Сиротка для дракона. Бои без правил

Глава 1

Лианор

Влипла, определенно. Но что я могла натворить и когда? В тот черный провал между тем, как я рухнула в постель, и пробуждением? Но единственным человеком, которому я могла навредить ночью, была Оливия, а она вон жива-здорова.

Подруга тем временем протянула плешивому дворянскую грамоту, которую тот не преминул изучить как следует. Потом пришел черед моих документов. Мужчина так же внимательно ознакомился с ними и протянул мне еще два листа бумаги.

– Постановление об аресте. И об обыске, – пояснил он.

Я попыталась вчитаться, но строчки прыгали перед глазами.

– Оливия, можно тебя попросить? – Я протянула ей бумаги.

Плешивого перекосило, остальные посмотрели на меня с немым изумлением. В самом деле, как простолюдинка посмела обратиться к графине на «ты»!

– Конечно, – с достоинством кивнула она. Пробежала глазами первый листок, вернула его мне. – Это постановление об обыске. Оно касается только твоих вещей и твоей половины комнаты.

Последние слова, кажется, были произнесены не для меня.

– Это – об аресте. – Брови Оливии взлетели на лоб. – По подозрению в покушении на жизнь барона Бенедикта Вернона?

– Что?! – выдохнула я. Слова кончились, и все, что я могла, – таращиться на сыскарей и соседку, забыв, как дышать.

– Подозрение в покушении на жизнь барона Вернона-младшего, – повторила Оливия.

Я обрела дар речи.

– Что за бред?! Я и пальцем его не тронула! Да и когда бы?

– После вчерашнего я уже ни в чем не уверена, – задумчиво произнесла соседка.

«Честное слово, один бокал!» – вспомнилось мне. Щеки обожгло стыдом. Да, я ни в чем не виновата и вчера говорила чистую правду, но кто мне поверит?

Похоже, кто-то подлил мне что-то крепкое в лимонад. Но зачем? Зачем кому-то понадобилось, чтобы я лыка не вязала? Только чтобы напакостить?

А может, и в бокале, который протягивал мне Бенедикт, была какая-то гадость? Не просто же так он настаивал, чтобы я выпила. Может, он и мириться на самом деле не собирался, а хотел выставить меня на посмешище.

Но Оливия сказала, что в вине ничего нет. Неужели она на его стороне?

– А что было вчера? – вскинулся плешивый.

Оливия приподняла бровь.

– Это допрос?

– Неужели вы не хотите помочь правосудию, ваше сиятельство?

– Я с радостью помогу правосудию, – улыбнулась она. – И помогаю ему прямо сейчас, напоминая о том, что все правила ареста, допроса и обыска были написаны кровью невинно казненных, и потому эти правила следует соблюдать.

Сыскарь покачал головой. Обернулся ко мне.

– Лианор, где твои вещи?

– Вот. Ищите. – Я обвела рукой свою половину комнаты, стараясь держаться так же холодно-безразлично, как соседка, но вряд ли у меня это получилось.

Даже если Бенедикт на самом деле хотел не помириться, а устроить мне очередную пакость, почему Оливия сказала, что в вине ничего нет?

Да о чем я думаю? Какая разница, что было на уме у Бенедикта и кто подпоил меня? Кто на него покушался, и как это сделали, что покушавшегося никто не видел? Почему подумали на меня, понятно – о нашей вражде знали все, а стражи всегда ищут пропажу под фонарем, а не там, где потеряли.

Плешивый взялся за ридикюль на столе, но Оливия его остановила.

– Это моя вещь.

– Прошу прощения, ваше сиятельство, – повинился сыскарь, с поклоном протягивая ей сумочку.

Второй сыщик, худой и остроносый, между тем обшарил карманы моего кителя.

– Вот. – Он извлек бумажный сверток.

В похожих нам выдавала лечебные порошки госпожа Алекса, целительница в нашем приюте.

– Что это? – удивилась я.

– Тебе лучше знать, – ответил плешивый, разворачивая пергамент.

– Откуда мне знать, если это не мое?

– Конечно, само в карман прыгнуло. – Он обернулся к третьему. – Записывай. Сверток из аптечного пергамента с… – Он отвернул край. – Белым порошком. Ваше сиятельство, засвидетельствуете?

– Да, конечно.

Значит, на помощь Оливии нечего рассчитывать. Впрочем, с чего я взяла, будто она захочет мне помогать? Мы всего лишь волей случая оказались в одной комнате и…

И вчера ей и без того хватило со мной хлопот, а потому нечего наглеть. Особенно учитывая, кто ее отец. Скажут, дочь такого важного человека покрывает убийцу.

