- -
- 100%
- +
Жолт подул на ее волосы.
– Ольга меня спросила: ты и в самом деле счастливая?
– Какая Ольга?
– Ты не знаешь ее. Одна девчонка с собакой.
– С собакой?
– Ага. Послушай, Беа, я буду натаскивать Зебулона,
– Ладно, – согласилась Беата. – Но сейчас его надо вывести… Я…
– Вечно ты его тащишь! Все, наверное, покатываются со смеху.
– А вот и нет. Всем как раз очень нравится. Зебулон ведь красавчик. Можно мне его вывести?
– Веди. И будь счастлива.
– А я и счастлива, – сказала Беата.
– Тебе дали хорошее имя. А мое вот совсем ничего не означает.
– Означает.
– Что?
– Тебя. Оно означает тебя, – сияя, сказала девочка.
– Глупости, – уныло обронил Жолт, прижимая руку к задергавшемуся желудку.
– У тебя совсем белое лицо, – с тревогой сказала Беата.
– А каким оно должно быть? Черным, что ли?
Жолт скрипнул стиснутыми зубами, и сквозь них просочился странно тоненький свистящий звук. Он ненавидел, когда его страдания моментально отражались на физиономии.
– Ляг, Жоли! Магда звонила в школу и сказала, что ты болен.
– Значит, я болен официально? Любопытно! Весьма! – сказал Жолт.
– Конечно, официально.
– Слушай, Беа, сейчас я официально лягу в постель и официально засну. Все в официальном порядке. Ты согласна?
– Согласна. Все же знают, что ты заболел. Бедненький мой!
– Чаю притащишь?
Беата бросилась в кухню. А щенок стоял в двери, нюхал воздух и не осмеливался войти.
Голова кружилась, и Жолт, шатаясь, едва добрел до тахты.
Он проспал часов пять. Снились ему всякие ужасы и кошмары, но запомнился всего один сон.
– Вот и папа ошибся. На пять минут, – сказал Жолт, проснувшись и вспомнив сон, и как-то безрадостно усмехнулся.
Позднее, когда у него развилась та болезнь, он рассказал этот сон врачу.
*
Доктор Керекеш прошел две остановки пешком. Воздух на улице был тускло-синий и душный, перемешанный с дымом и плотными испарениями бензина. Прогулка не освежила Керекеша. Было ощущение, что воздух давит, прижимает его к асфальту. Он шел ссутулившись, внутренне напряженный, и ему страшно хотелось, чтоб причиной его безграничной усталости был только смог[5]. И он поддался этой утешающей мысли. Смог! Дома горячий душ, несколько шагов по овеянному прохладой саду, и действие смога кончится.
День у Керекеша выдался небывало тяжелый. Неожиданно умер его больной, и Керекеш не мог забыть детскую улыбку под аккуратно причесанными желтовато-белыми усами покойного – он ушел из жизни, не ожидая прихода смерти. Дядя Иван был сосед Керекеша и умер, как говорится, у него на руках. Никому нет дела, что за жизнь старика врачи боролись в течение двух недель и, когда его почти выходили, вдруг отказало сердце. Переполох, волнение: в одной игле для инъекций обнаружен засохший тромб. Потом выяснилось, что в этот раз дяде Ивану инъекций не делали. Утром, после вскрытия, все станет ясно… Да, утром станет известно больше.
Керекеш с горечью усмехнулся. Ему, врачу, что-то станет известно. А старого Ивана ждет последнее пристанище – земля.
