал голос солдат, на которого я до сих пор не обращал внимания. Средних лет, со шрамом поперек щеки. – Скоро капитан проснется, и Беппе пора сменить, а то, не ровен час, в штаны наделает.

– Мне-то что, – пожал я плечами. Как назло, очередное стихотворение закончилось, а новое ускользало из памяти.

– Правда, заканчивай. – Он оглядел своих. – И вы заканчивайте. Я не лез, потому что он сам напросился, но покуражились – и хватит.

На лицах остальных появилось сомнение, кажется, они тоже устали.

– Тогда выйдет, что этот сопляк нас сделал, – проворчал коротышка. – А мы это оставить…

– А ты засунешь язык в задницу, пока я сам тебе его туда не засунул! – неожиданно жестко сказал солдат со шрамом. – Если бы ты его с самого начала придержал, парень бы за заклинания не стал хвататься. Так что баста!

Он хлопнул ладонью по одеялу. Подошел ко мне, присел на корточки, глаза в глаза.

– Фальконте. Сальваторе Фальконте, маршал, родич твой?

– Дед, – кивнул я.

– Мой отец под его началом служил, когда тот еще капитаном был. Тебя-то чего в бытовики понесло?

Я широко улыбнулся.

– Призвание ощутил.

Солдат усмехнулся, и на миг мне показалось, будто он видит меня насквозь.

– Тоже, поди, кому-то назло? – Он посерьезнел. – Ладно, парень. Слово даю за всех наших, больше тебя не тронут и подначивать не станут. Снимай щиты и буди лейтенанта. Да, еще полы сможешь залатать?

– Смогу.

Я поднялся, едва удержав стон. Тело за ночь затекло, словно я превратился в заржавевшего голема. Затянул заклинанием доски – пол стал как новенький. Разбудил лейтенанта. Тот сел, тряся головой.

– Какого…

Солдат со шрамом негромко заговорил. Я не стал вслушиваться. Правда, и убирать щиты не торопился. Мало ли что тот обещал, остальные-то ничего мне не обещали. Но и другие только смотрели недобро, однако нападать не пытались.

В дверь заколотили так, будто с петель хотели сорвать. Я отодвинул засов. Влетел парнишка лет пятнадцати в форме. Посыльный.

– Беппе там орет, сдохли вы все, что ли? – выпалил он. – И пигалица своего денщика требует.

Я вздохнул. Может, и правда лучше бы сдохли. Еще целый день впереди.

Торопиться на зов не стал, ноги еле двигались. Вынул из колодца ведро воды, макнул туда голову пару раз – вроде полегчало. Привел себя в порядок и только тогда пошел в караульную башню.

Даже поддеть выскочку как следует сил не хватило: хотел сотворить к бальному платью туфельки на каблуках. Впрочем, так даже лучше было. Зато выскочка старалась вовсю. Зря старалась, как оказалось, легко хранить спокойствие, когда глаза закрываются на ходу. Хотя надо отдать ей должное – один раз ей почти удалось меня взбесить. Чуть не предложил ей самой проверить, насколько именно мне нравятся девушки. Удержался – решит еще, что она в самом деле мне небезразлична.

Едва телега, в которой нас должны были отвезти в еще большую глушь, стронулась с места, я свернулся на мешках – таких дивно мягких и уютных – и провалился в сон.

[1]В. Жуковский, «Узник».

Глава 10

Габи

– Присылают детей! – проворчал староста, изучив документ, переданный из гарнизона. – Какие из вас маги? Вам еще самим мамкину грудь сосать.

Он зыркнул из-под кустистых бровей на Леона, застывшего с невозмутимым видом.

– Ты, выходит, боевик. Ладно, хотя бы…

Я сделала шаг вперед, выступив перед денщиком.

– Боевик – я. Мастра Габриэла Ардженте в вашем распоряжении.

Староста ожидаемо крякнул и поскреб лысую голову.

– Значит, бытовик? – ошалело поинтересовался он у Леона. Вопрос был риторическим и ответа не требовал. – Удумают тоже! Совсем они там в своих академиях с ума посходили. Баловство одно! Просил ведь прислать опытных магов, а они!..

Мастро Фаббри – имя старосты я прочитала в документе, который капитан Ротонде оставил незапечатанным, – раздраженно махнул рукой.

– Зачем в маленьком поселении маги? – неожиданно спросил Леон, и его голос, обычно насмешливый, прозвучал на удивление серьезно.