Ох, и ведь госпожа Кассия узнает! Что она обо мне подумает?!

– Это не мое, – повторила я, но на меня не обратили внимания. Остроносый распахнул дверцы шкафа, не особо церемонясь, выгреб на пол содержимое одной полки, второй…

Дребезжа, покатился пузырек темного стекла.

Откуда он там взялся? У меня ничего подобного не было!

– Это не мое! – закричала я.

– Заткнись! – рявкнул плешивый

– Крысиный яд, – сообщил остроносый, поднимая склянку.

Сунул пузырек мне в лицо так, что даже захоти я прочитать этикетку, не смогла бы – слишком близко. Показал Оливии – та кивнула. Остроносый передал пузырек плешивому. Тот продиктовал:

– В шкафу среди вещей обнаружился пузырек темного стекла с… – Он заглянул внутрь. – Белым порошком. Надпись на этикетке…

Он снова протянул пузырек Оливии, но не выпускал его из рук. Подержал перед ее глазами этикетку, давая еще одну возможность прочитать, наклонил горлышком к ней. Оливия снова кивнула.

Остроносый продолжал перетряхивать мои вещи, не гнушаясь исследовать нижнее белье. Меня передернуло не то от стыда, не то от брезгливости. Когда они уйдут, надо будет все перестирать.

Когда они уйдут. Уйдут ли?

Лысый обернулся ко мне.

– Где платье, в котором ты вчера была на балу? – спросил он.

– Не было платья.

Хотелось вскочить, закричать, выставить этих людей, которые вломились ко мне с утра пораньше, бесцеремонно роются в моих вещах и подозревают меня невесть в чем. Но все тело словно сковало, и отчаянно не хватало воздуха.

Сверток, пузырек с крысиным ядом – наверняка содержимое соответствует обертке.

Неужели Бенедикта в самом деле пытались отравить? С его характером у него наверняка много врагов. Все знают, что одна простолюдинка, то есть я, сцепилась с Бенедиктом. Очень удобно.

Никто мне не поверит.

– Полный зал видел тебя в платье, – настаивал лысый.

– На мне был мундир. Платье – иллюзия.

И значит, порошок подложили мне либо до того, как я ее активировала. Либо после. До – некому, кроме Корделии. После – парни, которым я объявила, что юбки нет. Возможно, Дейзи, и…

Оливия.

Верить в это не хотелось.

Лысый между тем не унимался.

– Должно быть очень хорошая иллюзия. Кто сотворил ее для тебя?

– Это мое дело.

Не хватало впутывать в эту грязь Рика. Да, он подтвердит, что иллюзию сотворил он, но чем это мне поможет? Еще и скажут будто я, заимев богатого любовника, решила, будто могу безнаказанно творить что хочу.

Нет, на самом деле я боюсь не этого. Я боюсь, что он от меня отвернется – от одной мысли сбивалось дыхание и останавливалось сердце.

– Лианор, не тебе решать, что наше дело, а что нет. Кто сделал для тебя иллюзию и чем ты расплатилась за нее?

– У меня не было платья на бал, и мне подарили артефакт с иллюзией. За подарки не расплачиваются.

– Это должен быть очень дорогой артефакт. Кто твой щедрый благодетель? – усмехнулся плешивый. – Уж не он ли попросил тебя в благодарность подсыпать яд барону?

Час от часу не легче! Тем более надо молчать!

– Мои подарки – мое дело, – повторила я. – И они не имеют никакого отношения к гипотетическому покушению на барона.

– Гипотетическому? – перебил меня плешивый. – Барон едва душу богам не отдал этой ночью после того, как ты подсыпала ему крысиного яда!

– Я ничего ему не подсыпала. Это мне что-то подсыпали или подлили в бокал на вечере.

Что теперь будет? Попытка убийства – это не битая морда, парой недель в яме не отделаешься. Кнут и каторга. По крайней мере для таких, как я.

– Конечно, – ухмыльнулся плешивый. – А ты вообще никогда ничего хмельного в рот не брала. Думаешь, ты первая, кто спьяну натворил дел, а потом твердит, что его опоили и оклеветали?

– Я ничего никому не подсыпала, – повторила я. Надо было что-то придумать, что-то сказать, чтобы мне поверили, но страх скручивал и желудок, и мысли. – Мне незачем было травить Бен… барона после того, как мы помирились.

Я в отчаянии посмотрела на Оливию – ну хоть она-то мне поверит? Но по лицу соседки совершенно ничего нельзя было прочитать.

– Значит, вы ссорились?

– Да весь университет знает, что мы ссорились!

– Ты затаила злобу, разыграла примирение, чтобы втереться в доверие, и отравила барона.

– Нет, я… – Я осеклась, что бы ни сказала сейчас – этот человек все вывернет в свою пользу.

Самое лучшее, что я могу сделать, – молчать. Молчать и думать, постараться что-то понять, сообразить, что можно говорить, а чего не стоит, до того как мы окажемся на официальном допросе.

При этой мысли внутри все смерзлось. Представителей нижних сословий можно допрашивать с пристрастием.

Нет, не буду думать об этом. Не сейчас.

– Я не покушалась на жизнь барона Вернона. Это все, что я могу сказать.

– Разберемся. Собирай вещи и поехали.

– Что я могу взять? – прошептала я. Голос не слушался, а взгляд почему-то приклеился к каменному лицу Оливии. Если она мне не верит, то не поверит никто.

И Родерик… Нет, не думать об этом, а то разревусь.

– Смену белья и одежды, кружку, миску и ложку, – оттарабанил плешивый. – Шаль и теплые чулки.

– Письменные принадлежности? – подала вдруг голос Оливия.

Я обернулась к ней.

– Ну хоть ты-то мне веришь?

Оливия не ответила. Я стиснула зубы, чтобы не разреветься.

– Не знаю, зачем письменные принадлежности простолюдинке, но можно их взять, – кивнул плешивый.

– Учебники можно? – спросила я, чтобы спросить хоть о чем-то еще. Чтобы можно было думать о разной ерунде, а не о том, что мне конец. Тут же обругала себя. Учебники библиотечные. Возьму хоть конспекты.

– А ты собираешься учиться дальше? – ухмыльнулся третий, серый и неприметный, что до сих пор молча записывал.

– Да. Я ни в чем не виновата.

Они никак не отреагировали. Привыкли, похоже, что все кругом не виноватые.

– Все выкладывай сюда, мы проверим, – сказал главный.

Я молча вытащила из недр шкафа свою старую сумку – тот холщовый вышитый мешок, в котором меня подбросили на порог приюта. Брать с собой в тюрьму новую и дорогую было жалко – вдруг пропадет? Эту тоже было жалко, возможно, единственная память о матери сгинет…

Ох, да о чем я! Как бы самой не сгинуть!

Носатый тщательно прощупал все швы на сумке, кивнул и вернул мне. Точно так же они перещупали все мое исподнее – как я ни старалась на это не смотреть, не получалось.

– Пойдем, – сказал наконец плешивый.

В дверях я обернулась, вцепилась в косяк.

– Корделия была у нас вечером и лазила в шкаф. Оливия, ты помнишь? Подтвердишь, если что?

Меня грубо пихнули в спину, выталкивая в коридор.

Оливия промолчала.

Глава 2

Половина комнат нашего этажа оказалась открытой. Тут и там в дверях торчали головы, и я не знала, куда деваться от стыда под прицелом десятков любопытных глаз. Даже если я сумею оправдаться, слухи все равно пойдут. Будут потом тыкать пальцами – вон та, которую в тюрягу утащили. За что? Да неважно за что, взяли, значит виновата.

Хорошо хоть девушки с нашего факультета, с которыми я перезнакомилась, жили на втором этаже, одну меня занесло на третий. Хотя какая разница, все равно и наши узнают. А потом и Родерику донесут. При этой мысли захотелось провалиться сквозь землю. Даже если меня каким-то чудом выпустят и удастся вернуться в университет, не решит ли он, что ему незачем связываться с преступницей?

Не о том я думаю, совсем не о том. Отвернется от меня Родерик или нет, пока неизвестно, и это не будет иметь никакого значения, если мне не удастся убедить дознавателей, а потом и судью, в своей невиновности. Но как их убедить, если даже Оливия мне не поверила?

– Ногами быстрее перебирай! – Плешивый грубо пихнул меня в спину, сбивая с мысли.

Мы вышли в университетский парк – хвала всем богам, сегодняшний день был свободным от учебы, и почти все еще спали. Редкие студенты, зачем-то прогуливающиеся в такую рань, глядели на меня, окруженную тремя стражниками, с удивлением. Неужели меня так и поведут до самого Дворца правосудия?

Мелькнула дурная мысль – сбежать. Сперва от стражников, потом из города. Затеряться: мир большой, и в нем наверняка полно мелких белобрысых девчонок вроде меня. Да, придется попрощаться и с университетом, и с надеждой на лучшую жизнь, но если альтернатива – каторга ни за что? Рвануть вон хоть в те кусты, долететь до полигона, сквозь него и через ограду…

– Не рыпайся, – сказал плешивый, точно угадав мои мысли. – Бегать не буду, много чести. Клинком в спину запущу, запишем сопротивление при задержании, и вся недолга. Родственникам тело выдадим.

– У меня никого нет.

– Значит, за казенный счет похоронят.

Я промолчала. Двое, что шли по бокам, взяли меня под локти, будто не были уверены в действенности увещеваний плешивого.

– Пустите, – буркнула я. – Не побегу.

Не помогло. Так, под белы руки, меня протащили по городу до самого дворца правосудия. Не знаю, правда ли каждый встречный глазел мне вслед, но казалось, что именно так. Нужно было бы обдумать, как буду выкручиваться, а у меня в голове не осталось ни одной мысли, все вытеснил стыд. Все силы уходили на то, чтобы не расплакаться. Я же ни в чем не виновата, а меня волокут под конвоем, как преступницу!

Дворец правосудия считался шедевром архитектуры: колонны, лепной фронтон, белый мрамор фасада, символизирующий чистоту правого дела, гранитная лестница к парадному входу. Я парадной лестницы не удостоилась. Все так же под руки меня провели в неприметную дверь в торце здания. Дальше – сквозь коридор, выкрашенный в зеленый цвет, на задний двор, где, скрытая дворцом, стояла следственная тюрьма.

Когда стена из красного кирпича заслонила солнце, я сглотнула ком в горле. Выйти-то я отсюда выйду, да только вряд ли на свободу, скорее – в пересыльную тюрьму и потом на каторгу. Какая-то часть меня твердила, что отчаиваться рано, ведь я невиновна, и нужно только подумать, найти правильные слова и убедить судью. Другая злобно хихикала над первой. Чьим словам скорее поверят – барона или простолюдинки? А если Бенедикт нашел и подкупил студентов, готовых лжесвидетельствовать в его пользу?

Кто вступится за меня? Оливия? Но даже если и захочет – она не сможет, не покривив душой, заявить, будто не отходила от меня весь вечер. Родерик? Его вообще не было на том балу. Близнецы? Они заводили новые знакомства. Зато им придется рассказать, как они волокли меня пьяную домой – и после этого ни одному моему слову не поверят. Скажут, даже если и не вру, просто не помню с перепоя, что натворила. Разве редко в пьяном угаре дерутся или убивают?

Меня провели еще по одному коридору, когда-то беленому, а теперь серому, в комнатушку с зарешеченным окном, таким грязным, что солнечный день по ту сторону казался сумерками – а может, это просто для меня весь мир погрузился в сумерки? Стражник средних лет перетряхнул мою сумку, прощупав каждый шовчик – как будто до него это сделали плохо.

– Стой смирно, руки в стороны, – велел он и огладил мои плечи. Я дернулась.

– Что вы делаете?!

– Стой смирно! – еще раз рявкнул он. – Сдалась ты мне, сиськи у вас у всех одинаковые! – И прежде чем я успела рот открыть, добавил: – А будешь рыпаться, доиграешься до полного досмотра. Знаешь, что это такое?

Нет, и явно не хочу знать. Впрочем, на самом деле стражник не ждал моего ответа.

– Парней позову, чтобы раздеть помогли, и все, что на тебе было, перетрясу, а потом между ног загляну.

Я застыла, не в силах поверить, что это происходит со мной.

– Вот так-то лучше, – проворчал он. – Протащишь в камеру шило да пырнешь кого, а кто отвечать будет? Скажут, Бен недоглядел. Так что стой смирно, девка, не нарывайся. Телеса мне твои ни к чему, но работа есть работа.

Меня затрясло, закружилась голова. Стражник наконец перестал меня ощупывать и выпихнул в коридор, где два новых надзирателя снова повели куда-то. Коридор, лестница вверх, еще коридор с рядами железных дверей. По команде я встала лицом к стенке, проскрежетал засов, меня втолкнули в дверь, и она захлопнулась.

