- -
- 100%
- +
«После обеда ты останешься дома!»
«До которого часа?» – спрашивал сын.
«До шести».
«До пяти!»
«Не спорь!»
В результате в пять часов пополудни репетитор по математике тщетно дожидался Жолта. А через несколько дней, когда все выяснялось, Жолт чувствовал себя праведником, так как имел все основания сказать: «Я хотел идти на урок, но мне не позволили выйти из дома». Керекеш пускался в длинные рассуждения, бушевал, называл сына отъявленным лицемером; потом, глубоко сожалея о собственной грубости, начинал размышлять: хитрил мальчик или обиделся и, как всякий обиженный, был скуп на слова? Отцу очень хотелось верить в последнее, и потому, видя открытое лицо Жолта, он успокаивался. А Жолт кутерьму, поднимавшуюся из-за часа занятий с репетитором, считал бессмысленной и просто ничтожной. Не состоялся урок. Ну и что? Кто от этого пострадал? Но разговор с отцом скуки у него, как ни странно, не вызывал: Керекеш волновался, размахивал белыми, с длинными пальцами руками, присаживался на краешек стула и сидел так, словно готовился выполнить упражнение по гимнастике; Жолт с интересом следил за стулом, который вот-вот опрокинется. Странно косящий взгляд отца тоже занимал его немало. Ему было интересно знать, меняют ли предметы свои места в папиных косящих глазах.
Магду это противоборство, разумеется, тяготило и в то же время в какой-то степени забавляло. Она отлично понимала, что пристрастные расспросы и поучения отца едва ли улучшат отношения между ним и сыном. Потому что сын не понимал или не хотел понимать, чего требует от него отец, а отца раздражали его постоянные неудачи на поприще воспитания; вполне вероятно, что именно из-за этого постоянного напряжения Керекеш был не в силах найти с мальчиком верный тон. Вот почему для отца становилось так важно настоять на своем, и добивался он этого любой ценой. При разводе Керекеш и родная мать Жолта пришли к соглашению, что мальчика с семи лет воспитывать будет он. Но матери было трудно расстаться с сыном, и Жолт перешел к отцу, когда ему минуло девять лет. На первый взгляд такое решение выглядело естественным и разумным. С тех пор прошло четыре года. В семье Керекеша росла, вызывая всеобщую любовь, единокровная сестра Жолта Беата, все поведение которой особенно оттеняло трудный, неровный характер мальчика, внушая отцу еще большую тревогу.
Магда была полна сострадания, потому что все усилия Керекеша, в общем-то, пропадали зря. Сколько бы ни горячился отец, сын оставался прежним. Что же касается будущего, испуганному воображению Керекеша оно рисовалось зловещим.
Магда бесшумно вернулась из кухни. Удрученный Керекеш, сутулясь, сидел, облокотившись на низкий столик. Он потянулся за чашкой кофе, но не взял ее и стал потирать белые как мел, костлявые руки.
– В клинику тебе больше не нужно? – осторожно спросила Магда.
Керекеш промолчал, не глядя взял чашку, но, прежде чем поднести ее ко рту, спросил:
– Как ты думаешь, кого он все-таки любит?
Магду вопрос слегка удивил, но она знала, что отвечать надо сразу.
– Странный вопрос! Ну конечно, он любит мать. И Дани…
– Мать упрашивает его по нескольку дней, чтоб он ее навестил. Что же это?
– Он все-таки очень загружен. Одни уроки по математике…
– И совершенно бесцельные скитания… Но я спрашиваю совсем о другом. Я хочу знать, любит ли он кого-нибудь вообще? Например, мать. И из чего это видно?
– Тамаш, пожалуйста, не сердись, но твои вопросы сводятся к одному: любит ли сын тебя.
– И к этому тоже.
– У него не так много способов для выражения своих чувств, – медленно проговорила Магда.