И вот в самый разгар треволнений и суматохи, часов, должно быть, в одиннадцать, раздался звонок из школы. «Хенрик Бактаи для Жолта товарищ неподходящий», – сказала по телефону директор. «Разумеется», – сказал Керекеш, стараясь припомнить, кто такой Хенрик Бактаи. Тогда директор заверила, что роль Жолта в этой истории уже выяснилась, в кражах он не участвовал, однако не повредит, если отец с ним побеседует. Просто так, вообще, о его друзьях. Вот и прекрасно, что просто так, вообще. Он, Керекеш, побеседует с Жолтом о его друзьях грабителях вообще. И еще кой о чем говорила директор, в частности о торжественном вечере, когда все стояли, а Жолт…
С Керекешем поздоровался пожилой сосед, переводчик Янош Бор. Обычно они обменивались мнениями о погоде, но именно сейчас, сияя улыбкой неведения, Бор обрушил на Керекеша самый неприятный для него вопрос:
– Скажите, доктор, как чувствует себя Иван? Ему стало лучше?
– К сожалению, дядя Янош… – Керекеш не договорил.
– Неужто? – спросил старик Бор.
Он стащил с головы шляпу, но по инерции продолжал улыбаться.
– Он умер, – лаконично ответил Керекеш, вежливо поклонился и проскочил в ворота.
На садовой дорожке ему подвернулся экс-почтальон с видом знающим и удрученным. Нынче все любопытные словно бы сговорились бить Керекеша по самым больным местам.
– По дошедшим до меня слухам, господин главный врач, – сказал Липтак, – Иван, как говорится, отправился к праотцам.
– Да, – сказал Керекеш и, волей-неволей остановившись, мысленно поставил почтальону диагноз: цирроз печени.
– А вы, доктор, про это не думайте.
– Как прикажете вас понять?
– Предначертано это было, так я понимаю.
– Вот как?
– Литр чистого алкоголя, господин главный врач, никогда, можно сказать, не приносил пользы здоровью. Не укреплял, так сказать. Я тоже пью, но не…
– Господин Липтак, точно еще ничего не известно. Во всяком случае, алкоголь не явился непосредственной причиной…
– Нет?
– Нет.
– В той пузатой бутылке был метиловый спирт. Притащил он его с работы. Я что знаю, то знаю. Иван, мир праху его, был натуральный перегонный куб.
Керекеш понуро молчал.
– Все одно он сыграл бы в ящик. Раньше ли, позже, все одно бы сыграл, – рассуждал почтальон.
– Почему вы мне это говорите? – вдруг рассердился Керекеш.
– Да-да, господин главный врач, – с хитровато-покорной ухмылкой сказал Липтак. – Хорошему врачу говорить про это оплошка, потому как надежа есть завсегда. Разве не так?
Керекеш молча обошел болтливого старика и взбежал вверх по лестнице.
– Приятного аппетита вам к ужину! – крикнул вслед ему Липтак.
Магда поцеловала мужа, заметила его подернутые тенью глаза и вытянутое лицо, но сказать об этом вслух поостереглась. Ей хотелось поднять его настроение доброй вестью.
– Жолту немного лучше, – вполголоса сообщила она, так как дверь столовой была открыта.
– Ты хочешь сказать, что он протрезвился?
– Нет худа без добра, Тамаш. Ведь против алкоголя взбунтовался весь его организм, сама природа замучила мальчика. Мне кажется, он и сам уже сделал соответствующий вывод.
Керекеш отмахнулся.
А чуть позже, несмотря на всю свою осмотрительность, Магда все-таки ступила на мину.
– Как твой коматозный больной? Дядя Иван?
Керекеш в изнеможении рухнул на стул. Напротив сидела Беата и голодными глазами смотрела на сандвичи, Жолт потирал бледную физиономию, а Тибор улыбался неизвестно чему.
Керекеш бросил на жену мрачный, предостерегающий взгляд и кратко ответил:
– Экзитировал.
Жолт поднял голову.
– Экзитировал? – переспросил он фальцетом.
Керекеш положил сандвич, налил вина и выпил.
– Ты его знал? – спросил он Жолта.
– Да так… – неопределенно ответил Жолт.