Он кем себя возомнил? По уставу, денщик в присутствии непосредственного руководителя, то есть меня, и рта не мог раскрыть без позволения. Никакой субординации! В глазах Леона я малявка, по недоразумению назначенная ему в начальство.

Я неодобрительно покосилась на Фальконте и, пока не поздно, перехватила инициативу.

– Капитан Ротонде говорит, что у вас домовые расшалились? В реестре нечисти нет домовых. Не могли бы вы пояснить, что имели в виду?

Староста поглядел на Леона, на меня. На Леона. На меня. Ответил, глядя в пространство между нами.

– Ну так это… Вроде как и пошаливает что-то. А вроде как и нет. После Великой битвы, конечно, всякая дрянь с Пустоши лезла. Приказ пришел из столицы всем жителям с места сниматься и переезжать! Слыханное ли дело: мы здесь испокон веков селились! Никуда мы не поехали, конечно, и правильно сделали. А дрянь лезла, лезла да перестала. Сейчас все хорошо.

Раньше, до поступления в Академию, я не понимала, почему предгорья на востоке королевства называют Пустошью. Я думала, что пустошь – безжизненная равнина, раскинувшаяся под палящим солнцем, но на лекциях по истории магии мне все объяснили. После противостояния с Кардисом Морте в предгорьях не осталось ничего, кроме голого камня и застывшей лавы. Потихоньку жизнь вернулась, а название осталось.

– Так все хорошо или пошаливает? – снова встрял Леон.

Он заткнется когда-нибудь, нет?

Староста неуверенно пожал плечами.

– Люди пропадают. Так-то завсегда кто-нибудь пропадет. То ребятенок потонет, то подвыпивший парень со скалы свалится – и поминай как звали. И все-таки у нас тут каждый человек на виду. В прошлом месяце вон рябой Маттео куда-то делся, так и не нашли.

Мы невольно переглянулись с Леоном, но тут же оба скривились, точно кислятины хлебнули.

– Вы присмотритесь, может, и заметите чего. А так у нас местечко тихое, спокойное. Благодать! Четыре года назад тоже практиканты приезжали – отоспались и отдохнули на год вперед. Кстати, я вас там же и расселю, где их.

Мастро Фаббри подошел к широкому, на полстены, окну, выходящему на запад. Такие окна в деревнях позволяли экономить на лучинах – свет долго не уходил из комнат.

– Я вам отсюда покажу, куда ступать. Скажите, что практиканты, что староста вас прислал. Вам, нобиле Фальконте, в тот дом. Фальконте, Фальконте… Знакомая фамилия.

Если староста и надеялся дождаться пояснений от Леона, он их не получил и вынужден был продолжить:

– Видите? На изгороди глиняные горшки торчат, а огороде как раз бабка Сала копается – она-то хозяйка и есть. А вам, мастра Ардженте, по соседству.

Чуть выше на холме, чудом уцепившись за его каменистый бок, расположился неказистый домишко, обнесенный покосившимся частоколом. Что? Почему мне жить в этом убожестве? Тропинка, извивавшаяся по склону, издалека казалась тонкой ниточкой.

– Мастра Морелли – девица и мужчин на постой не пускает, – пояснил староста.

– А бабка Сала пускает, – проворчала я под нос, хоть и не к лицу будущему боевому магу роптать на неудобства.

Над ухом раздался явственный смешок наглого везучего сноба.

– Колодец, где можно воды набрать, – продолжил экскурсию из окна мастро Фаббри.

Естественно, колодец находился в двух шагах от будущего дома Леона. Чему я удивляюсь?

Леон снова со значением хмыкнул. Мол, судьба выбирает достойных, малявка.

– Будьте здоровы! – сказала я ему.

– Что?

– Да вы ведь расчихались после дороги. Или что это был за писк?

Леон прочистил горло, почти зарычал, видно, хотел напомнить, что львы не пищат.

– Там, чуть в стороне, – староста потыкал пальцем куда-то за северную окраину деревушки, – спуск к реке. Но осторожнее: речки у нас бурные, ледяные. Купаться не советую.

Староста еще некоторое время, прищурившись, окидывал взором крошечную деревушку, теснившуюся между холмов. Размышлял, о чем еще стоит рассказать. Однако так ничего и не придумал.

– Если что понадобится – обращайтесь ко мне. Ступайте.

Мы с Леоном только и ждали позволения поскорее свалить. Я схватила саквояж, он подхватил свой багаж, мы спустились с крыльца и с огромным облегчением разошлись в разные стороны.

Однако задание, полученное от старосты, звучало странно: «Присмотритесь». И как я должна его выполнять? Ладно, первым делом надо заселиться, а там подумаю.