– Когда речь идет о любви или нелюбви сына ко мне, я должен быть максимально чувствителен. Но я не хочу быть излишне чувствительным.
– Ты кое о чем догадался и ищешь сейчас доказательств.
– Я хочу знать, способен ли этот мальчик любить вообще! Понимаешь? – Керекеш вскочил, и глаза его потемнели.
– Тамаш! Прошу тебя! Если бы Жолт умел четко выражать свои мысли, о том же самом он мог бы спросить тебя.
Керекеш, ошеломленный, молчал.
– Любовь стоит чего-нибудь лишь тогда, когда она обоюдна, – сказала Магда.
– Ты хочешь сказать…
– Нет, нет! Но человек посторонний, который тебя не знает, едва ли поверит, что ты любишь сына…
– Хм, посторонний… До посторонних мне нет никакого дела.
Керекеш почувствовал некоторое облегчение. А Магда еще уверенней продолжала атаку:
– Жолт не из тех, кто приспосабливается. Характер у него действительно независимый и строптивый. Некоторые его эмоции и поступки оправдать иногда бывает сложно.
– Мне припомнился сейчас один случай! Это было несколько лет назад. Беата тогда два месяца проболела. Я наблюдал за ними, когда после болезни они встретились в нашем саду. Жолт ее ждал. Она вышла. Я думал, что он бросится к ней, поздоровается или как-нибудь еще выразит свою радость при виде сестры. Но он, точно норовистый жеребец, упорно и молча топтал ногой землю. Беата повисла у него на шее, и видно было, как она счастлива. А Жолт лишь терпел ласку сестры, он весь извертелся, а потом как-то снисходительно буркнул: «Привет, Беа! Как поживаешь?» И это все.
Магда чувствовала, что спокойствие ее на пределе.
– Ну и что! Что это доказывает?
– Ровным счетом ничего, – сердито сказал Керекеш.
– Ты считаешь, что душа его омертвела?
– Ладно! Я не собираюсь тебя убеждать.
– Потому что я мачеха и защищаю его по обязанности? Но ты ошибаешься. Об его истинных чувствах мы действительно ничего не знаем. Меня это, кстати, не удивляет.
– А… почему?
– Потому что ты не отец, а диктатор. Диктатор, который знает одно: приказывать и наказывать!
– Будь это так, горю было бы нетрудно помочь.
– Потом, правда, ты стараешься все объяснить, но Жолту уже это не интересно. Ему совершенно не интересны твои пояснения.
– Что же ему интересно?
– Сказать?
– Не стоит. Я знаю. Да будет благословенна собака, хозяином которой станет Жолт.
– Давай попробуем, Тамаш! Мы ведь ничего не теряем! Уже несколько лет он умоляет нас взять собаку, а ты все ставишь и ставишь условия. Непрерывно. Ты полагаешь, что он воспринимает твои веские доводы! Он же считает, что ты просто дорожишь своими удобствами, или думает о вещах, еще более примитивных. Как, например, господин Липтак.
– Мне кажется, Магда, что тебе самой хочется иметь щенка! – сказал Керекеш, подходя к жене.
– Конечно, хочется. А тебе?
– И мне. Но скажи, какая судьба ожидает у нас собаку?
– Не знаю. Но за то, что мы будем ее любить, я ручаюсь.
– Жолт тоже?
– Он больше всех.
– Посмотрим, – задумчиво сказал Керекеш.
– Я скажу ему, – просящим тоном сказала Магда.
– Согласен, – сказал Керекеш, и оба засмеялись.
К девяти часам вечера радость их значительно потускнела. Жолту полагалось быть дома в семь. Магда и Керекеш молча сидели и молча слушали брюзжание Тибора. Тибор же спрашивал брата, подумал ли он о гигиене.
– Я думал, – сказал Керекеш. – Но дело в том, что с собакой у меня связаны особые планы, Тибор.
– Планы? С собакой?
