Второе рождение Жолта Керекеша

Глава VI

ЗАИКАНИЕ

Ждали, должно быть, чуда. В июне, во всяком случае, еще была надежда, что Жолт не провалится ни по одному предмету. Члены семьи доктора Керекеша, недостаточно информированные, радовались заранее. Беата сияла.

– Дядя Тиби, – говорила она, – у Жолти не будет ни единого колышка!

– Колышка? Какого колышка? – слегка пошатываясь, спрашивал Тибор. – Что ты меня, кузнечик, разыгрываешь?

– Это значит, – пояснил «кузнечик», – что Жолт перейдет, не провалится.

– Неужели? Это прекрасно! А с какой стати ему проваливаться? Он ведь умница, он же бесценный мальчик! Мой племянник!

– Но он, бедненький, очень долго болел.

– Да, я слышал, что какой-то хулиган его напоил.

– Так это же было давно!

Жолт, бледный как мел, слушал разговор Тибора и Беаты. На его застывшем, казалось, даже сонном лице неестественно резко темнели густые брови и синеватая черточка пробивающихся усов. Время от времени он делал нервные глотательные движения, очень быстро, одно за другим, и его худенькая шея вздрагивала.

– Иди, Жоли, поешь!

– Я провалился, – сказал Жолт едва слышно.

И глаза его потухли.

– Да? – с ужасом спросила Беата. – Нет, это неправда. Магда же узнавала. Ты сочиняешь, Жоли. Ты просто шутишь. Чтоб меня посмешить. Правда?

– Можно и посмеяться, – сказал Жолт угрюмо.

– Но я не смеюсь, ведь нет ничего смешного, если ты не смог перебраться через эту… как ее… из колов ограду.

– Через частокол, – поправил Жолт.

– Но ведь это неправда? – с пылающим лицом, растерянно, умоляюще говорила Беата.

– Правда. Я провалился. Зато папа… папа не провалился.

Беата вертела головой, склоняя ее то вправо, то влево и пытаясь увидеть на мрачном лице Жолта хотя бы проблеск надежды.

– Папа никогда не провалится… ему же не ставят отметок, – наконец сказала она.

Уголки губ у Жолта опустились, челюсти словно налились свинцом. Стиснув зубы, он мысленно произнес злые стишки: «Экзитировал старый Иван, и не надо ему ни водки, ни пива».

Не выдержав внутреннего напряжения, он пропел вслух:

– Рам-тарам-тарам-тарам, рам-тарам-тарам-там-там!

– Почему ты поешь? – проворчал Тибор. – Только безумцы поют во время еды.

– Ошибаешься, Тиборенко. Сейчас я ведь только пою. Я люблю петь. Трам-тара-рам…

– Что ж ты тогда глотаешь? Во рту у тебя ничего нет, а ты все время глотаешь…

– Но ведь это неправда, да? – упрямо настаивала Беата. – Я же знаю, что ты меня просто разыгрываешь.

Жолт молча вышел из кухни, не слушая бормотания Тибора и не глядя на озадаченное лицо Беаты. Он бросил в портфель несколько книг, с усталым видом опустился на стул и по гладкому полированному столу стал щелчками гонять брючную пуговицу.

В поведении его, впрочем, не было ничего загадочного. Просто не произошло никакого чуда. За время долгой, шестинедельной болезни, состоящей из отвращения, тоски и тревожных снов, когда в этих снах перемежались геометрические фигуры – красные кубы и усеченные пирамиды, – ничего не изменилось. У доски он, как прежде, неловко переминался с ноги на ногу и, скрипя мелом, неотрывно смотрел на свои побелевшие пальцы и на меловую пыль, которая в солнечном луче становилась золотистой. С тригонометрией тоже не ладилось; знания его в этой области были совсем невесомы, и учительница, закусив губу, просто сажала его на место.

Пока он болел желтухой, в доме была тишина, – может быть, потому, что сам он вел себя слишком тихо. Устало сгорбившись в уголке тахты, он запоем читал. На стеганом одеяле громоздились сочинения Джека Лондона; один роман – «Люди бездны» – отец предписал прочесть по-немецки, но книга ему показалась настолько скучной, что он перевел всего три страницы. Упреки Магды он оставлял без ответа. А Дани навещал его редко и сидел недолго, так как каждый день три часа посвящал упражнениям на гитаре. И Жолт его не удерживал.

Потом эту мертвящую тишину стал нарушать пронзительный, нервный голос очкастой девушки-репетитора, которая приходила дважды в педелю. Потом она ходить перестала, и говорили, что ее поразил паралич лицевого нерва. Жолт испытал тогда мрачное удовлетворение. Для него было так очевидно: от угрюмо-коричневой геометрии у любого может отняться половина лица. Даже и у него. Как втиснуть их в голову, все эти бесчисленные призмы, кубы, пирамиды… Нет, здоровее от них не станешь – тут все ясно, как дважды два.

