- -
- 100%
- +
А в подвале, когда пенсионер-почтальон увидел густой, плотный дым, вырывавшийся через вентиляционное окно, весело трещал огонь. Почтальон позвонил жильцам, потом взял шланг для поливки двора, втащил в подвал и тщательно залил очаг пожара. И весьма своевременно, потому что в отсеке, принадлежавшем художнику, горели санки, метла и пламя лизало уже поленницу.
Покрытый копотью, возбужденный, экс-почтальон объяснял во дворе происшедшее. С быстротой поистине феноменальной жильцы всех шести квартир оказались на месте события. Вскоре прибыла и милиция. А спустя еще несколько минут на такси примчался доктор Керекеш. Более бледный и измученный, чем обычно, он бросился сразу в подвал.
– Что случилось? – спросил он художника, который стоял позади всех и нервно пощипывал рыжеватую бороду.
– Вы же видите, что случилось. Как раз мой подвал. Кому-то понадобилось поджечь наш дом.
– И кто-то его поджег, – ревниво сказал экс-почтальон.
– Но кто… кто? – запинаясь от волнения, спрашивал Керекеш.
– Все-о узнается, господин главный врач. Все-о при допросе выяснится, – сказал экс-почтальон, и в его мрачном, хриплом голосе Керекеш уловил затаенную угрозу.
– Вы полагаете? – спросил он.
– Я знаю, – отрезал экс-почтальон.
Оба умолкли под неодобрительным взглядом старшего сержанта милиции. Острый луч милицейского фонарика прошелся по дымящейся закопченной поленнице, по обгоревшим санкам, потом выхватил из подвального сумрака обуглившуюся, совсем черную чурку и на ней расплавленную металлическую тарелку.
– Ага! – обронил старший сержант и многозначительно оглянулся.
Младший сержант, шаривший по полу, тоже нашел кое-что и, подняв пинцетом находку, подошел к старшему. В пинцете был грязный от копоти носовой платок.
– На полу валялся, – таинственным шепотом сообщил младший сержант.
Мельком взглянув на платок, Керекеш вздрогнул. Скомканный, грязный, он, однако, был страшно знаком.
– Свечные огарки, – сказал старший сержант.
– И промасленная тряпица, – словно продолжая стихотворную строфу, подхватил младший.
– Вы чувствуете запах пороха в дыме?
– И как еще, товарищ старший сержант!
– Ребячья работа.
– Вот именно. Ребячья.
– Давайте, товарищ младший сержант, собаку!
Из подвала Керекеш не выходил, а пятился задом. И, спотыкаясь, поднимался в свою квартиру. На лестнице он остановился и посмотрел в сад. Все – трава, сирень, одуванчики, ели – изменило цвет, стало серым, как камень.
– Это не может быть явью, это сон, – бормотал он почти в отчаянии. – Сейчас я проснусь.
Но он не просыпался, в ушах его, перекатываясь, гремел грозный, низкий голос сержанта: «Ведите собаку наверх!» — «Почему наверх? – вдруг со злостью спросил себя Керекеш. – Почему не вниз? Собаку следует вести вниз, ведь поджог совершен не на чердаке, а в подвале».
Он неторопливо шагал по последнему лестничному пролету и ругал себя страшным образом. «Я думаю о самых пустячных вещах, как узник в камере смертников, – говорил он себе. – Не все ли равно, куда поведут собаку? Вверх или вниз – разницы никакой. Вопрос лишь в том…» Но мысль, «в чем вопрос», он не решился додумать до конца и испуганно оглянулся, будто услышал за собой мерный, негромкий стук собачьих лап. «Они действительно поведут собаку наверх, и собака приведет их к нашим дверям!.. Ужас! Кошмар!»
В дверях он столкнулся с женой. Ничего не подозревавшая Магда безмятежно улыбалась, и Керекешу показалось, что мягкий, ласковый свет ее карих глаз находится в чудовищном противоречии с жестокой действительностью.
– Добрый день! – тихо поздоровался Керекеш, едва сдерживая волнение.
– Что с тобой? – спросила Магда.
Керекеша всего передернуло.