Каким-то образом получалось, что мысли Тибора всегда отклонялись от существа дела. Какие планы могут быть связаны у человека с собакой? Что умеют собаки? Есть, лаять, кусаться, выполнять отдельные трюки, если их, конечно, обучат.
Пока все остальные томились в ожидании Жолта, Тибор тихо произносил монолог, смысл которого сводился к тому, что другие люди как-то обходятся без собак и что в жизни существуют дела куда важнее собаки.
В половине десятого в квартиру ввалился Жолт, весь, с головы до ног, покрытый пылью и похожий на поседевшего в молодости негра. Он был не один. За ним на какой-то ветхой веревке ковыляла пятнистая дворняга с гремящими, как у скелета, костями и глазами, подернутыми старческой катарактой. На вид ей было лет двадцать…
Жолт рывком втащил ее в квартиру и, посмеиваясь от смущения, сказал:
– Она сирота, эта собака. Ее потеряли. Я найду хозяина, и дело с концом. А пока пускай поживет у нас. О'кэй?
Керекеш встал, молча вышел в свой кабинет и так хлопнул дверью, что она треснула, как сломанная кость.
Глава II
СЕРДЦЕ УЧАЩЕННО ЗАБИЛОСЬ ТРИЖДЫ
Доктор Керекеш был убежден, что сын целый день без передышки, без отдыха охотился за бродячими собаками. А может быть, просто украл это жалкое, отвратительное животное… Кто знает, чем и почему оно пленило его. Керекеш даже с некоторой брезгливостью припомнил момент, когда полуслепая собака рухнула на серый ковер. Весь ее вид производил впечатление близкой агонии; казалось, еще несколько минут – и несчастное существо у них на глазах испустит дух. В душе Керекеша к тому же родилось подозрение, что съездить в Зебегень, а может, совсем в другое место Жолт выпросил разрешение с определенным умыслом. Он задался целью приобрести собаку и поставить семью перед свершившимся фактом.
По предположениям Керекеша, Жолт рассуждал примерно так: вот теперь станет ясно, что вы за люди и как поступите в сложившейся ситуации. Может, выкинете беднягу на улицу и пусть она там подохнет с голоду?
Мысли эти настойчиво теснились в голове доктора, однако догадки его были неверными…
Получив свободу, к тому же на целый день, Жолт был так переполнен счастьем, что ни в одном, даже сокровеннейшем закоулке его души не осталось места для мыслей о собаке. То ли сам господь бог, то ли случай, словно глумясь над ним, подсунул ему это животное – жалкую карикатуру на предмет страстных мечтаний Жолта.
Утром, когда, набив полотняный портфель и проследив за движением облаков, Жолт отправился на Западный вокзал, где была назначена встреча с Дани, он весь был пронизан радостным чувством свободы. Он пробежался по саду, вдохнул полной грудью воздух, напоенный теплом и летними запахами, лизнул указательный палец и определил направление ветра.
– Южный, – сказал он решительно.
Ветер, кстати, был западный, но Жолту ничто никогда не мешало подгонять факты так, чтобы сделать их более благоприятными. Он был по-своему дальновиден и весьма искусно забыл свою куртку дома. Ну, а если пронесется гроза и его промочит ливень, всегда можно сослаться на южный ветер.
Но Жолта беспокоила совсем не погода – все уловки его были ответом на смехотворное условие отца:
«В семь ты должен быть дома!»
«Хорошо!» – ответил Жолт.
«В семь! Иначе на целый день я отпускаю тебя в последний раз».
Хотя диалог был чеканный, оба отчетливо понимали, что договор этот нереален, что вернуться к семи часам Жолт просто-напросто не успеет. Понятие «точность» было так несовместимо с характером Жолта, что в применении к нему давным-давно превратилось в одну из самых несуразных иллюзий. Такие правонарушения даже в семье Керекешей считались пустячными, и на них смотрели сквозь пальцы. А Жолт, как нарочно, заботился постоянно о том, чтоб на точность его надеялись все меньше и меньше. И разговоры относительно точности велись всегда формально и вяло, и если из Тёрёкмезё он не притащит иных, более значительных неприятностей, то все будут счастливы, по-настоящему счастливы!