И вспомнил, как однажды старик Иван, копавшийся возле изгороди, глотнул палинку прямо из бутылки, а он, Жолт, подошел к проволочной ограде и прочел ему идиотское двустишие, которое сочинил Дани: «Чего жаждет бедняга Иван? Выпить он жаждет водки и пива». Старик страшно тогда рассердился. Сейчас бы это двустишие прозвучало так: «Экзитировал бедняга Иван, не надо ему ни водки, ни пива». Жолту вдруг страшно захотелось узнать, как происходит экзитус.
Он взглянул на Беату. Ее гладкое личико не выражало вопроса. К слову «экзитус», как и к другим иноязычным словам, она была вообще равнодушна. А сейчас ее интересовали только сандвичи. Вот что значит быть Беатой, то есть счастливой.
Ужинали без аппетита. Жолт жевал сухую галету, запивая ее минеральной водой, и делал вид, будто ест с удовольствием. Тибор не очень разборчиво бормотал, говоря о себе во множественном числе.
– Посолим сыр! – едва слышно приговаривал он. – Снимем кожицу! Выпьем не торопясь за наше здоровье! Вино прекрасное. Еще стаканчик… Вот так. М-м-м, вот это букет!
Жолт чувствовал, что к сандвичам с ветчиной Магда-два подсовывает отцу сюжеты успокоительного характера. В лаборатории с непроизносимым названием, где работала Магда и где изобретали какой-то новый неоновый светильник, сотрудники приступили к весьма обнадеживающему эксперименту. Отец слушал, одобрительно кивал, словно его и в самом деле интересовали эти события.
– Обнадеживающему? – переспросил он.
Жолт набил рот галетой и незаметно ощупал желудок. Потом выпил минеральной воды. На минуту ему полегчало. Тогда он украдкой взглянул на отца – на лице его уже был написан вопрос: «Почему ты напился, Жолт?» Печальнее всего было то, что этого Жолт не знал и сам.
Дрожа от нетерпения, он норовил выйти из-за стола и улизнуть.
– Останься! – окликнул его Керекеш. – Подойди ко мне!
Жолт вскочил и стал перед отцом; складки на лбу Керекеша прорезались глубже, глаза потемнели.
Он оттянул пальцем нижнее веко Жолта.
– Тебе может сделаться хуже. Прими две таблетки энтеросептола.
– Такие серые шарики? – спросил Жолт, принуждая себя быть приветливым.
– Завтра чай и сухари. И пока побудешь дома.
– Хорошо.
– Кстати, кто такой Хенрик?
– Да мальчишка один, альбинос.
– Альбинос?
– У него совсем белые волосы.
– Ладно, ложись спать!
Жолту не верилось, что допрос окончен. Вновь вырвался у него странный тоненький свист, и, не оглянувшись, он вышел в соседнюю комнату. Одна половина комнаты, отгороженная ширмой, принадлежала ему, а другая, обставленная детской мебелью с зеленой обивкой, – Беате.
Жолт вынул из ящика постельные принадлежности. Он очень спешил, как будто его подгоняли, и все-таки лечь не успел; только-только он влез в пижаму, как дверь тихонько открылась и, потирая подбородок, вошел отец.
– В общем, он альбинос? – спросил Керекеш.
– Да.
– Суть, стало быть, в том, что он альбинос и лишь между делом вор.
Жолт молчал. Комната перед его глазами тихонько кружилась, и он старался держаться прямо. Ему казалось, что в этот раз отец будет краток: в глазах его светилась тихая грусть, не соответствующая произносимым словам. Без пиджака его худые плечи казались насильно выпрямленными.
– Будь тебе, скажем, лет восемь, я бы, пожалуй, понял, зачем ты крадешь в магазине гирю. Желание восьмилетнего мальчугана выкинуть этакий трюк как-то объяснить еще можно. Что ты украл еще?
– Шнурки.
– Шнурки?
– Я их вытянул из туфель кассирши.
– Понятно. Экстраординарная ловкость.
– Ох! – простонал Жолт, подавляя позыв к рвоте.