– Где Жолт? – спросил он вместо ответа.
– В Тёрёкмезё, – сказала с удивлением Магда.
– Ты уверена, что он в Тёрёкмезё?
– Абсолютно. А где же еще? Ты же сам его отпустил.
– Войдем в квартиру. Зачем стоять здесь!
Магда устремила на мужа долгий, испытующий взгляд. Керекеш был бледен до синевы, и лицо его странно подергивалось.
– Что-то там внизу загорелось, сгорела какая-то ерунда… – сказала Магда.
– Кто знает, что там сгорело, – пробормотал Керекеш и вошел торопливо в ванную. – Почему ты дома? – наконец спросил он более спокойно.
Магда засмеялась.
– Мне позвонили, что горит дом.
– Хм! Звонил я.
– И забыл. Ну, неважно. Какие-то санки. Стена закоптилась. Сущие пустяки.
– Пустяки?
Он вышел из ванной, подошел к входной двери и прислушался к звукам на лестнице: шум голосов словно бы приближался…
Керекеш глубоко вздохнул, отвернулся и закурил; ему было стыдно, что страх перекрасил лицо его так, будто его покрыли густым слоем косметики.
Вдруг он схватился за голову:
– Тибор! Что сейчас делает Тибор?
– То же, что и всегда, – сказала Магда.
– А ты, как всегда, совершенно спокойна, – обиженно сказал Керекеш.
Магда промолчала, неслышно подошла к комнате Тибора, заглянула в дверь и кивнула: ну конечно, то же, что и всегда.
– Этот Тибор настоящее бедствие! – сказал Керекеш.
– А что он может с собой поделать?
– Ты даже не спрашиваешь, почему я взволнован!
– Спрашиваю.
– Я тебя все же не понимаю, Магда.
– Тамаш! Я почти уверена… нет, убеждена, что ты волнуешься зря. Ничего не произошло!
– Что-то, к сожалению, очевидно, произошло! – Керекеш нервно погасил сигарету. – Все признаки указывают на то, что дом поджег Жолт.
– Не говори чепухи!
– Я был бы счастлив, если бы оказался неправ! Но я собственными глазами видел свечные огарки, крышку коробки, я ощутил запах пороха…
– Ну и что? Жолти в Тёрёкмезё. Трудновато, находясь к Тёрёкмезё, поджечь дом в Буде.
– Скажи, пожалуйста, был ли случай, чтобы Жолт уходил не туда, куда собирался?
– Нет. Но…
– Для поджога, который был совершен сейчас, его присутствие вовсе не обязательно. Он сделал адскую машину, а сам ушел. Ты ведь помнишь, как год назад он взорвал этот камень, дорожный указатель?
– И все-таки это не он.
– Почему?
– Если бы это сделал Жолт, он остался бы, чтоб увидеть свой механизм в действии. Если бы дом поджег он, то стал бы смотреть, как дом горит.
– Об этом я тоже думал. Но я бы не удивился, если б за результатом своих деяний он наблюдал, скрываясь где-то поблизости…
– Ты сошел с ума!
– Магда! Это так мило, великодушно, что ты всеми силами стараешься подчеркнуть свое доверие к мальчику. Но это смешно. Нас накажут и будут правы. Жолту тринадцать лет, и ответственность за него несу я. Но как, как разговаривать с собственным сыном, когда он… сделался поджигателем?!
Лицо Керекеша нервно подергивалось.
Магда смотрела на него в нерешительности, потом отвернулась к окну, чтоб не смущать своим взглядом. Вдруг она что-то вспомнила:
– Но ведь в Тёрёкмезё он собирался давно. Поэтому совсем непонятно, что именно в этот день…
– Да что тебе далось это Тёрёкмезё! Со мной ты споришь, но сама такой возможности не исключаешь. Скажи честно: способен на это Жолт или нет?
– Нет, – сказала Магда с некоторой досадой.
– Хм!.. Ты просто хочешь меня утешить. Я ведь еще успею прийти в отчаяние, когда заявятся к нам с собакой… Ждать, кстати, придется недолго…
– При чем тут собака?