А вареный картофель, который он изо дня в день глотал, а яблоки без кожуры, а кашица для беззубых младенцев, а вязкая, с тошнотворным запахом сырная масса… С последней, правда, ему повезло: Зебулон обожал сырную массу и уничтожал ее молниеносно. Таким образом, оба, щенок и хозяин, были крайне довольны друг другом.

Зебулон подрос и превратился в высокого, стройного пса с гладкой белоснежной шерстью и темно-серыми, цвета копоти, крапинами. Его кроткая черная морда с грустными умными карими глазами и горделивые, похожие на кошачьи движения давали мальчику достаточно пищи для наблюдений и размышлений.

Лежа ничком на тахте, Жолт подолгу, часами, смотрел на собаку.

Даже сон Зебулона был зрелищем не только любопытным, но и комичным. Ноги его во сне ритмично вздрагивали, и было видно, что он выбрасывает их прямо, как будто бежит. Вот он слегка замедлил бег, – значит, учуял какой-то запах; а теперь его ноги судорожно напряглись, словно он приготовился броситься на кошку или на зайца. Жолт поражался: спящая собака наглядно и точно воспроизводила все, что видела во сне. Она выходила на охоту, преследовала зверя, дралась и, ощетинив шерсть, бросалась на добычу; а вот досталось и ей – недаром она жалобно заскулила; иногда она принималась лаять, и голос у нее был трубный, хотя и глухой, словно доносился издалека. И еще удивляла Жолта способность Зебулона мгновенно, словно бы от толчка, переходить от состояния сна к состоянию пружинистой бодрости, его неустанная преданность и умение безгранично любить. Открытая пасть, учащенное дыхание, посланный вперед корпус, готовое к прыжку тело, сверкание лучистых меланхоличных глаз, беззвучный смех – все это блаженное состояние у Зебулона вызывал Жолт. По первому знаку Зебулон, пританцовывая, бросался к его постели. Он не резвился, а лишь доверчиво укладывал голову на руки мальчика и глубоко-глубоко дышал. И было видно, как его радует один лишь запах хозяина; он урчал грудным необычным голосом, словно гигантская кошка, и осторожно клал передние лапы на одеяло. Жолт гладил его по голове, и Зебулон вздрагивал, садился и влажными от обожания глазами смотрел Жолту прямо в лицо, ни на секунду не отводя взгляда. Жолт задумчиво всматривался в его глаза, пытаясь в них что-то прочесть, но ему были не очень понятны ни беззаветная самоотверженность пса, ни причины его горячей привязанности – ведь он по опыту знал, что Зебулон желает лишь одного: повиноваться его приказаниям. Для Зебулона это было счастьем. От остальных членов семьи он старался держаться подальше и приказания их выполнял вяло и неохотно. А с чужими он вообще бывал презрительно-холоден, иногда даже по-звериному просто жесток.

«Что он во мне нашел?» – спрашивал себя Жолт с каким-то радостным удивлением. Совсем недавно Зебулон дал ясно попять – и, надо сказать, достаточно грубо, – кому навечно отдано его сердце. До этого случая все знали, что хозяином номер один или, если угодно, верховной властью для Зебулона является, естественно, доктор Керекеш. Только ему принадлежало право отдавать приказания, выносить приговоры, награждать и наказывать пса.

И вот одним прекрасным весенним утром вышли вместе из дома Керекеш, Жолт и Зебулон. Жолт отправлялся в школу, а Керекеш вывел Зебулона на непродолжительную прогулку. Зебулон, еще без поводка, прыгал рядом с ними и был совершенно счастлив – он любил такие совместные семейные выходы.

За воротами Жолт простился и поспешил направо, к автобусной остановке. Керекеш, держа в руке свернутый поводок, повернул налево. Ни Жолт, ни Керекеш не заметили, что их расставание повергло Зебулона в глубокое смятение. Он стоял на, тротуаре, расставив лапы и вертя головой, потом в глазах его полыхнул вдруг безумный огонь, в пять огромных скачков он догнал Жолта, завилял хвостом и, поминутно поглядывая вверх, пристроился к его ноге.

– Ты? – с изумлением спросил Жолт и остановился.

Керекеш свистнул, уши Зебулона, отзываясь на свист, шевельнулись, но он не бросился к главному хозяину, а уселся перед Жолтом и уставился в лицо ему умоляющим и одновременно требовательным взглядом.

– Зебу! Пошли! – позвал его Керекеш.

Зебулон лег на живот и не двинулся с места.

Кроткий, всегда послушный Зебулон вел себя очень странно – будто его накрепко приковали к ногам Жолта. И ласковый зов, и приказание Керекеша, отданное уже раздраженным тоном, вызывали лишь беспокойное постукивание лапой.

В конце концов Жолт отвел его сам, и Керекеш с изумлением посмотрел на сына. Жолт пожал плечами. Они снова простились. Когда Керекеш пристегивал поводок, Зебулон весь дрожал. Дальше он пошел, поджав хвост и упираясь на каждом шагу, беспокойный, угрюмый.

Его бесхитростная собачья душа возмутилась. Невиданно и неслыханно: как могли пренебречь его искренностью, с которой он выбрал вожака стаи! Именно так объяснил Магде эту странную перемену Керекеш, немного обидевшись, что Зебулон не его, а Жолта выбрал «вожаком стаи». Итак, говорил Керекеш, с точки зрения собаки хозяин – всего лишь вожак стаи, но вожаком может быть кто-то один. Даже с собачьей точки зрения, если угодно, двух вожаков быть не может.

Магда, смеясь, рассказала Жолту про обиду отца. А Керекеш, желая придать факту какую-то определенность, выразился следующим образом: «Similis simile gaudet», то есть: «Подобный подобному радуется»[7] . Разумеется, он имел в виду, что щенок еще очень молод.

И Керекеш снова ошибся: Зебулон в своей привязанности был последователен до конца. Жолт приобрел над ним такую безграничную власть, что стоило ему только хмыкнуть, как Зебулон тут же отказывался от еды, которую протягивал Керекеш.

Конечно, всем было ясно, что Керекеш поставлен в непривычное, можно даже сказать, оскорбительное положение.

Страстную привязанность собаки Жолт сносил молча и недоверчиво, а тот факт, что выбор «вожака стаи» пал на него, был принят им, без сомнения, с гордостью и удивлением. Так же примерно он принимал и необъяснимую нежность Беаты. Неистощимая, беспричинно горячая любовь Беаты и Зебулона его как-то стесняла и тяготила. И еще одно смущало его: когда он с ними встречался, его наполняла непонятная тихая радость. Никогда в жизни Жолт не доискивался причины, за что его любят девочка и собака. Да если бы он и думал над этим, что бы он выяснил? Что он мог знать о чувствах, налетающих внезапно, как вихрь?

Возможно, мы не слишком удалимся от истины, сделав такое предположение: Жолт понимал, что привязанность к нему Беаты и Зебулона в его нынешнем положении ничего не изменит. Пожелай он разобраться в этом странном явлении, то, очевидно, пришел бы к мысли, что любят его существа только самые маленькие и самые незначительные, ибо в глазах взрослых, значительных он был просто ничтожеством. Об этом легко было догадаться по устремленным на него взглядам. Он не забыл сказанного отцом, что он всего лишь гаденький хулиган и что в поступках его нет ни логики, ни равновесия. Но при чем тут логика, равновесие? Об этом рассуждать может только отец, потому что он не догадывается, что Жолт давно уже приговорил сам себя к молчанию. Он чувствовал себя словно лежащим глубоко под землей, как будто в воронке от бомбы, беспомощным и бессловесным.

Конечно, нельзя с достоверностью утверждать, что Жолт молчал, выполняя лишь данный себе обет. Дело тут было еще и в другом. В горле Жолта с недавнего времени, словно толстая улитка, непрерывно перекатывался какой-то напоминающий вату ком. Бессчетное число раз он пробовал его проглотить, и, когда ему это удавалось, Жолт привольно дышал, всей грудью впитывал весну, свежий запах конского каштана, а в ушах его чисто и явственно звучали клекот фазанов, щебетанье птиц, хор собак с горы Шаш и трубный лай Зебулона.

Случалось, ком исчезал на несколько недель, и Жолт уже тешил себя надеждой, что избавился от него навсегда.

Наступило второе июня. Магда-два знаком подозвала к себе Жолта, холодным взглядом скользнула по его потному лицу, по заговорила совсем о другом:

– Лучше, если об этом скажу тебе я. По математике тебе выставили удовлетворительную оценку.

Жолт как-то пискнул, странно и жалко, и Зебулон в тот же миг лег на живот у его левой ноги.

Жолт не спеша надел на него ошейник. Магда закурила и выпустила в сторону струю дыма.

– Дело не в том, что ты исправился. Ты знаешь сам, как обстоят дела.

– А как обстоят дела? – задал Жолт ненужный вопрос.