Явиться к семи часам! Пустая болтовня, думал Жолт, вот и все. Но она извинительна. Потому что приказ явно был отдан в затмении родительского рассудка. Он и не собирался его выполнять, такого намерения не было ни в одной клеточке его мозга. По той же причине он обычно игнорировал споры. Вступать в споры с предком, доведенным до белого каления, казалось ему ненужным и бесполезным. Пока ничего не произошло, спорить попросту не о чем. Когда что-нибудь произойдет, тогда он и поспорит.
Молчал он, правда, не только из соображений тактических. Он ведь знал: отца прямо мутило, что приходится порой отдавать приказания, которые, конечно, не будут выполнены.
Разговоры, которыми Керекеш угостил его вчера, произвели на Жолта не слишком приятное, однако же сильное впечатление. Лицо отца странно сморщилось, словно он надкусил лимон; взгляд нервно метался по комнате, избегая притворно-внимательных, широко открытых глаз сына; рот страдальчески дергался, высокий голос временами срывался; с губ слетали и слетали слова и, как осы, носились по комнате, но не касались сознания Жолта. Лишь изредка он кое-какие ловил: расписание, пуловер, обещание, пятьдесят форинтов, математика, экзамен, Беата, двоечник… Все остальное слилось в сплошное жужжание, в какой-то однообразный стрекочущий гул. Вдруг Керекеш схватил себя за ухо. «Этого еще не бывало, – подумал Жолт, удивившись, – раньше он поправлял на переносице очки. Что же будет теперь с очками? Он все время трясет головой, и очки вот-вот свалятся». Жолт внимательно следил за отцом: когда тот пускался в бесконечные назидания, то вел себя так, словно в ухо ему забрался жук, и он тряс головой, будто хотел от жука избавиться.
Отец говорил, а Жолт тем временем взвешивал собственные заботы. «Это я довел папу, из-за меня он, наверное, спятил, – с искренним сожалением думал Жолт. – Иначе он не ставил бы таких глупых условий. Быть дома в семь! Смехота! Может, оп вообразил, что сын его стайер и в Зебегень едет тренироваться?.. Поезд приходит туда в половине двенадцатого. Я, то есть стайер, ракетой взлетаю на вершину Бёржёнь, делаю круг и мчусь сломя голову вниз, чтоб успеть на поезд, отходящий в полтретьего».
Так думал Жолт, но вслух не сказал ни слова. А утром, распластавшись под смородиновым кустом, дождался, когда отец уйдет, и незаметно улизнул…
Небо не было сплошь голубым, по его синеве одно за другим проплывали белые облачка, похожие на разных животных: белоснежные зайцы, ласки, козы и крокодилы; с запада в серой пушистой шубе грузно тащился полярный медведь.
Жолт сурово свел брови и сделал жест, будто снял с плеча охотничье ружье.
– Пш-ш-ш-та-та! – сказал он. – Этого я прикончил. Пусть не таскается по Южному полушарию!
Трамвай, громыхая, прополз по проспекту Мучеников, затем по мосту Маргит. Жолт плотно прижался к алюминиевой скобе, но пассажиры преклонного возраста все-таки сверлили его гневными взглядами. Какой-то тип с животом-бочкой сопел ему прямо в лицо, и Жолт с точностью вычислил, сколько места он занимает в трамвае: там вполне уместилось бы четверо худых. «И пыхтит еще в самый нос!» – подумал Жолт и постарался отвернуться к окну. На его движение моментально последовала реакция.
– Не вертись, не один едешь! – рявкнул толстяк.
– Нет, один, – с олимпийским спокойствием отозвался Жолт.