– Я не рассказал тебе всего до конца. В подвале нашли носовой платок Жолта.
– Платок Жолта?
– Я его узнал.
Магда онемела, потом выглянула во двор из окна.
– Вон ведут собаку, – сказала она с удивлением.
– Ведут собаку?
– Вернее, наоборот: собака ведет милиционера.
Керекеш бросился к окну. Так и есть! Черная с пестриной немецкая овчарка, принюхиваясь к земле и туго натягивая длинный поводок, тащила младшего сержанта к воротам. На улице она пустилась трусцой. За ними, в измятой рубашке, исполненный горячего воодушевления, спешил экс-почтальон. Потом показался старший сержант и, оглянувшись в воротах, дружелюбно помахал жильцам. Керекеш в смятении повернулся к жене:
– Что это значит?
– Ничего особенного. Они ушли. Очевидно, собака взяла след.
Керекеш промолчал и уставился вдаль, от волнения слегка закосив глазами. Магда смотрела на него с состраданием.
– Поверь, никаких неприятностей не будет, – сказала она совсем тихо.
Керекеш встрепенулся.
– Собака взяла неверный след. Но что же тут удивительного? Городской дом такого типа, как наш, для собаки – целое море различных запахов…
– Послушай, Тамаш! Носовой платок не такое уж неопровержимое доказательство.
– Каждый божий день мой сын терзает мне нервы!
– Потому что ты ждешь от него больше того, что он в состоянии дать. Он ведь еще ребенок…
– То, чего ждут от него, не в счет. В восемь месяцев он выбрался из манежа сам и чуть не сломал себе шею. Ни один его сверстник не был на это способен. Тогда я этого от сына не ждал. До сих пор поражаюсь, где он взял столько силы.
– Ты же в нем и развил эту силу. Ему было всего два месяца, когда ты стал с ним заниматься гимнастикой. И, надо сказать, не без успеха.
– Успех блестящий. Как у десятков других детей: ушибы, трещины, шрамы. Само по себе все это пустяки. Мальчик пробует свои силы, и это в порядке вещей. Но в Жолте постоянно присутствует нечто: то ли какая-то необоримая бесчувственность, то ли жестокость. И эта непонятная жестокость меня настораживает.
– Ты не можешь простить ему ту недобрую шутку…
– Недобрую шутку? Уничтожать несчастных букашек, сжигая их с помощью увеличительного стекла, – это всего лишь недобрая шутка? О господи!.. Пусть себе ребенок резвится, а мы должны набраться терпения и все, все сносить. Но до каких пор?!
– Ты слишком мнителен, Тамаш. А это усиливает…
– Всего лишь раз, и то по недоразумению, он получил от меня затрещину. С тех пор мной владеет настоящий комплекс. Я не смею даже прикоснуться к родному сыну, потому что он оказался так же чувствителен, как и упрям. Но если выяснится, что дом поджег он…
– Перестань фантазировать, Тамаш! Дался тебе этот несчастный платок! А мальчик в полусотне километров отсюда. Даже для милиции это безусловное алиби. Какой был платок?
– Грязный! Грязный до омерзения.
– Ладно. А цвет?
– То ли синий, то ли зеленый и в клетку.
– У каждого второго человека носовой платок в зеленую или синюю клетку, а у мальчишек вдобавок и грязный.
– Магда, – сказал Керекеш раздраженно, – я бы очень хотел ошибиться.
– Пожалуйста, не сердись, но это смешно: у тебя ни на минуту не возникает сомнений, что виноват именно Жолт.
Керекеш помолчал, вздохнул, сел, закурил, обвел комнату странным косящим взглядом, словно впервые видел тут все: мебель, солнечный свет и собственную жену.
– Будь я в этом совершенно уверен, я не стал бы прятаться дома, а давно бы пошел в милицию, – сказал он по-прежнему раздраженно.