– А так, мой милый, что только благодаря папе тебя со скрипом перетащили в восьмой класс.

Жолт молчал. В горле его быстро разрасталась «ватная улитка». Но он не хотел сдаваться. И снял со щенка ошейник.

– Мне надо в школу, – с трудом выдавил он.

– Сначала умойся. Ты ничего не хочешь сказать? Ведь это будет последний год, Жоли… Как ты себе его представляешь?

И снова у Жолта из горла вырвался странный и жалкий писк, и щенок сразу поднял на него взгляд.

– Как ты это делаешь? – спросила Магда.

Жолт молчал. Если бы в ее горле, думал он, сидела такая же толстая улитка, ей бы тоже не захотелось ораторствовать. Магда странно и пристально смотрела на его губы.

– Ты втягиваешь воздух или выпускаешь? – спросила она с каким-то особенным, полным участия интересом.

Жолт опять странно пискнул и попробовал засмеяться.

– Ну ладно. Поторопись, – сказала Магда.

По дороге в школу, ни на минуту не отвлекаясь, Жолт напряженно следил за горлом. Ватный ком не рассасывался, и в душе Жолта зашевелилось какое-то мрачное предчувствие. Колеблясь и пересиливая себя, он прошел в ворота школы и, чтоб поднять себе настроение, запел: «Я вату грызу, она хрустит у меня на зубах». Потом он остановился перед портретом Гардони[8] .

– Старина, – сказал Жолт портрету, – вата ведь не хрустит… Ладно, пусть в горле у меня вата, но зато я прекрасно таскаю стулья. Я чемпион по тасканию стульев. И я притащу стул для Дани, он сядет на него и будет играть на гитаре. Дани, наверно, еще не пришел.

В актовом зале уже толпились ребята, и Дани прилежно расставлял стулья.

– Чао, Керекеш! А где твой галстук? – спросил Дани, и глаза его за толстыми стеклами очков округлились и стали громадными.

Жолт хлопнул себя по карману.

– Ты таскаешь его в кармане! – озадаченно сказал Дани и вдруг прыснул. – Послушай, Жоли! Ты знаешь, что такое гузка?

Жолт отрицательно качнул головой.

– Ты что, онемел? – сказал Дани. – Вот слушай: «Сзади гузка, а в ней торчит хвост из перьев».

Жолт громко рассмеялся, и ком, стеснявший его горло, как будто стал меньше. «Я проглочу ее, эту проклятую улитку», – мысленно сказал он и скрипнул зубами.

– Я вычитал это в старинной книге, – пояснил Дани. – Теперь ты, надеюсь, догадался, что значит гузка?

– Задняя часть зажаренной птицы! – заорал Жолт и чуть не заплакал от радости.

Ком в горле исчез. Жолт снова почувствовал себя счастливым.

Торжественный вечер, посвященный окончанию учебного года, казался бесконечным. Жолт в белой рубашке и красном галстуке устало переминался в общей шеренге.

Директор сказала заученную короткую речь – каждый год ведь говорила одно и то же.

Жара была адская, настоящее пекло, и трое учеников – два мальчика и девочка – потеряли сознание. Жолту очень хотелось уйти, и, упади в обморок кто-нибудь рядом с ним, он мог бы выйти из зала под предлогом оказания помощи. На освещенных подмостках девочка читала длиннющие стихи, и по лицу ее текли ручьи пота. Потом пел хор. И наконец вышел Дани. Ух ты! Он склонился над гитарой, как врач, выслушивающий сердце больного. О'кэй! С настройкой он справился, лучше всего получилось вот это: па-па-па-пам-пам, английская штучка. И Бах получился неплохо.

Большая гитара словно разрезала его маленькую фигуру надвое. Играть он, наверное, будет стоя. Малыши, чтобы видеть его, поднимались на цыпочки, девочки вытягивали шею. Благодаря классической гитаре Дани невольно снискал себе огромную популярность в школе. Невольно ли? Ведь родители приневоливали его к скрипке, и шесть лет он послушно, правда жалуясь и стеная, играл свои экзерсисы. Играл он и на электрогитаре в самодеятельном школьном оркестре. Но оркестр был слабенький, и сам Дани относился к нему несерьезно. Безвкусица, которая треплет нервы, дешевая клоунада, говорил Дани и, скрежеща зубами, продолжал пиликать на скрипке. Не вот однажды, год или полтора назад, он услышал артиста, игравшего на классической гитаре. Все в нем будто перевернулось. Ни о чем другом он не мог больше думать. И родители его в конце концов уступили и купили ему классическую гитару. С тех пор Дани ею просто живет. Всё – прогулки, футбол было забыто, остались гитара и книги.