В нос ударил запах давно не мытых тел, аж слезы на глаза навернулись. Стараясь дышать как можно реже, я огляделась. Прямо напротив двери светлело окно, перечеркнутое решеткой, два женских силуэта на его фоне казались черными. Под окном – нары вдоль всей стены, одни на всех.

Я сморгнула, привыкая к освещению, наконец разглядела остальных «постоялиц». Шесть женщин, все старше меня, хотя может, они только выглядели старше. Одежда на всех выцветшая, заношенная, словно прошедшая сквозь несколько рук. Наверное, так оно и было. Господа часто дарят старую одежду слугам, те потом отдают ее бедным, и дальше… Вон то платье с вытканными цветами когда-то было нарядным, сейчас же – выцветшее, в пятнах. Волосы у всех немытые, у некоторых и нечесаные. Неужели я стану такой же за время пребывания в тюрьме?

Стану. Немытое тело пахнет не розами, и я ничем не отличаюсь от других. Меня замутило.

– Какую цацу к нам привели, – женщина в платье в цветочек сползла к краю нар, разглядывая меня. Остальные тоже зашевелились, задвигались, рассаживаясь и занимая все свободное место. Не знаю, чего они ждали – то ли что я начну упрашивать дать мне возможность устроиться на нарах, то ли что сяду на пол. Я отошла от двери на шаг, замерла, прижимая к груди сумку с вещами. Надо было подумать, что-то сказать, попробовать найти с этими женщинами общий язык – кто знает, сколько я тут пробуду – но ни одной мысли в голове не было, лишь отчаяние.

У меня нет родных, чтобы похлопотать. Только однокурсники, Оливия и Родерик. Станут ли они напрягаться, или покачают головой и забудут о моем существовании?

– Да еще и в штанах, – поддакнула «цветочку» ее соседка. – Что-то я среди наших такую не помню.

– Не похожа она на уличную, и что в облаву попала, непохоже. Поди из дорогого борделя, – фыркнула третья. – За что тебя, клиента обчистила?

– Ни за что, – огрызнулась я.

Женщины заржали.

– Ну да, все мы тут ни за что, – отсмеявшись, сказала «цветочек». Склонила набок голову, разглядывая меня. – Ишь, чистенькая. Думает, она тут лучше нас. Слышьте, девчонки, эта невинная овечка считает, что лучше нас!

Снова смех. Я стиснула зубы. Молчать. Не нарываться. Да, у меня есть магия, и я раскидаю жриц любви за пару мгновений, но что дальше? Невозможно быть все время начеку, невозможно никогда не есть и не спать, рано или поздно меня достанут, и никакая магия не спасет.

– И одежка хорошая, – вторая, зайдя сбоку, бесцеремонно пощупала полу моего кителя. – Поди и в сумке что хорошее есть.

Я отступила, уперлась лопатками в дверь, что есть силы сжимая сумку.

– Дай сюда по-хорошему, – велела «цветочек». – Ты себе еще купишь.

Я покачала головой.

– Лучше не лезь.

– Не нарывайся, детка. Нас много, ты одна.

Да, их много, а я одна. Но мои вещи уже перетряхнули грязными руками. Хватит.

– Лучше не лезь, – повторила я. Надежда решить дело миром таяла, но я должна была попытаться. – Там нет ничего ценного.

– Может, для знатнючьей подстилки и нет ничего ценного, а мы – девушки неприхотливые, нам все сгодится, – подошла ко мне ближе третья. Резким рывком вцепилась в сумку, дернула. Затрещала ткань.

Единственная моя память о матери.

Я выпустила свою вещь и безо всякой магии двинула в нос «цветочку», что стояла ближе всех. Она, вскрикнув, отшатнулась. Не дожидаясь, пока опомнятся она и остальные, я ударила в живот ту, что отобрала у меня сумку, выхватила ее из ослабевших пальцев, закинув лямку себе на плечо. Третья сама шарахнулась от меня, и я не стала ее бить, но с нар соскочили еще трое, да и «цветочек», опомнившись, размахнулась.

Я выставила щит. Вязкий, самый простой. Кулак «цветочка» влетел в него и застрял, не коснувшись меня. Она дернулась раз-другой и заверещала. Ее вопль подхватили остальные. Перекричать их не стоило и пытаться, и я выпустила магию.

«Цветочек», потеряв равновесие, плюхнулась на пол. Зря я надеялась, что освободившись, она заткнется – вопли стали еще громче. В следующий миг я поняла, что она смотрит уже не на меня, а за мою спину, но прежде, чем успела развернуться, мне прилетело по затылку.