…Все доводы были исчерпаны. Оба устало молчали. Потом без аппетита что-то поели. Керекеш про себя решил, что непременно поговорит с кем-нибудь из милиции. Где-то в глубине души, у него еще тлела надежда: а вдруг ищейка все-таки не ошиблась? Но лишь только эта ребяческая надежда вспыхивала чуть ярче, он мигом ее гасил; как это может быть? Кто-то совсем чужой, посторонний ни с того ни с сего пробирается к ним в подвал с порохом и свечой и закладывает «зажигательную бомбу замедленного действия»? Нет и нет! Разумеется, нет. Речь может идти либо о больном пироманией, либо… Ни один довод Магды не мог его убедить. Магда – мачеха и оправдывать, заступаться за пасынка считает своим неотъемлемым долгом. Ее, естественно, можно понять.
Магда часа два на балконе курила. Потом увидела экс-почтальона. Со слипшимися волосами, с багровым лицом, он шел пошатываясь, один, поминутно поддергивал сползавшие на ходу штаны и оживленно объяснял что-то воображаемому партнеру.
– Он, кажется, еще не окончательно захмелел, – заметила Магда.
Керекеш махнул рукой:
– Он всегда до краев налит палинкой.
– Не позвать ли его? Может быть, он что-нибудь знает.
– Конечно, знает. Наглый всезнайка. Он всегда и все знает.
– Не выношу, меня просто тошнит от пьяных! Но можно его расспросить…
Они совещались, так как знали этого нахала и горлопана, корчившего из себя хозяина дома.
В это время раздался звонок, затем в проеме двери появилась ухмыляющаяся опухшая физиономия почтальона.
– Что-нибудь случилось, господин Липтак? – робко спросила Магда.
– Целую ручки, мадам, – последовал галантный ответ. – Пока я здесь, вам беспокоиться не о чем.
– Входите, пожалуйста, – с усилием сказал Керекеш.
– Мое почтение, господин главный врач. Я, правда, не совсем одет… – сказал экс-почтальон, шагая по квартире. Затем он уселся и покосился на Керекеша, наливавшего в рюмки коньяк. – Несчастье, могу сказать, было предотвращено, – заявил он, когда рюмки стояли уже на столе.
– Прошу вас! – пригласил его Керекеш. – Много времени Уделить вам, правда, я не могу, так как должен вернуться в клинику. Ваше здоровье!
– Это я принимаю, потому как вполне заслужил. Ваше здоровье! – сказал почтальон и осушил рюмку залпом. – Если б не я, дом бы сгорел…
– Мы страшно вам благодарны, господин Липтак! – нетерпеливо прервал его Керекеш. – Вы, я видел, сопровождали милицию. Что-нибудь уже выяснилось?
– Я, извиняюсь, запах дыма почуял еще там, внутри. И так спокойно подумал: жгут, мол, фитиль. Дым-то шел снизу, вам понятно? Из дымохода-то дым идти не мог, дымоход-то на крыше, вы понимаете?
– Понимаю, – сказал Керекеш.
– Вот тут меня это забеспокоило, крепко, скажу вам, забеспокоило.
– Что именно? – спросил Керекеш.
– А то, что с утра жгут фитиль.
– Но ведь горел не фитиль.
– А кто его знал, что там горит, господин главный врач! Это я уж после узнал, а тогда крепко забеспокоился…
– Скажите, господин Липтак, ищейка что-нибудь обнаружила?
– Так ведь тогда она где была, извиняюсь, ищейка? Не было ищейки. Был я один. И, само собой, без промедления спустился вниз поглядеть…
– Дым шел из подвала, это мы знаем! – так же нетерпеливо сказал Керекеш.
– Ах, господин Липтак, нам очень хочется знать, кто мог это сделать. Возможно, кто-нибудь из жильцов забыл зажженную свечу… – вмешалась в разговор мужчин Магда, заметив, что Керекеш совсем теряет терпение и лоб его покрывается красными пятнами.
– Вот и я про то же хотел бы знать: кто это сделал?! Но тогда еще, извиняюсь, вопрос не стоял, кто сделал, а кто не сделал. Тогда, извиняюсь, валил тучей дым, и я, покамест прибыл в подвальный этаж, совсем и начисто задохнулся. Надо было тушить, извиняюсь, пожар. А когда у тебя перед глазами пожар, ты, извиняюсь, не думаешь, что да как, а берешься этот пожар тушить. Само собой, ежели можешь. Ежели, значит, можешь. Ну, прав я, по-вашему, или неправ?