– Тебе кажется, что ты невесть какой ухарь.
Конечно, от этой истории осадок у Жолта был самый скверный. «Надо молчать», – внушал себе Жолт. Тошнить его стало чуть меньше, и тут же ему захотелось понять странное безразличие на сером лице отца.
– Так вот, – сказал Керекеш, – ставлю тебя в известность, что ты не ухарь. Смешно. Твой альбинос вел себя, как истинный рыцарь: он решительно отрицал твое участие в краже. Итак, ты считаешь, что ты действительно ухарь?
– Нет.
– Зачем же ты украл шнурки?
– Просто так. Из спортивного интереса.
Керекеш говорил задумчиво, почти закрыв глаза:
– Во всех твоих делах и поступках нет ни малейшего равновесия. Допустим, ты стал бы победителем олимпиады по математике или по биологии, тогда бы еще стоило поразмыслить, на кой черт тебе понадобились эти шнурки. Но у тебя ведь по математике двойка. Или я ошибаюсь?
– Да.
– Значит, ты вовсе не ухарь. Ни в чем ты не ухарь. Мне бы очень хотелось, чтоб ты им был. Но ты не ухарь.
– А я совсем не хочу им быть…
– Ты себя утешаешь, Жолт?
– Нет.
– Да, Жолт, да.
У Жолта не осталось времени сказать еще одно упрямое «нет», потому что в горле у него что-то набухло, что-то похожее на ком ваты, отчего дыхание стало короче и воздух в легкие, казалось, проникает с трудом. «Его, наверное, поглощает запах алкогольного перегара», – подумал Жолт… Желание разгадать странное безразличие на лице отца не проходило. И вдруг его осенило: «Папе ведь тоже несладко, вот он и отыгрывается на мне. Ему бы тоже очень хотелось, чтобы дядя Иван, веселый, смеющийся, вернулся из больницы домой, все ведь знают, что он лежал в его отделении. А старик не подумал и свалял дурака, то есть умер, и приходится сейчас говорить, что он экзитировал! Просто экзитировал, и все тут. Слово такое же, как черпая глянцевая клеенка, которой покрывают покойников».
Жолт поспешил отвернуться. Отец пристально из-под опущенных век смотрел ему прямо в лицо, и Жолт уже готов был поверить, что мысли его угаданы. Но отец только спросил:
– У тебя кружится голова?
– Нет, – твердо ответил Жолт.
– Ты думаешь, я не вижу, как тебе тягостно, когда я с тобой разговариваю? Ничего удивительного. Годы идут, а я только и делаю, что перечисляю твои сумасбродства и пытаюсь в них разобраться. Приятного для меня мало. Ну ладно, ложись и спокойно спи.
Жолт не шевельнулся, не издал ни звука. Он испытывал даже известное облегчение, когда отец начинал своп бесконечные нравоучения; тут надо было лишь слушать, как он старается разобраться в побуждениях сына, дает им свое, любопытное, толкование, а в конце концов заявляет, что все поступки Жолта, в общем-то, «непонятны» и «инфантильны». Жолт не слишком ошибся и в этот раз, потому что Керекеш снова наговорил кучу мудрых и вполне обоснованных вещей, стремясь объяснить, почему они вчера у Хенрика напились; он говорил о слепом подражании взрослым и поразительной силе алкоголя, а также о том, что Жолт, напиваясь пьяным, просто хотел похвастать перед девчонками и думал, что все они лопнут от зависти. Любая девчонка, продолжал отец, способна нагородить про себя с три короба самой невероятной лжи – ну, скажем, что ей вспороли живот, – но у нее вполне хватит здравого смысла не вспарывать для правдоподобия свой живот. Жолт слабым смешком сопровождал оживленную жестикуляцию отца и изредка согласно кивал. Напоследок Керекеш выразил надежду, что Жолту теперь все понятно. Затем он перешел к жалобе директора и спросил, почему Жолт на школьном празднике уселся на стул, в то время как вся школа стояла.
– Там был всего один стул, – нерешительно сказал Жолт.
Тогда Керекеш откровенно сообщил Жолту свое мнение: мотивировка поступка так же глупа, как и сам поступок, но его это нисколько не удивляет, ибо Жолт совершенно не способен постичь определенные человеческие отношения. В данном случае он возомнил, очевидно, что стул поставили специально для того, чтоб он, Жолт Керекеш, мог отдохнуть. То была, разумеется, единственная цель, с которой стул был поставлен.
Керекеш был в ударе, он оседлал своего конька, и это усыпило бдительность Жолта: мысленно развлекаясь, он дополнил картину школьного праздника некоторыми деталями. Самым забавным был момент, когда Жока Боднар, читая стихи, вдруг запнулась. «Всю неделю я думаю только о маме», – сказала Жока Боднар, потом повторила, потом замолчала и в конце концов разревелась. Тогда ее усадили на его стул и начали утешать: дескать, все это чепуха и может случиться с каждым. Потом Жоке дали шоколадку, и, пока произносилась торжественная речь, Жока весело жевала шоколад. А папа не понимает элементарных вещей: смеяться нравится всем, а маршировать или стоять навытяжку – удовольствия никакого. Стул же для того и придуман, чтоб на нем сидеть.
Беседа, казалось, вот-вот закончится, как обычно. И тут по непонятной причине отец неожиданно пришел в ярость. Из-за чего? Из-за реплики Жолта, что Йокаи читать он не будет.
– Нет? А почему?
Вот тут-то Жолт и совершил роковую ошибку. Подавив судорожный позыв к кашлю, он с трудом выдавил:
– Йокаи меня не интересует.
– Прекрасно, – холодно, с расстановкой произнес Керекеш. – Однако я должен сказать тебе, Жолт, что вообще ты не ухарь. И нет никакой надежды, что ты им когда-нибудь станешь. В настоящую минуту ты просто гаденький хулиган! И эти украденные шнурки отнюдь не делают тебя ухарем. Умойся, Жолт, и ложись спать.
Отец вышел, а Жолт бросился в ванную и изверг из себя сухари и чай.
*
Лежа на тахте, Магда читала. Махнув приветственно Керекешу рукой, она сказала:
– Я хочу тебя кое о чем спросить.
Керекеш рассеянно взъерошил ее черные, коротко стриженные волосы.
– Читай.
Магда засмеялась. Она знала, что дочитать книгу сегодня ей не удастся: сегодня Керекеш не в ладу сам с собой и, безусловно, ему нужен арбитр. Вот он, уже уйдя в свои мысли, бесцельно передвигает на столе блокноты и книги, потом направляется к двери, как будто хочет уйти, но неожиданно поворачивает назад, и глаза его начинают слегка косить.
– По-моему, здесь немыслимый беспорядок, – сказал Керекеш.
– Да, – согласилась Магда.
– Не понимаю, почему тренировочный костюм и грязные носки мальчика валяются в кресле. И почему свисает антенна приемника. Она болтается так по меньшей мере недели две. Жолт обещал ее сделать. Обещания Жолта… У меня, очевидно, бред.
Неожиданно из холла ворвался Тибор:
– Я запретил ему трогать приемник! Правда, милая, мы ему запретили?
– Правда, – сказала Магда, переворачивая страницу.
– Ты сегодня, надеюсь, гулял? – обратился Керекеш к брату.
– Разумеется, – сказал Тибор.
– Сколько? – с пристрастием допрашивал Керекеш.
– До церкви на площади Пашарет, потом дальше, до самого ада. Тебе не попадалась сегодняшняя газета?
– Ты гулял недостаточно. Очень мало. Если ты будешь торчать в квартире и к тому же лежать, тебе снова не миновать пневмонии.
