Барон фон дер Зайцев. Книга 2

Глава 1

– Вагенбург! Вагенбург! – завопил во всю свою лужёную глотку Иоганн.

– Чего ты пищишь? – наклонился к нему, обернувшись, тюфянчей Самсон Изотов.

– Телегу вторую нужно поперёк дороги развернуть! – Иван Фёдорович водителем кобылы был тем ещё. Ни разу не пробовал. Но бежать к перебежчику и плотнику Карлису он начал, как только закончил фразу.

Ексель-моксель, там две Марии. Пацан, понимая, что времени нет, ни на объяснения, ни уж тем более на переговоры с мачехой и датчанкой, нет ни секунды лишней, подбежал, стащил попону, под которой они от ветра скрывались, и дёрнул мачеху за руку, пытаясь убрать её тушку с телеги. Фрайфрау плюхнулась на пузу, и в запале полметра её Иоганн протащил, но потом она упёрлась плечиком в борт повозки.

– Вылезайте! Вылезайте быстрее! – пришлось отроку запрыгнуть на телегу и помочь Марии со… свалиться с телеги. На счастье, проделывать это со шваброй датчанкой не понадобилось. Она, то ли поняла, чего там на русском кричит барончик, то ли последовала за госпожой, но, как бы то ни было, сгруппировалась быстренько и не дожидаясь пинка по тощей заднице, соскочила с транспортного средства на землю… на грязь.

Иоганн вырвал вожжи у Карлиса и стеганул лошадь. Ну, лошади они не дураки, это не гелик, это там, если рулишь на автобусную остановку, то в неё и попадёшь, а лошадь обязательно попытается объехать препятствие, даже если пьяный шоферюга её на него гонит с криками: «Вперёд, ссссссссука, вперёд»! Мощная кобыла Сонька из племенных дестриэ на стоящую на её пути тачанку не поскакала с задорным ржанием, она выдала горку яблок, презрительно всхрапнула, и пошагала неспешно именно туда, куда её малохольный придурок, не различающий собак и кобыл, пытался направить – в просвет на дороге. Более того, она же отлично понимала, что такое «Вагенбург». Немецкое же слово. Потому, Сонька не вдоль дороги пошагала, а наискосок, соступила с дороги и, увидев офигительный куст конского щавеля, продёрнула телегу ещё на метр. Захрустела.

– За телегу, встаньте за телегу! – прокричал, довольный проделанной работой, Иоганн, вон он как мастерски дорогу перегородил.

Кисель, сначала набравший в лёгкие воздуха на рык, типа, как ты с дамой моего сердца обращаешься, неожиданно понял задумку почти что пасынка и, прокричав кутилье: «За мной», обогнул жующую Соньку и оказался за надежнейшей защитой. За телегой. Внутри небольшого вагенбурга.

После этого Иоганн, потерявший полкило живого веса за эту минуту, смахнув кружку пота со лба, наконец, смог вернуться к рассмотрению диспозиции.

А ничего нового, но и ничего хорошего. Метрах в двухстах был, нахлёстывающий коня Петерс и ещё в сотне метров плотная группа всадников. Хотя нет, не очень плотная. Это голова у неё плотная, а потом три кусочка растянулись на дороге. Одры видимо к галопу не приучены, или силов у них от бескормицы маловато будет. За слугой Юргена скакало одиннадцать всадников. Восемь явно догоняли его, а вот трое растянулись по дороге и отставали всё больше.

У Хольте арбалет и меч на поясе, а у фон Бока лук и меч. Мечи они, несомненно, понадобятся, но сейчас важнее огнестр… метательное оружие. Стрелятельное? Окрылённый победой над Сонькой, Иоганн оглянулся на управляющего и учителя и хотел прокричать им команду:

– Заряжай! Целься! Огонь по готовности! – но оказалось, что команда уже выполнена. Отто с арбалетом уже присаживался на корточки к телеге развёрнутой, а за его спиной и чуть ближе к тюфянчею маячил худой и сутулый силуэт монаха расстриги с луком в руке, и даже стрела на тетиву уже была наложена.

– Иоганн! Я тебе сказал защищать женщин, – сквозь набат в ушах донеслось до пацана. Он повернулся на звук, всё ещё в горячке предбоевой, – Женщин защищай, – ткнул концом меча Юрген в сторону Марий.

Пришлось, тамтамы унять в голове, спрыгнуть с повозки в грязь и отойти к мачехе и, накрывшей её плащиком кургузым – манто, датчанке. Дага в руке подрагивала, просила напоить её кровью врагов.

Между тем Петерс со скоростью километров в тридцать в час приближался к их тележной крепости. При эдакой скорости в минуту получается полкилометра. А двести метров – это вообще секунд двадцать. Пока все пальцы загнёшь и пройдут они.