– Правы, – процедил сквозь зубы доктор Керекеш, призывая взглядом на помощь жену.
Магда пожала плечами.
– Позвольте налить вам еще, господин Липтак, – любезно предложил Керекеш.
– Потребляю я это редко. Но сегодня я заслужил. Да.
– Вам благодарен весь дом, – сказала Магда.
– Время мое, к сожалению, истекло! – Керекеш вскочил и схватил портфель.
Липтак перепугался и вмиг изменил тактику.
– Много всякого плетут люди. И про вашу семью тоже плетут, господин главный врач. А вернее, про Жолта. Сами понимаете – бабы. Ну, и судачат, мелют языком без толку, без умолку.
Керекеш потянулся за своим пиджаком.
– Ну, я милиции так и сказал, – продолжал Липтак, – об жильцах нашего дома чтоб ни гугу.
Рука Керекеша остановилась, держа на весу пиджак.
– Я прямо так и сказал: не такой он парень, этот Жолт.
– Что значит «не такой»? – спросил сквозь зубы Керекеш.
– Ну, как прошлый вон год был еще взрыв… потом похищение персиков…
– Каких персиков?
– Э-э, господин главный врач! Кому есть дело до каких-то там, извиняюсь, дерьмовых персиков… И было всего-то их несколько штук, и давно это было, а может, и вовсе не было. Только вот мадам Гечеи дала показания, и записали ее показания в протокол. Вот в чем беда. Записали, что Жолт любит поджоги и что Гечеи видела, как он прилаживал шнур.
– Шнур?
– Ага, шнур. Запальный шнур. Веревку обмазал варом…
– Но ведь это было на прошлогоднее рождество, когда он хотел устроить бенгальский огонь, – перебила Липтака Магда. – Я поговорю с мадам Гечеи.
– Мы ни с кем говорить не будем! Хватит! – дрожащим голосом сказал Керекеш. – Благодарю вас, господин Липтак.
Почтальон не шевельнулся.
– Господин главный врач, покамест я здесь, – снисходительно сказал он, – бояться вам нечего.
Я не боюсь, господин Липтак, но…
– Протокол этот – тьфу. Уж я, господин главный врач, о том позаботился.
– Вот как! И что же?
– «Ха-ха, старший сержант, – старшему я сказал. – Хо-хо, говорю, знаем, знаем, ветер откуда дует». А старший только глазами хлопает. Во!
– Откуда же дует ветер, господин Липтак?
– Вот я и спрашиваю: «Кто взломал ту лавчонку, господин старший сержант? И кто стащил у Гашпаров дамскую, извиняюсь, сорочку? Не хочу я этим никого обижать… Кто переманил ирландского сеттера, вот что скажите мне, господин или товарищ старший сержант» …Никогда ведь не знаешь, как обратиться, чтоб не обиделся ненароком…
– Вы совершенно правы, господин Липтак, за обращением надо очень следить, – заметила Магда, разыгрывая сочувственное внимание.
Почтальон оторопел. Потом покосился на Керекеша, повертел в руках пустую рюмку, хотел что-то сказать, но Керекеш его опередил:
– Послушайте, господин Липтак, меня интересует один лишь момент. Если я вас правильно понял, то на основании показаний, данных мадам Гечеи, мой сын… возможно, оказался на подозрении. Известно об этом вам что-нибудь или нет?
– А то как же, чтоб неизвестно, господин главный врач! Кто, как не я, навел милицию на след?
– Прекрасно, вы навели на след…
– Я и Бижу.
– Кто такой Бижу?
– Бижу? Да ищейка же. Вон у кого, извиняюсь, нюх так нюх. Можно сказать, замечательный нюх. С ходу определила преступника.
– Значит, преступник известен? – спросил Керекеш.