Глава 11

Габи

Мастра Морелли с простоватым обветренным лицом, возможно, и была девицей, но по возрасту годилась мне в матери. Даже Леон не настолько неразборчив в связях. Невинности хозяйки дома ничто не угрожало.

– Здесь будешь жить.

Хозяйка проводила меня в комнатку в конце коридора. Она оказалась тесной и узкой, с одним оконцем, выходящим на поросший бурьяном склон. На подоконнике скрючились мумифицированные мушиные трупики, на тумбочке валялся окаменевший огрызок яблока, под кроватью, потревоженные сквозняком, перекатывались комки пыли.

– Приберешься, да и располагайся себе. Ведро и тряпку в чулане возьми. Ну, кажись, все сказала.

Я хотела после дороги привести себя в порядок, умыться и переодеться, но, видать, не судьба. Пока воды натаскаю, пока отмою полы… Всю эту грязную работу можно переложить на плечи моего денщика, да ведь он, прежде чем пошевелить хоть пальцем, все нервы из меня вынет и на кулак намотает.

Я отыскала ведро и, делать нечего, побрела по каменистой тропинке вниз, к колодцу, мечтая о том, чтобы не сдохнуть на обратном пути.

Во дворе бабки Салы, мимо которого лежал путь, под чахлой яблонькой на скамейке вальяжно развалился Леон. В чистой рубашке с расстегнутым воротом, выставляя на всеобщее обозрение мускулистую шею и весьма привлекательные – так его разэтак! – ключицы.

Выглядел он довольным и сытым котом, пригревшимся на солнышке. Мало того – он держал в руках томик в кожаном переплете с золотым тиснением. Я узнала книгу из собрания сочинений поэта Бермилия, жившего в прошлом веке. Что? Леон припер на практику стихи? Серьезно?

Я распрямила плечи и прошла вдоль изгороди, громыхая жестяной ручкой. Проснется совесть в этом недоразумении мужеского полу? Не проснулась. Леон кинул ленивый взгляд поверх переплета и не сделал ни единого телодвижения мне навстречу.

Ладно! Я все запоминаю! А что не запоминаю – записываю! В отчет.

С колодезным воротом я совладала не с первого раза. Полное ведро оказалось неожиданно тяжелым, и я его упустила. Второй раз поднимала медленно, чувствуя, как натираются мозоли на ладонях.

Леон сидел на прежнем месте, лишь сдвинулся чуть дальше в тень. Наслаждался жизнью, точно приехал в родовое имение на каникулы.

Мама, светлая ей память, всегда говорила: «Стричь поросенка – больше визга, чем шерсти», а папа, который любил выражения поострее, добавлял: «Не трогай какаху – не воняет». Полностью согласна! Однако этот наглец меня допек.

– Иди сюда! – велела я, тяжело опустив ведро на землю.

Вода плеснула на сапоги, превратив подсохшую глину в размокшую глину.

– Уже соскучилась? – Леон одарил меня нахальной и, как он, вероятно, считал, неотразимой улыбкой.

Я проигнорировала вопрос и указала на ведро.

– Возьми и отнеси, – подумала и добавила: – Отнеси в дом мастры Морелли, в мою комнату.

А то знаем, плавали. Отнесет обратно к колодцу!

Леон хмыкнул, но послушался. Подхватил ведро и бодрым шагом замахал вверх по дороге. Я припустила следом, но, конечно, не догнала.

Леон дожидался меня, стоя посреди комнаты. Он оглядывался с брезгливым любопытством. Кивнул на мух:

– Хозяйка коллекционирует их, что ли?

Как бы заставить своего денщика сделать уборку в комнате? Прикажу: «Вымой пол», так он опрокинет ведро воды и скажет, что пол никогда прежде таким чистым не был. Можно попробовать повторить трюк, который я использовала за завтраком: подробно перечислить все действия. Удивительно даже, что Леон действительно подал мне еду, не пытаясь облить напитком или вывалить яичницу мне на подол.

– Возьми тряпку и макни ее в ведро, – приказала я.

Леон усмехнулся и сделал все в точности: взял тряпку и опустил ее в ведро.

– Вытащи и выжми.

Вытащил и выжал. Один раз.

Да я так замучаюсь каждое действие контролировать! Леон ясно дал понять, что устроил тихий бунт, когда следуют распоряжениям, ни на шаг от них не отступая.

– Мой пол, – устало велела я.

Леон шлепнул тряпку на пол и завозил ей на одном месте одной рукой. С мокрой тряпки текли струи воды, пыль вокруг превращалась в болото.