Толстяк не счел нужным продолжать праздный спор и, не задумываясь, толкнул Жолта в бок: по его представлениям, другого ответа мальчишка, естественно, не заслуживал.
– Спасибо, – с подчеркнутой признательностью сказал ему Жолт и вернул себе равновесие.
У Вышеградской улицы Жолт посмотрел на часы. Потом посмотрел еще раз, так как на циферблате, который он сам окрасил в бордовый цвет, распознать время было трудно. «Опоздаю!» – пронеслось у него в мозгу, и эта мысль привела его в ужас.
На площадке, у выхода, мечтательно любуясь снующей по бульварам толпой, стояла девушка в коротеньких шортах.
– Вы выходите? – вежливо спросил ее Жолт.
– Пока нет, – сказала девушка и взмахнула искусственными ресницами.
Жолт сделал попытку протиснуться к двери.
– Вы выйдете у вокзала? – опять спросил он.
– На следующей, – так сурово ответила девушка, словно ей нанесли жестокое оскорбление.
– Тогда давайте меняться местами, – предложил Жолт.
Девушка отодвинулась сантиметра на полтора, и Жолту понадобилась вся его ловкость, чтоб выскочить прежде, чем дверь вагона захлопнулась.
Это ему удалось, и в прыжке его досада прошла. Красный от волнения, Дани стоял, а вернее, горбился на перроне, придавленный плотно набитым рюкзаком.
– Жолт! Тугоухий верблюд! Я изгрыз себе все кулаки!
– Покажи!
Дани показал.
– И правда изгрыз, – согласился Жолт.
– Это свинство – являться в последнюю минуту!
– Последней минуты не бывает. За минутой всегда приходит другая.
– Ух ты! Шуточка – блеск! Ну, давай поднажмем, наш поезд уже подошел.
– Слушай, старик, я в этот черный, для уголовников, поезд не сяду.
– Тогда, дружище, прощай. Пиши!
– Так и быть, сяду. Но помни: только по принуждению.
– Ладно. Протолкни мой рюкзак!
– Сразу видно, что ты собрался в Антарктику. А как насчет теплых кальсон? Не забыл?
– Мама забыла. А без них я погибну, старик. Окоченею.
– Господи, не рюкзак, а глыба! Ты вышагиваешь под ним, как откормленный индюк.
– Что делать несчастным детям, у которых упрямые родители!
– Родителей, старик, надо воспитывать. А ты своих распустил. Никудышный ты воспитатель, и в этом твоя беда. Давай прилунимся в этом купе, оно, в общем, довольно уютное. По-моему, в этом поезде проверяют билеты.
– Вот твой билет, двенадцать монеток.
Они заняли места у окна. Так как Дани до сетки не доставал, его рюкзак запихнул Жолт, потом они наконец уселись, и Дани счастливо сощурился за толстыми стеклами очков.
– Роскошный у нас будет денек! – сказал он.
– Как ты с этакой глыбой взберешься на гору? – спросил Жолт, кивнув на здоровенный рюкзак.
– Может, потащим его по очереди… – нерешительно сказал Дани и смущенно потер свои худенькие плечи.
– Ах, какой ты у нас остроумный! Нет уж, мой мальчик, каждый потащит свой собственный груз.
– Ладно, как-нибудь дотащу, – сказал Дани с легкой обидой.
Он ждал утешения, ободряющих слов, но Жолт безучастно молчал.
Наконец поезд тронулся.
Дани вынул путеводитель по Зебегени и стал листать, надеясь привлечь внимание друга. Но Жолт смотрел в окно на пробегающий мимо пейзаж, на встречные поезда, на вереницу «шкод», выстроившихся на открытых платформах товарного поезда, и молча злился. Для чего он хитрил с самим собой дома, не взял почти никаких вещей, даже куртки не взял, только бы идти налегке! Для чего? Чтобы сделаться вьючным ослом у этого несчастного лилипута! Тащить на себе его чертов рюкзак! Ну и кретин же Дани! Целыми днями бренчит на гитаре и запоем читает книги. А от родителей все равно ему достается.