– А как же! Я так старшему сержанту и сказал, когда прибыли мы в тот дом. Знаете, тот франтоватый дом на склоне горы… Я супруге своей говорю: «Не дом, а загон для овец, черт бы его побрал… делают из стекла загон овечий для хулиганов».
Керекеш швырнул портфель. Магда поняла, что он сейчас вспылит, и сделала успокаивающий жест.
– Так что же вы сказали старшему сержанту, господин Липтак? – кротко спросила она.
– «Мы на месте, господин старший сержант», – вот что я ему сказал.
– Вы это ему сказали, – проговорил задумчиво Керекеш, и с лица его словно смыли выражение страха. – Выпейте, прошу вас, еще стаканчик!
Почтальон расплылся в благодарной улыбке. С молниеносной быстротой он опрокинул коньяк и теперь уже без смущения стал рассказывать дальше, вволю расплескивая «философские речения», густо отдающие духом пивной.
– Так вот и было, господин главный врач. Я не очень-то привычный, чтоб ошибаться, я и погоду предскажу вернее, чем весь метеорологический прогноз. Всех я в округе знаю. Как же мне было жулика не узнать? Ну, само собой, дело это нелегкое, и надобен ко всему свой, особый подход. Вон и сам господь бог мир наш творил целых шесть дней. Нашли, значит, главного педагога, только он был не директором, директор толстый, а этот длинный и тощий, как старый сухарь… Собаку в институт, мол, приводить запрещается. Ну, посмеялся же я до упаду: дескать, тут тебе институт и все тебе тут запрещается. Старший, значит, сержант в момент ему объяснил, где, стало быть, раки зимуют. Мигом жуликов привели, рядком выстроили, и собака перед ними прошлась раз, два и три. Ну, думаю, пришло время взяться за дело мне. А старший сержант мне бормочет: молчи. И тут собака – вы не поверите, господин главный врач, – останавливается перед белобрысым одним хулиганом и давай тыкать носом в его штаны… Только что человеческим языком не сказала: вот он, жулик этот, злодей!
– Он и был поджигатель?
– Какой поджигатель, господин главный врач! Белобрысый стоял на стреме, велосипед поджидал. Потому как велосипед они хотели украсть. Жульё. У белобрысого, значит, был платок. Носовой. Собака его запах учуяла, то есть носового платка, понятно?
– Собака все-таки не ошиблась, – пробормотал Керекеш.
– Ни в жисть собака не ошибется, – авторитетно подтвердил почтальон.
– Но кто же был истинный преступник, вы не скажете, господин Липтак?
– Белобрысый, знаете, так перетрусил, что, не сходя с места, назвал сообщника. Он уже за решеткой.
– А… кто же он? – спросила Магда.
– А это, извиняюсь, служебная тайна. Ясно?
– Но вам-то она известна, господин Липтак?
– Я, извиняюсь, всех знаю в округе наперечет.
– Желание украсть велосипед понять как-то можно, но поджог… Зачем понадобилось ему поджигать?
– А затем, что он негодяй, – решительно сказал почтальон.
– Об этом я не подумал, но, должно быть, вы правы, господин Липтак. Ну что ж… весьма благодарны за информацию.
– С нашим большим удовольствием, господин главный врач, – сказал почтальон, внезапно скисая.
С большим трудом он поднялся, нерешительно посмотрел по сторонам – уходить, по всей видимости, ему не хотелось. Пошатнувшись в дверях, он покрутил пальцем перед лицом Керекеша и на ухо ему зашептал:
– Скажу вам одно, господин главный врач. Дом наш мало-помалу станет притоном хулиганья. А будь у нас, к примеру, собака… Такой дом, представляете? Шестеро жильцов, ворота настежь и ни одной собаки. Хотя бы одна махонькая совсем собачонка, уже можно бы, извиняюсь, спокойно жить. Собака же гавкает, господин главный врач. Ну скажите, прав я или неправ?
– Вы всегда правы, господин Липтак. Ну… всего хорошего.
Что-то бормоча, почтальон нетвердой походкой вышел.
Керекеш щелкнул французским замком и с чувством облегчения быстро вернулся в комнату. Магда на него не смотрела. Она знала, что он собой недоволен и жаждет как можно скорее покончить со всеми недоразумениями.