– Я сгребал в саду опавшие листья. А завтра пойду на могилу к Тэрике. Ее надо расчистить. Доброй вам ночи, милые, – пролепетал Тибор смущенно, так как вспомнил, что листья сгребать он так и не кончил.
– Вот газета. Спокойной ночи!
Керекеш продолжал прокладывать дорогу от двери к столу и обратно.
– Сейчас, – сказала Магда. – Еще полстраницы.
– Читай, не спеши.
Магда снова коротко засмеялась и захлопнула книгу.
– Мы забыли про щенка, – сказал Керекеш.
– Его перед сном выводила Беата.
– Конечно, Беата.
Глаза Керекеша на мгновение блеснули.
– Я тебя слушаю, – садясь и закуривая, сказала Магда.
Керекеш слабо улыбнулся и присел на тахту.
– Что-то во мне подошло к концу.
– Твое терпение?
– Нет. Раздумья.
– Но раздумьям никогда не бывает конца.
– Я имею в виду Жолта.
– Разумеется. Ты думал достаточно громко, из детской было отчетливо слышно. Это был монолог. Мальчик и не пытался бить по мячу.
– Нет, конечно. Но сейчас и это мне уже безразлично. Тысячу раз я старался вызвать Жолта на откровенность… Минутку, позволь мне закончить. Ты утверждаешь, что Жолт всего лишь отбивает мне мяч. В действительности же он от мяча уходит и заставляет меня играть в одиночку. Но почему? Можешь ты мне сказать?
– Из-за его положения…
– Понятно. Я согласен, что мы сталкиваемся с ним в положениях противоборствующих. После побега, после драки мы обсуждаем его непонятную жестокость, его грубость, жалобы учителей на неуспеваемость, на угрозу провала, на проказы et cetera[6] . Положения эти создал не я. Ты собираешься возразить?
– Собираюсь. Но то, что я хочу сказать, сформулировать трудно. Послушай. Ты ему заявляешь, что он ошибается, причисляя себя к категории ухарей. Ты ему заявляешь, что он вовсе не ухарь. Что же он отвечает? «Нет, конечно, и быть им не желаю». Будь скромен, мой мальчик, – это ты ему говоришь, – читай Йокаи, и чтоб тебя не было ни видно, ни слышно. На это он отвечает: согласен, но Йокаи мне не интересен. Тебе не кажется это странным?
– Что ты усмотрела здесь странного?
– Его искренность. Разве ты ее не заметил?
– Так ты полагаешь, что он искренен? Что он действительно не хочет казаться кем-то?
– В разговоре с тобой – нет. В разговоре с тобой больше всего ему хочется превратиться в ничто. В известном смысле это и происходит.
– Это ты говоришь серьезно?
– Совершенно серьезно. Сегодня утром он спрашивал Тибора, какова его, Жолта, стоимость. Стоит ли он столько, сколько, к примеру, лошадь.
– Лошадь? Почему именно лошадь?
– Не знаю. И это ли важно?
– Итак, он спрашивает у Тибора, какова его стоимость,
– Да. Спрашивать об этом тебя по меньшей мере бессмысленно: ты и без всяких его вопросов прямо врубаешь ему в сознание, что он гаденький хулиган.
– Ты считаешь, что я неправ, Магда?
Магда долго и молча гасила сигарету.
– У мальчика появилась странная привычка. Этот его тоненький свист. Ты заметил?
– Еще бы! Свист означает, что он сыт наставлениями по горло или чтоб я убирался восвояси. В общем, нечто подобное.
– Уверен ли ты, что свист означает именно это?
– Да, уверен. У него уже вошло в привычку выказывать мне таким образом свое уважение. А между тем его ответы и аргументы такого сорта, словно он дебил.
– Какие же аргументы?
– Никаких. «Кто такой Хенрик?» – «Альбинос». – «Почему ты уселся?» – «Потому что был стул». Вот его аргументы. Какие тут аргументы? Скажи!
– Дурацкие, если это тебе желательно слышать.
– Вот видишь! Только этим и можно его оправдать. И вот почему моим раздумьям настал конец… Доказать, что он не мой генотип, – детская забава, и только.
– А чей? Его матери?
– В чем дело? Прежде и ты не подвергала сомнениям…
– Потому что видела, что ты вбил себе это в голову.
– Разве это не правда?
– Возможно, и правда. Но Жолт тебе говорит невероятные глупости вовсе не оттого, что похож на мать.
– Стало быть, нет, – с холодком сказал Керекеш. – Я всегда готов признать свои заблуждения.
– Не сердись, Тамаш, – в нерешительности сказала Магда.
Керекеш весь как-то сжался.
– Господи, – сказал он, – оказывается, ты знаешь тайну! Так открой эту тайну мне. Скажи, почему мальчик корчит из себя невесть кого?
– Потому что боится. Тебя.
– Вот оно! Так я и знал. И мог бы все это описать заранее. – Керекеш воздел руки и с вымученно-насмешливой улыбкой запротестовал: – Нет, нет! Оставим. Слишком это сложно, не правда ли?
– Факт остается фактом: Жолт разыгрывает… перед тобой идиота.
– Это, бесспорно, очень выгодная позиция.
– Да?
– Он вынуждает меня к объяснениям. Он заставляет меня размышлять, без конца размышлять! Мне, естественно, полагается понимать, почему мой сын пьет водку. И вот, когда это становится мне понятным, что же я обнаруживаю? Примитивную манию величия, вульгарное фанфаронство…
– Таково твое объяснение?
– Он же помалкивает, а в душе надо мной смеется.
– Он не помалкивает. Мне он рассказывал, что чувствовал себя больным, искалеченным, что у него будто бы взорвался желудок и что-то в этом роде еще. Он страшно боялся умереть.
– Вот как… А мне он этого не сказал.
– У меня создалось впечатление, что ему хотелось заглянуть еще в один микроскоп. Узнать, что творит алкоголь.
– Ясно. Однажды он спрыгнет с пятого этажа, чтоб узнать ощущение во время полета. Совершенно нечаянно он может столкнуть и Беату.
– Беда в том, что ты усматриваешь во всем некую злую волю.
– Я не верю тебе, Магда.
– Ладно. Продолжать я не буду. По логике вещей ты веришь только себе. Ты разочарован в сыне и не можешь его терпеть.
– Какая редкая проницательность! Я именно тот человек, который затыкает ребенку рот, ставит его в угол, применяет физическое воздействие et cetera! Из мальчика вырвалось что-то чудовищное, а я не в силах с этим справиться. Какой-то наследственный порок… Мальчик недостаточно жизнестоек и старается компенсировать это любой дурацкой выходкой. Он ведь даже не умеет трудиться! Если бы он хоть сносно, на четверки, учился, тогда имело бы смысл поразмыслить над прочими его странностями. Но что бы там ни было, ответственность за все несу я. Ошибка совершена была значительно раньше: с тех пор как он появился на свет, все мои помыслы направлены были к тому, чтобы сын мой стал творцом, созидателем. Человеком, способным воспринять и осмыслить не только свое личное положение, но и… Словом, я полагал совершенно естественным, что мой сын будет интеллигентом и даже больше. Ты понимаешь? Я непростительно, страшно ошибся! Будь внимательна, Магда: когда я ставлю себе целью в будущем году определить Жолта в гимназию, все делается сомнительным, даже угрожающим. Он же провалится как миленький. Но лишь только я ставлю иную цель – ремесленное училище, – все сразу же упрощается. Жолт будет квалифицированным рабочим. Вот и все!
– Этим, очевидно, и завершается ход твоих мыслей, – сказала задумчиво Магда.
– Да. А как ты считаешь?
– Я считаю это сверхчестным.
– Как?
– Это так честно, что кажется совершенно неправдоподобным.