Не выдержав длительного молчания, Дани стал объяснять:
– Понимаешь ли, я торговался как мог. Я старался избавиться от пуловера, одеяла, половины консервов, коробки с едой… Но спорить с мамой – гиблое дело. Все-таки она настояла…
Жолт в ответ что-то буркнул.
– Зато у нас вдоволь вкуснейших мясных консервов.
– В этом твоя беда, – сказал Жолт.
– В чем?
– В том, что ты препираешься! Язык не держишь на привязи.
– Беда вовсе не в этом.
– Не надо болтать языком! Разумные существа языком не болтают. Разумные существа запихивают лишний скарб в шкаф и говорят на прощанье: адьё.
– Тут, старик, дело в другом. Главное заключалось не в этом. Меня попросту не хотели пускать.
– Из-за меня?
– Из-за тебя. Стоит только назвать твое имя, как всех начинает трясти.
– Маму тоже?
– Конечно! И еще как! Знаешь, что она говорит? Жолт мальчик хороший, но у него один недостаток: он ненормальный.
Жолт хотел что-то сказать, но передумал и отвернулся к окну. Поезд мчался мимо бесконечных скошенных желтых полей, после ливня блестевших, как лакированные, мимо высившихся шпалерами вдоль шоссе исполинских пирамидальных тополей.
– Они еще не забыли прошлогодний взрыв, – сказал Дани.
– Подумаешь, взрыв! Жалкая дырка в земле.
– А ограда?! Ограда частично тоже ведь обвалилась. Слушай, старик, дома меня чуть не связали. Мама уверена, что именно ты вечно втягиваешь меня во всякую пакость.
Жолт молчал. В глазах его промелькнули темно-синие тени.
– Конечно, она не совсем так сказала, – поправился Дани.
– Все равно. Ты бы слышал, что говорит про меня мой отец.
– Что?
– Это неважно. Знать о себе можно много всего, но, если очень захочется, можно про это забыть, и конец. Скажем, так: ночью во сне ты видишь какую-то ерунду. Правда?
– Да!
– Вот мне недавно приснилось, что зовут меня Повер, и во сне все меня так и звали: Повер. Понимаешь? Это было ужасно, страшная чертовщина, потому что я никак не мог вспомнить свое настоящее имя. Зато утром я совершенно забыл про Повера и знал только одно: меня зовут Жолт.
– Как же ты вспомнил его сейчас?
– Кого?
– Да Повера же.
– Не знаю. Простая случайность. Ну ладно. Мы уже в Ваце. А с твоим рюкзаком что-нибудь да придумаем, – прибавил он неожиданно.
– Но ведь все, что я взял, мне придется тащить назад. А дома увидят, – сказал Дани уныло.
– Беда твоя в том, что ты трусишь, как заяц. Есть у тебя какое-нибудь свежее чтиво?
У Дани заблестели глаза.
– Есть. Папина книга. Про любовь. Я ее свистнул. Один субъект в ней выражается так: девушка – будто наглый лепесток цветка.
– Наглый лепесток цветка?
– Ага. Ты когда-нибудь видел, чтобы лепесток вел себя нагло?
– Старик, я ломаю над этой проблемой голову. Это, видишь ли, поэтично.
– А по-моему, психопатично.
В это время к купе подошел невысокий человечек с румяными щеками и седыми усами.
– Младенец с усами, – прошептал Жолт.
После долгих раздумий человечек вошел в купе и скромно сел в уголок.
– Не хотите ли сесть к окну? – спросил его Жолт.
– Да нет, мне и здесь хорошо, – приятно удивленный, сказал старичок.
– У окна лучше, виден пейзаж, – настаивал Жолт.
– Сиди на месте, не беспокойся, сынок. Вы куда едете?