На глаза навернулись слезы, но я сжала кулаки и не позволила им пролиться.

– Иди. Свободен, – протолкнула я сквозь зубы.

Не видеть бы тебя больше никогда, скотина!

Леон бодренько поднялся и усвистел.

Час я отмывала комнатушку, мотаясь туда-сюда с ведром. Леон читал, зевал, потом пил компот, принесенный заботливой бабкой Салой, и закусывал ломтем хлеба.

В конце концов комната приняла жилой вид. Я худо-бедно нагрела воды боевым заклятием «огненные стрелы» – немножко прожгла пол, пока приноравливалась, но ерунда, всего-то в двух местах – и привела себя в порядок.

Я присела на табурет и выдохнула. Ноги гудели с непривычки, но я решила, что поход к колодцу и обратно можно считать тренировкой вместо занятий на полигоне.

«Вот теперь и отдохну!» – подумала я.

И тут табурет пошел.

Обычный с виду табурет. С резными ножками, с выцветшим голубым орнаментом. Наверное, раньше он был особой гордостью хозяйки дома, да и теперь еще выглядел крепким.

Я взвизгнула и отскочила в сторону. Почудилось, наверное. Голова закружилась, а показалось, что табурет зашевелился.

Я отошла к стене, с подозрением уставившись на своевольный предмет мебели. Нет, все нормально. Стоит.

В это мгновение табурет, изящно постукивая ножками, засеменил в мою сторону, будто новорожденный козленок.

– Мамочки! – завопила я.

Не успев опомниться, я швырнула в оживший табурет боевое заклинание и превратила его в груду щепок, разлетевшихся по всей комнате.

На шум прибежала хозяйка и, уперев руки в бока, уставилась на воцарившуюся разруху.

– Т-табурет, – заикаясь, начала объяснять я. – П-пошел.

Да что я как маг-первогодка, право слово!

– И что? Ну пошел! – Мастра Морелли угрожающе надвинулась на меня. – Походил бы да перестал. Хорошая была мебеля! Послужила бы еще! Ты как хошь, но либо починяй, либо плати!

Ничего себе заявочки! Они тут что, совсем не удивляются ходячим табуретам? От смятения в голове все спуталось.

– Мне нечем заплатить…

– Тогда починяй!

– Я… Дайте мне минутку.

Хозяйка сурово посмотрела, но ушла, оставив меня одну. Не до конца понимая, что делаю, я вытряхнула вещи из саквояжа на кровать и начала сгребать щепки.

Я знала человека, для которого собрать табурет обратно – пара пустяков. И этот человек почти наверняка не захочет помогать. Однако денег у меня не было, и выбора, похоже, тоже.

Я слетела с холма, позабыв об усталости, и сунула деревянные обломки Леону под нос.

– Фу! Что это?

– Табурет, – зачастила я. – Я сижу. А он пошел. Хозяйка ругается. Мне нечем заплатить!

– Табурет пошел, говоришь? – иронично поинтересовался Леон. – А кровать с тобой пока не разговаривала?

Он мне не верил! Да я и сама уже сомневалась, что увиденное не примерещилось мне от усталости и недосыпа.

– Почини его, – попросила я.

– Что? – Леон изогнул бровь.

– Пожалуйста!

– А что мне за это будет?

Я прикусила губу. Вот я дура. Не станет он помогать. Вон физиономия какая довольная сделалась! Да и что я могу ему предложить? Поцелуй? Аж живот подвело от злости на саму себя: не хватало только начать расплачиваться поцелуями.

Я вытряхнула щепки Леону под ноги: он едва успел увернуться, воскликнув: «Что творишь, ненормальная?»

Предложу хозяйке отработать. Огород вскопаю или еще что-то полезное по хозяйству сделаю. Договоримся. Наверное.

Я шла и вытирала со щек слезы, надеясь, что Леон их не увидит со спины. Слишком длинный день, слишком много всего навалилось. Завтра снова буду сильной, но сейчас никак не получалось.

Я потихоньку пробралась в свою комнату, заперлась на хлипкий крючок, рухнула на постель и проревелась. Когда немного полегчало, я умылась остатками воды и пошла разыскивать хозяйку.

Я шагнула за порог и чуть было не полетела кувырком, споткнувшись о табурет.

Тот самый табурет! Ошибки быть не могло: резные ножки, голубой орнамент. Я осторожно потрогала сиденье – а ну как разлетится дымом или расползется грязью. Есть у бытовиков такие фокусы. Но табурет оставался осязаемым, настоящим.