Искры посыпались из глаз, за первым ударом последовал второй – поперек лопаток – и еще один, по плечу. Я развернулась, вскинула руки, закрываясь, но от очередного удара дубинкой кисть повисла плетью, а следующий – в висок – просто свалил меня на пол.

Меня подхватили, куда-то поволокли. В голове звенело, перед глазами плыло, и никак не получалось встать на ноги – впрочем, способна ли я идти, явно не интересовало никого. Снова проскрежетала дверь, меня втолкнули в какую-то темную каморку. Силуэт стражника заслонил свет.

– Принес?

– Да.

Что-то холодное коснулось шеи. Щелчок! Я закричала – показалось, будто череп распирает изнутри, выдавливая наружу глаза, барабанные перепонки. На какое-то время перестало существовать все, кроме боли. Но, похоже, длилось это недолго, потому что, когда я снова смогла слышать и видеть, дверь еще не захлопнулась.

– Почему сразу блокатор не надели?

– Быдло, кто ж знал?

Я нервно хихикнула – в самом деле, кто ж знал, что у студентки боевого факультета окажется магия. Задохнулась от тычка торцом палки в грудь, свернулась на полу.

– Ничего, посидишь в карцере – успокоишься, – сказал тот же голос, что спрашивал, почему не надели блокатор.

Захлопнулась дверь, оставив меня в полной темноте.

Встать удалось не сразу – болело все тело. Но подниматься пришлось – каменный пол был ледяным. Кое-как выпрямившись, я повертела головой туда-сюда, поднесла к лицу ладонь с растопыренными пальцами. Тьма не изменилась, как будто света здесь вовсе не было. Шагнула, выставив перед собой руки, и взвизгнула, когда пальцы коснулись ледяной склизкой стены. Отодвинулась чуть в сторону – стена, такая же мерзкая на ощупь.

Меня затрясло. Я обхватила руками плечи, съежилась на корточках. Согреться не вышло. Сырой камень тянул из меня тепло, кажется, вместе с жизнью. Я всхлипнула, ткнувшись лбом в колени.

Может быть, это просто кошмар с перепоя? Может, я проснусь?

Но все было слишком реальным для сна. Болело тело – будто на нем живого места не осталось, онемели ноги от сидения на корточках, а когда я попыталась встать, это оказалось так больно, что слезы полились градом. Нет, это не сон. Все по-настоящему. Я одна в промозглой темноте. Без магии.

Может быть, еще есть надежда? Может, Оливия расскажет госпоже Кассии, а та попросит мужа? Может быть, у Родерика найдутся влиятельные знакомые, если он захочет за меня заступиться.

Может быть. Нужно просто подождать, и я ждала. То опускалась на корточки, то снова поднималась, пыталась прыгать, чтобы не замерзнуть. Понять, как быстро течет время в кромешной мгле, было невозможно, зато силы утекали слишком скоро. И когда иссякли они, пропала и надежда.

Оливия не поверила мне, а Родерик… кто я ему? Просто очередная смазливая девчонка.

В ледяной темноте я осталась одна.

Глава 3

Родерик

«Вставай! Вставай, человек!»

Родерик, застонав, натянул на голову одеяло, хоть и знал, что не поможет. Никому еще не удавалось скрыться под одеялом от собственного сна.

Ему снова снился Сайфер. Когда-то дракон появлялся в его снах часто, каждый раз бередя рану от потери. Потом перестал, но в последние недели сны вернулись и стали совсем другими.

Он никогда не видел Сайфера со стороны – трудно увидеть того, чьими глазами смотришь и на чьих крыльях летишь. И в тех, первых снах, он был в драконьем теле. А сейчас разум, точно издеваясь, подсовывал вид со стороны. Вид на статую дракона. Искусно сделанную, почти настоящую, но все же статую. Родерик прекрасно понимал, что его уверенность, будто эта скульптура —Сайфер, тоже просто навеяна сном. И однако в душе, там, где после ухода дракона никак не хотела заживать черная дыра, начинало ныть.

Мало того, рядом с драконом всегда была Нори. Когда задумчивая, когда веселая; то дремала, свернувшись клубочком под огромным боком, точно котенок, то о чем-то оживленно рассказывала. Там, во сне, Родерик многое бы отдал, чтобы услышать разговор, а не его отголоски. Проснувшись, он понимал, что и это было лишь грезой, порождением его разума, не желающего расставаться с девушкой ни ночью, ни днем.