– В Кереченалмади.
– Куда?
– В Кереченалмади.
Старичок был озадачен.
– Я такой деревни не знаю! – сказал он сокрушенно.
– До нее еще далеко, – сказал в утешение Жолт.
Старичок затих, и казалось, будто он роется в памяти, отыскивая там деревню под этим названием.
Дани тихонько хохотнул. Жолт строго взглянул на него, и Дани сделал гримасу, как будто его поймали с поличным.
– Отдыхать? – спросил старичок.
Поезд стоял, в купе витали скука и тишина.
– Мы едем к бабушке, – сказал Жолт.
– Стало быть, едете в гости к бабушке.
– Переезжаем, – обронил Жолт.
– Навсегда?
– Нас, знаете, распихали по родственникам. Я и младший братишка попали к бабушке.
– Как же зовут братишку?
– Йожо… Веди себя прилично и не хихикай, как дурачок!
Дани гримасничал, фыркал, и старичок смотрел на него неприязненно.
– Ты, как я вижу, за ним следишь, и правильно делаешь: за ним, конечно, надо следить.
– Да с ним ничего особенного, просто он очень веселый. Он всегда очень веселый, а почему, неизвестно. Даже на похоронах он два раза смеялся.
– Неправда, – сказал Дани и показал язык.
– Я же сам это видел, – сказал Жолт.
– У вас кто-нибудь умер?.. – спросил старичок.
– Папа, – не дрогнув ни одним мускулом на лице и глядя спокойно в глаза старику, мрачно ответил Жолт.
Тут Дани вскочил и выбежал в коридор.
– Бедные мальчики! – участливо сказал старичок. – Сколько же у тебя братьев, сестер? – спросил он затем.
– Восемь, – ответил Жолт, внимательно вглядываясь в розовое старческое лицо и пытаясь прочесть на нем признаки недоверия.
Но он ничего не прочел, кроме кроткого изумления и неподдельного сострадания, затопившего светящиеся среди морщин голубые глаза. И продолжать в том же духе у него пропала охота.
– Пойду посмотрю, куда девался мой дурачок. Вдруг он вывалится из поезда, а виноват буду я, – сказал Жолт.
– Бедные мальчики! – со вздохом повторил старичок.
Жолт искоса взглянул на доверчивого человечка и пошел искать Дани. Он нашел его в третьем купе. Дани старчески сгорбился, очки у него на носу подпрыгивали, и он демонстративно смотрел в окно.
Стиснув зубы, Жолт с минуту стоял молча.
– Еще я хотел наврать старику, – наконец сказал он, – что дома нас столько, сколько муравьев в муравейнике, что мы едим один хлеб и спим все вместе в одной постели.
Дани и на это не проронил ни звука.
– И что нет у нас ни туалета, ни ванной. И только крохотный гномик ходит-бродит ночами по нашему саду. Клянусь, старик с жадностью проглотил бы и это.
Тут Дани встал, сунул руки в карманы и с необычной серьезностью, хотя и понизив немного голос, словно опасаясь ухмылки и темного взгляда Жолта, сказал:
– Скверная была шутка, Жолт…
– Но ты же сам чуть не загнулся от смеха.
– Я иначе не мог. Удержаться не мог. Но ты-то как мог… зачем ты похоронил своего отца?
– Кого? Твоего отца.
– И твоего, Йожо.
– Это тоже подлость. Я-то тебе не брат.
– Ты просто дурак, Дани! Никто ведь не умер. Умер тот, кого и на свете нет!
– Придумал бы что-нибудь другое.
Они замолчали. Дани смотрел на Дунай, кативший зеленые, мшистого цвета воды. В вагон ворвалось вдруг дыхание воды: запах дождя, горького болиголова, сладковатый запах болот, волны теплых испарений и холодных брызг. По реке, задрав нос, мчалась моторная лодка, на корме ее, как изваяние, застыл человек.