– Я смалодушничал, – начал он свою исповедь.
– Да нет же, – сказала Магда. – Носовой платок мог ввести в заблуждение кого угодно.
– Но я ведь даже не рассуждал, я сразу же заподозрил мальчика.
Глаза Керекеша от волнения закосили.
– Тамаш, мне надо в лабораторию. А ты, очевидно, собираешься еще долго копаться в своей душе. Нужно ли это? Собирайся! Пойдем!
– Погоди! Я все больше прихожу к убеждению, что совершенно не разбираюсь в том, как воспитывать мальчика.
Магда молчала.
– Впрочем, Жолта совсем не трудно и заподозрить, – ворчливо добавил Керекеш.
– Твое замечание сейчас неуместно.
– Ты права. Постепенно я начну мыслить так же, как этот Липтак. Почему некто совершает дурные поступки? Потому что он негодяй.
– Мне показалось, что старик страшно действовал тебе на нервы.
– В конечном счете я ему благодарен. Он создал моему сыну славу. Не правда ли?
– Славу? Ты сам выдумал эту славу из ничего.
– Пусть так. Но мы с тобой сейчас счастливы оба! Ты утрируешь.
– И не думаю. Мы сейчас вне себя от счастья, что поджег совершил не Жолт. Примерный, прекрасно воспитанный мальчик, который даже дом не стал поджигать, хотя для этого было все: порох, свеча и мужество… Чего нам желать еще?
Магда снисходительно улыбнулась.
*
Совершенно бесспорно, что «примерный, прекрасно воспитанный мальчик» с помощью своих непрерывных «экспериментов» держал семью в состоянии непреходящей тревоги. Порой с бесстрастным вниманием, как видавший виды прозектор, он не только анатомировал какого-нибудь ужа, но и с неубывающим любопытством словно бы анатомировал поведение людей, реакцию учителей и родителей, их мимику, жестикуляцию, почти не придавая значения тем страданиям и эмоциям, которые он своими поступками вызывал. Но Магда заметила, что в черных глазах мальчишки вдруг пробегала синеватая тень, и она ее объясняла как признак мелькавшей в душе его жалости, а может быть, и любви. Такое объяснение она давала охотно, потому что ей нравились его жгучая пытливость, его самолюбие и неустрашимость. А Жолт, должно быть, все это чувствовал и почти учтиво, даже с долей нежности отвечал на терпеливое отношение к нему мачехи.
Зато Керекеш сгорал со стыда за невоспитанность своего сына. Слишком часто отца вызывали в школу, где он покорно выслушивал благожелательные наставления классного руководителя и давал безответственные обещания. А что ему оставалось еще? Он ведь слышал всегда одно и то же: мальчик плохо учится, дерется, дерзит, мальчик забывчив, жесток, нетерпим, мальчик… и т. д. и т. п. Некоторые определения Керекеш бы, возможно, оспорил, но зачем? К перечню «добродетелей» сына кое-что он мог добавить и сам. Магические слова система и выдержка, которые неустанно твердили учителя, к Жолту были неприменимы и лопались как мыльные пузыри. Есть дети, которым наказания нипочем, они на них просто не реагируют, и Жолт относился к их числу. К нему приложим был один лишь метод воздействия: домашний арест. Жолт его принимал без спора, с невысказанной обидой, с презрительным равнодушием – как тюремное заключение. Он никогда не выполнял предписанной работы и развлекался вещами, как казалось доктору Керекешу, совершенно не соответствующими его возрасту. Вооружившись самодельной миниатюрной рогаткой, он устраивал, например, охоту на мух; поднимал гантели, заводил магнитофон, в лучшем случае читал что-либо приключенческое. Керекеш тем не менее довольно точно представлял себе ход мыслей сына: запрет выходить из дому – не что иное, как отцовская месть, и надо вытерпеть ее, переждать, как пережидают затяжные дожди. Керекеш слишком остро ощущал собственное бессилие, он знал и выражение брезгливости на своем лице, и свой косящий от волнения взгляд, когда выносил убийственно скучный приговор: