Второе рождение Жолта Керекеша

Глава VII

КЛОП И ГВОЗДИКА

Ну и голова! Сплошная голова. Человек состоит, казалось, только из головы. И это роскошество принадлежало доктору Амбрушу. Над обычным лицом с глазами и носом возвышалось как бы еще одно лицо, совсем голое, то есть без глаз и без носа: ото была могучая лысина, сливавшаяся со лбом, осененным добродушными морщинами, и на ней живо повторялась дружелюбная улыбка Амбруша.

Жолту Амбруш понравился сразу, хотя вначале к посещению врача-психоневролога он отнесся враждебно и недоверчиво. Он был уверен, что это лишь преддверие к чему-то ужасному. Что его запихнут в операционную, вскроют горло и вытащат эту вату-улитку… вернее, тот вязкий, стесняющий дыхание ком, который он прозвал ватной улиткой. Потому-то к лицам обоих, отца и доктора Амбруша, были приклеены улыбки, а у психоневролога даже две. Потому-то оп говорил медовым голосом, а отец подозрительно запинался, – словом, Жолт решил, что все ясно: заговор против него налицо.

Его мягко, но в то же время настойчиво уговаривали два-три раза в неделю обязательно приходить к Амбрушу в институт или домой. И получилось совсем неожиданное: навязанная ему против воли обязанность оказалась ничуть не обременительной. Даже… Жолт в этом бы никогда не признался, но, не будь доктора Амбруша, он бы просто пропал.

Позднее Жолт не раз вспоминал свои нелепые страхи, когда они с отцом впервые шли в институт. Жолт плелся туда, стиснув зубы, и ему казалось, что его сухое, как пергамент, лицо потрескивает под лучами июньского солнца, а каждый вздох вызывает в легких колющую, острую боль. Он чувствовал себя неуверенно и цеплялся за отца, как трехлетний ребенок. В то же время в нем закипала ненависть, и раз десять он собирался сбежать – отец никогда бы его не догнал, потому что Жолт бегает, как гепард. Но едва он принимал такое решение, как тут же начинал сомневаться: бегает ли он сейчас, как гепард? А отец с его энергичной походкой и сильными руками – Жолт в этом мог убедиться, когда Керекеш помогал ему сесть в трамвай, – казался ему необыкновенно проворным. Про себя Жолт твердил, что ни за что не войдет в это мерзкое траурно-мрачное заведение. Еще чего! И тем не менее покорно-устало волочил ноги по лестнице. Керекеш усадил его в большом и не очень уютном зале и ушел искать доктора Амбруша. Жолту представился исключительный случай сбежать.

Но он не сбежал. В душе его вдруг шевельнулось любопытство. Зал был полон народа: мужчины, женщины, мальчики, девочки – человек, наверное, двадцать. Никто из них не казался больным.

В углу четверо молодых людей – двое из них в полосатых пижамах – в полном молчании играли в реми. За их игрой наблюдали три девушки. Они стояли позади игроков, изредка тихо посмеивались и о чем-то шептались.

За соседним столом писал седоволосый мужчина в очках. Лицом к окну, повязанная нарядным платком, с закрытыми глазами сидела крестьянка: ждала кого-то и нечаянно, должно быть, заснула.

По залу торопливо и деловито проходили люди в белых халатах, врачи и сестры, исчезали за какой-нибудь белой дверью или за поворотом белого коридора.

Все выглядело естественным, будничным, даже фигуры в пижамах и купальных халатах.

Но еще и сейчас, по прошествии нескольких месяцев, Жолт отлично помнил, как вдруг картина тревожно преобразилась: все фигуры без исключения, двигавшиеся и неподвижные, приковали его внимание какими-то подозрительно странными признаками.

Когда же он ощутил перемену? Когда из-за столика поднялся седоволосый мужчина, отвесил тоненькой медицинской сестре глубокий поклон, потом поднес к глазам исписанный лист и начал благоговейно читать; наверное, это были стихи.

Сестра быстрым взглядом окинула зал, затем с этакой приторной улыбочкой преувеличенно громко сказала:

– Прекрасно, прекрасно, господин Вайкаи!

Загадочный смешок сестры расставил все по своим местам: стихи господина Вайкаи были, конечно, бессмыслицей. Потом ни с того ни с сего разрыдалась крестьянка. Она рыдала и всхлипывала, и половину ее лица свела судорога, а когда к пей обратилась сидевшая рядом девочка, она громко, на весь зал, объявила, что она вовсе не плачет.

– Все думают, что я плачу, милочка, а я такими делами не занимаюсь, ты уж поверь. Чего они от меня хотят? Чтоб я открыла глаза. Только этого все и хотят. А я давно их закрыла, глаза-то.

Мужчина в белом халате взял ее под руку и повел в кабинет с надписью: «Амбулатория».

Жолт удивился, почему эта женщина не открывает глаза. Может, ослепла? Нет, не похоже.

Когда наконец в коридоре появился отец, Жолт почувствовал огромное облегчение.

Доктор Амбруш с его двойной улыбкой, лысым черепом и тихой речью вмиг рассеял тревоги Жолта; но Жолт стоял перед ним с сумрачным видом и молча терпел, пока Амбруш тряс его руку.

– Господин доктор… мой старинный друг, – без всякой надобности буднично сказал Керекеш.

– Я рад случаю, – сказал доктор Амбруш, – познакомиться с экспертом по пойнтерам.

Фыркнув легонько, он засмеялся, и его огромные карие глаза восторженно засияли. Жолт с радостью отметил, что доктор с «двухэтажным» лицом сильно грассирует! Его совсем нетрудно будет копировать. Но Амбруш, конечно, хитрит: тему о пойнтере они, конечно, обсудили заранее, хотели, как дурачка, обвести его вокруг пальца. По лицам их видно, что предстоит операция. Горло у Жолта опять сдавило. Настороженный, враждебный, он стоял, вызывающе выставив вперед ногу, и думал, что они побуждают его к каким-либо объяснениям. Но они от него не ждали никаких объяснений. Даже наоборот. Амбруш заговорил легко и непринужденно.

– Папа может нас ненадолго оставить, – сказал он.

Отец кивнул и быстро, бесшумно исчез.

Кроме общей слабости, никаких болевых ощущений у Жолта не было. А то, что отца отослали, ему определенно доставило удовольствие: пусть побудет за дверью. Здесь обойдутся и без него. Это было сказано очень ясно.

– Садись, Жолт!

Жолт не двинулся с места. И вообще он не был уверен, что останется в этой покрашенной в белый и желтый цвета комнате, лицом к лицу с этим улыбчивым, ласковым доктором. Вообще-то он был даже разочарован, особенно обстановкой кабинета, но разочарование было приятным. Ведь он ожидал другого. Он думал, что врач будет сдержанный, сухой, узкоглазый, такой, как его отец, и он усадит его в отвратительное черное кресло, засунет его голову в специальное приспособление, чтобы придержать подбородок, потом влезет к нему чем-нибудь в горло и станет там ковыряться; или же его будут вращать на этом черном вертящемся кресле, и везде будут руки, инструменты, лекарства… Потом выключат свет, и на черной стене загорится красная лампочка. Но ничего даже похожего не было. Его ввели в белую просторную комнату с магнитофоном в углу и справа, что его особенно удивило, с застекленным шкафом, уставленным разноцветными кубиками, коробками, куклами, пластмассовыми игрушками… А сам Амбруш нисколько не походил на Керекеша, у него были широко распахнутые, как у Беаты, глаза, только не голубые, а золотисто-карие, и в них было легко смотреть.

– Если не хочешь, можешь и не садиться. Можешь даже ходить, – сказал ему Амбруш.

Жолт сразу сел.

– Правильно, – сказал Амбруш и засмеялся.

«Ловко взял он меня на пушку», – с досадой подумал Жолт. Ему ведь был предоставлен выбор: сидеть, стоять или ходить. И в любом случае все равно приказание будет выполнено. Жолт твердо решил молчать и отвечать лишь тогда, когда к чему-нибудь можно будет придраться.

Амбруш сразу взял быка за рога:

– Знаешь ли ты, почему тебя ко мне привели, Жолт?

– Потому что я заикаюсь, – небрежно ответил Жолт.

– Не совсем… – начал Амбруш.

– Значит, отчасти, – быстро перебил его Жолт.

Но эффекта не получилось. Жолт и сам почувствовал, что фейерверк остроумия не удался; Амбруш на эту потугу откликнулся своим фыркающим благодушным смехом и продолжал задавать вопросы. Беседа кружилась, как кассета магнитофона и Амбруш словно включал свои двойные улыбки.

– Кого ты больше всех любишь, Жолт?

– Зебулона.

– Ничего удивительного. Возможно, и я свою собаку люблю больше всех. Но я не посмел бы сказать это с такой категоричностью.

– А я смею, – резко взмахнув рукой, сказал Жолт.

– Иногда мне кажется, что у моей собаки Сиси есть душа. Примитивная, правда, но все же душа.

– Какой она породы? – спросил Жолт.

– Такса.

– Такса не собака.

– А что?

– Собачка.

– Понятно.

– Собаки начинаются с легавой.

– Ты знаешь свою собаку, Жолт?

– Конечно!

– Расскажи о ней. Какая она?

Жолт надул губы. Этот «двухголовый» врач заставляет его говорить. Врачу желательно знать, заикаемся мы или нет. При этой мысли Жолт в основании языка сразу почувствовал знакомый спазм.

– Разумеется, если ты хочешь… А если не хочешь…

– Хочу, – бросил со злостью Жолт.

– Можешь ли ты дать своей собаке характеристику?

– Могу.

– Отлично. Какая собака Зебулон?

– Смелая.

– Откуда ты знаешь?

– Откуда? Знал же я, когда она была робкой.

– Прекрасно! Ты хочешь со мной поиграть?

– В футбол?

– Можно в блошки. Но сначала поиграем в вопросы-ответы, если ты, конечно, не возражаешь. Дело в том, что я хочу кое-что о тебе узнать. Я от тебя этого не скрываю, потому что ты все равно догадаешься сам.

Жолт размышлял.

– А для чего это нужно?

– Я уже сказал.

– Из-за заикания?

– Нет. К заиканию это отношения не имеет.

Жолт снова нахмурился. И здесь, наверно, какой-то подвох.

– Не надо! – сказал он грубо.

Амбруш откинулся на спинку кресла. Несокрушимая улыбка, освещавшая его лоб, освободила горло Жолта от напряжения. «А он ведь совсем не злой», – подумал мальчик с некоторым разочарованием.

– В конце я, конечно, тебе объясню, для чего это нужно, – сказал Амбруш.

– В конце чего?

– Игры.

– Ладно, – согласился Жолт.

Амбруш неторопливо поднялся и положил на стол кучу коробок. Снимая с них крышки, он, как показалось Жолту, напускал на себя слишком большую таинственность.

От подозрения, что его заманят в ловушку, Жолт не избавился. Тем не менее скованность, напряжение покидали его надолго. А когда они возвращались, он пытался высечь в себе искру злости: не-ет, Амбруш вовсе не друг отца, про это они, конечно, наврали. Будь он другом, он бы к ним приходил и Жолт запомнил бы его шишковатый голый череп; такой череп никогда не забудешь. Значит, Амбруш у них не бывал. Только из-за него, из-за Жолта, они сейчас притворились друзьями. Так думал Жолт, но долго сердиться не мог. Злость его испарялась молниеносно, и секрет этого был чрезвычайно прост: как бы резко ни отвечал он Амбрушу, как бы грубо ни высказывал свои мысли, большелобый врач лишь одобрительно улыбался; он не только его ни разу не осадил, но даже явно хотел, чтобы Жолт оставался самим собой.

К концу первой встречи злость в душе Жолта вспыхнула еще один раз – когда они добрались до игры в вопросы-ответы. Все, что происходило до этого, – если не считать того сверхстранного обстоятельства, что врач просто играет с ним, Жолтом Керекешем, задавая вопросы на сообразительность, словно нет у него иных, более значительных дел! – было, по правде сказать, интересно. Амбруш дал Жолту фотографии каких-то странных мужчин и женщин, истории которых были смешаны, перепутаны, и надо было сложить их в логическом порядке. Одна фотография изображала субъекта с физиономией типичного гангстера, и Жолт долго подозревал, что это закоренелый убийца, который пытается спрятать в машине расчлененную им на части жертву. Но оказалось, что этот человек привез в подарок ребенку куклу. Потом надо было собрать руки – составные их части были сделаны из белого дерева, а пальцы почему-то отсутствовали, – и Амбруш следил по часам, сколько времени потратит на это Жолт. Почему руки без пальцев? Амбруш в ответ лишь улыбнулся. Потом из разноцветных частей Жолт складывал какие-то глупые рожи – забава совершенно дурацкая, но именно потому интересная. Игра в вопросы-ответы поначалу шла тоже отлично: пришлось думать над такими вещами, над которыми прежде Жолт никогда не задумывался. Почему глухой от рождения человек становится еще и немым? Или: как ориентироваться, если ты заблудился в лесу?

Затем Амбруш спросил, где находится остров Целебес. Вот тут-то Жолт обозлился.

– Что это такое? Экзамен? – прошипел он.

– Наберись терпения, Жолт, и тогда все узнаешь.

Жолт продолжал отвечать, но, когда был задан вопрос, чем похожи клоп и гвоздика, он сорвался и с ужасом уставился в лицо Амбруша.

– К-к… к-к… ч-черту… ч-черту… к-клопа… – говорил он, то бледнея, то багровея.

– Тебе что-то вспомнилось, Жолт? Расскажи, в чем дело, и успокойся.

Но Жолт замотал головой и отвел глаза в сторону. Амбруш его не торопил.

– Расскажи, – мягко повторил врач. – Но если не хочешь, оставим это.

Жолт помолчал, сглатывая мешающий ему ком, затем глаза у него блеснули.

– Я расскажу в самом конце.

– Отлично. Продолжим?

Игру они продолжали, но уже в менее безоблачном настроении.

При третьей встрече оба, Амбруш и Жолт, свои обещания сдержали.

Амбруш объяснил, что игры дают возможность определить и выразить числовой формулой интеллектуальный уровень Жолта. Итог исследований уже подведен, и математическое частное выведено. Формула его такова: КИ 109. Это значит, что сообразительность Жолта значительно выше средней. Они еще не раз займутся такими вещами, которые называются тестами. Он, Амбруш, считает тесты своеобразным контролем. Но для него важно лишь то, что рассказывает сам Жолт. Что бы ни говорили отец и обе Магды, что бы ни показывали тесты, ничему окончательно он не верит. Для него существует лишь один правдивый источник – то, что говорит о себе сам Жолт. Если же он и Жолт в чем-то во мнениях разойдутся, то потом они вместе всё подробно обсудят.

Жолт почувствовал облегчение. Впервые в жизни ему отдали предпочтение перед отцом. И лишь его слово Амбруш считает единственно верным. Потом они вместе всё, возможно, обсудят. Вот это уже отношение честное, так и полагается поступать.

И Жолт без всякого принуждения, добровольно рассказал Амбрушу, почему вопрос клоп – гвоздика привел его в такое смятение. Он сразу подумал: у него не все дома. Недаром же тому пьянице в вытрезвителе задали этот вопрос. Но выясняли, наверно, не степень его интеллекта, а степень дурости. Ну конечно, они хотели выразить формулой именно это.

Жолт и Амбруш непринужденно, весело засмеялись. Жолту все чаще казалось, что Амбруша он уже где-то видел – и, может быть, даже во сне. Во всяком случае, Амбруш чужим ему не был.

Надо отметить, что у самого Жолта на этот счет к тому времени появились лишь смутные предположения, зато все домашние могли засвидетельствовать, положа руку на сердце, что мальчик питает к Амбрушу необычайное, почти безграничное доверие и авторитет его для Жолта непререкаем. Однажды Керекеш, уязвленно посмеиваясь, высказался в том смысле, что Амбруш приобрел над Жолтом совершенно необъяснимую власть.

Время шло, и Жолт как-то, набравшись мужества, стал расспрашивать Амбруша о его больных. Он уже знал по опыту, что Амбруш скажет ему чистую правду.

– Почему та женщина не открывает глаза? – спросил Жолт.

– У нее парализован нерв. Ей предстоит операция.

– Но она ведь не хочет их открывать.

– Она утверждает, что родственники ее обобрали, лишив доли наследства, и она не открывает глаза потому, что не желает их видеть.

– Это понятно, – сказал Жолт. – Ее родственники, наверное, гнусные скряги.

– Возможно. Но глаза у нее закрыты не по этой причине.

– А как это стало известно?

– Ее наблюдали во время сна. Она и во сне их не открывает.

– Но все люди ведь спят с закрытыми глазами, – возразил Жолт.

Ему было как-то очень понятно, что женщина не желает видеть отвратительных родственников, хитростью лишивших ее доли наследства.

– Бывает, что человек вовсе не лжет, рассказывая о том, что он якобы видел и слышал, хотя в действительности этого не было. И это тоже болезнь. Галлюцинации, – тихо добавил Амбруш.

Жолт понял и помрачнел.

– Мне тоже предстоит операция? – спросил он.

– Нет, Жолт. Что за фантазии!

– Тогда как же… как меня вылечат?

– Беседами.

Жолт на минуту углубился в себя. Громадный лоб Амбруша излучал спокойную убежденность; так бывает, когда человек говорит о чем-то совершенно естественном, что должно произойти само собой. Можно ли этому верить? Прежде над таким заявлением он и Дани просто бы посмеялись. Жолту не нравилось, что его считают больным. Было бы куда лучше, если б его несчастье называлось попроще. Например, так: иногда ему просто не хочется говорить, иногда у него в горле появляется ком, но это пройдет, как проходит лето или зима…

Несколько месяцев Жолт по совету Амбруша своих приятелей избегал. В семье с ним были все ласково-внимательны, необыкновенно тактичны. Тибор лишь изредка застенчиво просил его сделать массаж, Магда контрабандой подсовывала ему романы Агаты Кристи, а Керекеш обходил его стороной, хотя при этом сконфуженно и ободряюще улыбался.

Вначале все было до чрезвычайности странно, но Жолт к этим переменам вскоре привык, к тому же он получил почти неограниченную свободу. Ведя Зебулона на поводке, он целыми днями бродил в будайских горах. Захочется ему вдруг отправиться в Хорань, и он отправлялся, предупредив об этом только Беату. Он ездил по пригородным железным дорогам, на паромах, в автобусах, ходил пешком, продирался сквозь чащу леса, переваливал через горы, а когда вечером, к девяти, возвращался домой, не слышал ни единого слова упрека. Больше того, на всех лицах при его появлении изображалась величайшая радость, и все высказывали надежду, что он и Зебулон чувствуют себя отлично.

Лишь дважды за лето Жолт сделал попытку вырваться из вынужденного, предписанного ему одиночества и дважды потерпел неудачу; тогда, скрипя зубами, он снова уединялся и, нагнувшись к Зебулону, шептал ему в смущении на ухо, что и на сотню людей он не променяет свою собаку.

В июле с разрешения Амбруша Жолт и Беата уехали к тетке в Замарди. Там, в простом деревенском доме, они предполагали прожить неделю. Тетка была очень ласкова, но излишне чувствительна и говорлива, к тому же по вечерам она вслух читала молитвы. Дети много купались и загорали, но по ночам Жолт спал беспокойно: ему мешали теткины вздохи, напоминавшие чем-то звук непрерывно капающей воды.

Шел пятый день пребывания в Замарди, когда на имя Жолта пришло срочное письмо. Оно было короткое. «Жоли, дружище! – писал отец. – С Зебулоном творится неладное. После твоего отъезда он не ест, не пьет, бродит по квартире как неприкаянный. Он похудел, остались кожа да кости. Один раз ветеринар его накормил насильно, но после этого в приемной у него был приступ эпилепсии, если ты знаешь, что это такое. Советую немедленно ехать домой, тем более что, по договоренности с доктором Амбрушем, тебе осталось провести там всего лишь три дня. Беата пусть останется, она вернется с Магдой пятнадцатого. Зебулон пес удивительный, и ты можешь вполне им гордиться. Обнимаю тебя. Отец».

Жолт в тот же день уехал домой.

Поздоровавшись с отцом на ходу, он бросился в холл.

– Где же этот удивительный пес? – спросил он.

Зебулон, учащенно дыша, кинулся к нему со всех ног. На спине его проступали позвонки, живот обвис, и все ребра были наперечет.

– Дай же я на тебя посмотрю! – сказал Жолт.

Зебулон встал на задние лапы, передние положил Жолту на грудь и, откинув назад голову, с немым обожанием смотрел в лицо хозяину.

Жолт с некоторой неловкостью принял это неистовое проявление любви и, учитывая, что они не одни – отец и Тибор стояли рядом, – тихо бранил щенка. А сам в это время гладил его большие бархатистые уши.

– Ну, что это за капризы, Зебулон? Почему ты не ешь? Ах, как ты похудел! Ты же превратился в дохлятину! Надо есть!

– Бесценная собака! Ни одной сардельки не съела, – сказал двусмысленно Тибор.

Жолту пришлось уделить часть внимания и отцу, так как его изумление заслуживало ничуть не меньшего интереса, чем восторг Зебулона. «Папа не понимает, за что так любит меня собака, и он прав. Но кто это может понять?»

Слегка конфузясь, Керекеш объяснял, что каждый день выводил щенка на прогулку, но гулянье Зебулона не радовало и он все время рвался домой. Дома он обнюхивал углы, словно подозревал, что тот, кого он ищет, ловко спрятался от него; потом уныло укладывался в холле и время от времени скулил так, что разрывалось сердце. Когда его выводили во двор, он забивался в зеленую будку и отказывался от пищи.