Загородив своей мощной фигуркой женщин, Иоганн опять к линии фронта оборотился. Петерс теперь был в пятидесяти метрах, а догоняющие его преследователи в сотне. Пацан бы, будь он на месте Хольте или Мартина, уже бы выстрелил, но у тех видать опыта было чуть больше.

– Schlag! (Бей!), – и команду пацан услышал и даже как щёлкнула тетива лука у фон Бока.

Глаза сами без команды метнулись к вражеской кучке, преследующей слугу Киселя. Куда именно попали стрелы не видно, но один из всадников вылетел из седла и боком железным рухнул на землю.

– Уйди в сторону, дурень! – услышал крик тюфянчея Иоганн и буквально через две – три секунды бабахнуло орудие.

Произошедшее дальше нужно режиссёрам из будущего на вооружение принять. Ствол деревянной пушки, читай тяжёлое дубовое бревно, понеслось назад. Ну, а там гроб с бароном. Заколачивать его не стали, там, в замке в Пиньках, у него жена молодая непременно захочет поплакать над телом и в лоб поцеловать. Ствол вдарил по гробу и начал его крушить, но, долетев до борта повозки и подскочив от удара, гроб решил, что всё край, некуда деваться и встал вертикально. Лежащий там в бозе Генрих фон Лаутенберг подпрыгнул вместе с гробом и стал падать вперёд, но испуганная взрывом лошадь дёрнулась назад и какое-то время импульсы были разнонаправленные. Несколько секунд мёртвый барон стоял вертикально и даже манто у него на плечах малиновое успел ветер трепыхнуть.

Бамс. Позади Иоганна обе Марии лишись чувств от ужаса и упали на дорогу. Бамс. И гремя доспехами с телеги упал труп барона.

Отвлёкся генераллллиииссимусс Зайцев на божественный знак и часть боя клювом прощёлкал. Не, на самом деле, пока Иоганн с выпученными глазами смотрел на восставший труп, впереди много чего произошло. Пищаль деревянная двадцать галек-камешков в сторону ворогов пульнула и дымом окуталась. Вот как раз, как труп с землёй сырой воссоединился, дым и снесло. Стал виден результат бабаха. Но и это не всё. Фон Бок, чего там у него за спиною наделала пушка, не видел, студиозус недоучка продолжал в белый свет и в созданий Тьмы палить из лука турецкого. Две стрелы туда успел в эту тьму отправить, туда же улетел и второй болт из самострела управляющего. Кто попал, потом выяснят, стрелы разные у лука и арбалета, и удар камнем в лоб и стрелой в глаз разные раны вызывает, но количество нападающих поубавилось.

Теперь пытались затормозить лошадей только четверо всадников, ещё одна лошадь была без всадника. А из трёх отстающих один перешёл на совсем уж неспешную езду шагом, один остановил одра и только третий, самый ближний всё ещё не потерял желания самоубиться о вагенбург.

Петерс обогнул по приличной параболе (эвольвенте, эллипсу, гиперболе, кривулине – нужное выбрать) телегу с орудием и ходячим мертвецом, спрыгнул с коня, упал на колени и принялся, найдя восток, биться головой о грязь дороги, осеняя себя беспрестанно крестными знаменьями. Он-то как раз восставшего из Ада барона лицезреть сподобился. Будет, что внукам рассказывать, если сегодня жив останется и трезвом уме (в здравом уме). Сейчас сильно захочешь, так надо умудриться напиться. Сидр он градусов пять. Может и меньше, яблоки двух сортов Иоганн пробовал. Так-то кислятина. Сколько в них сахара? Пиво не крепче. И тоже кислятина. До гидрозатвора ещё не додумались. Брага есть, но и она не крепче десяти градусов. В общем, не просто напиться до зелёных чёртиков.

А бой продолжился. Фон Бок в азарте каждые примерно десять секунд выпускал в нападанцев по стреле. И в два раза реже в этих же людей стрелял из тяжёлого арбалета Отто Хольте. И надо отдать должное ворогам. Потеряв ещё одного товарища в результате этих стрельб, нападающие сумели посчитать, что теперь их не одиннадцать против пятерых, а шесть против шести. Петерс, помолившись, вскочил назад на коня и, вытащив из ножен меч, присоединился к Киселю. Поработав калькуляторами, литвины, а это без сомнения были они, стали поворачивать коней. Одеты все были одинаково. Штаны серые, рожи серые – с перепугу, плащи серые, а стирать надо, глаза серые – славяне. Это лисапед быстро повернуть можно, а с конём, напуганным грохотом из пушки и даже раненым, пусть и легко, стрелою, тяжелее, чем с велосипедом. Кони вставали на задние ноги, кони тыкались в друг дружку, кони кусали своих сородичей и козлов на них сидящих. Один с испугу вообще остановиться не мог и вплотную подъехал к телеге, где и получил копьём в морду от Самсона Изотова.

А фон Бок стрелял. А управляющий Отто Хольте выстрелил.

В итоге через минуту в сторону Пиньков улепётывало трое всадников и трое коней, уже самостоятельно, избавившись от идиотов, погнавших их на стрелы и пушки.

Иоганн оглянулся на женщин. Лежат себе в грязи. Даже не ворохнутся. Пришлось эйфорию в голове выключить и включить озабоченность. Ближе была датчанке, к ней и кинулся парень, приподнял голову и пощёчин надавал. За что? А на будущее. Ну, нет нюхательной соли. Интересно? А как раствор нашатыря получить? Эх, вот, что за напасть, все в книгах попадают в прошлое с отличным знанием химии, а он тупо не знает такой хрени, как хлорид аммония получить. Селитра аммиачная? А её как. Вот потому и пришлось не нашатырём датчанку в чувство приводить, а по мордасам настучать.

Мария отреагировала быстро. Глаза карие открыла и заорала. Вот так:

– А-а-а!

– Всё! Всё закончилось. Поднимайся. Я мамочкой займусь, – уже проговорив это и отпустив датчанку, Иван Фёдорович сообразил, что по-русски это сказал, но переводить не стал. Махнул рукой и присел над фрайфрау. Тоже голову ей приподнял и замахнулся даже эдак градусов на шестьдесят, но надавать пощёчин мачехе не удалось. Она сама глаза открыла и замычала. Вот так:

– М-у-у. У-у.

– Встаём. Все вороги побиты. А нет, часть удрала, но никого нет. Вставай.

К Марии с другой стороны уже пристроилась устряпанная вся, как участница битвы в грязи, датчанка. Иоганн и себя оглядел. Ну, назвать его образцом чистоты, даже свиноматка, выбравшись из лужи бы не смогла.

– Эх, сейчас бы принять ванну, выпить чашечку кофе.

– Чего тут? – к ним наклонился с коня, а потом спешился Юрген. – Чего ты говоришь?

– Устал я, Юрген, – перевёл это на немецкий парень, – Когда это кончится?

– Кончится?

– Надо собираться и ехать назад. Эти же в Пиньки ускакали. Надо спросить у Петерса, что он узнать успел. Надо…

– Иоганн, ты говори по-немецки и громче, что ты там бормочешь?

Точно устал. Опять перешёл на русский.

– Где Петерс? Пусть расскажет, что разведал.

Подъехали к ним и спешились и остальные. Кутилье барона, в смысле. Потом и фон Бок, пошатываясь подошёл.

– Эй, мне кто-нибудь поможет положить труп в телегу?! – управляющий решил поуправлять коллективом.

Положили тушку барона в крышку гроба. Ну, а чего, сам гроб сломан. Ствол деревянной пищали торец проломил и ещё и пару досок сломал. Ну и всю конструкцию измочалил, а лежащая сверху крышка просто улетела в грязь и осталось целой. Ну, чуть перекосило, так руками поправили, есть плотник, хоть и без инструмента.

Карлис и сам гроб осмотрел. Руками давай разводить, рожи корчить, осуждающе сопеть. Лучший его гроб сломали. Доверь им произведение плотницкого искусства. Варвары.

После того как барона водрузили, орудие собрали и тоже водрузили, Соньку от поедания щавеля оторвали и вагенбург порушили, собрались и стали решать обе русские главные проблемы. С первой быстро справились. Виноваты литвины, ни дна им не покрышки.

Покрышка, если что, то с арабского «прощение» – «отпущение грехов», так что ни дна не покрышки в переводе означает ни могилы, ни прощения.

Вторая проблема – «Что делать». Разделилась. Большинство, в том числе и Иоганн, были за возвращение. Прикопают барона под стеной, потом, когда всё устаканится, и настанет мир во всём мире, выроют и отправят в родные Пенаты.

Против была Мария. Против были кутилье.

– Мы уже дома почти. Вон, видно дорф, – всадник, что постарше указал рукой на село около замка. Саму башню тоже уже видно было.

– Так там могут быть литвины или жемайтийцы, – вот, Кисель умный. Классный аргумент.

Петерс руками развёл, когда на него все уставились. Он не доехал до замка. Около него увидел всадников и повернул, хотел по-тихому слинять, но его увидели и устроили погоню с улюлюканием. Чем закончилось – известно. А вот куда теперь литвины денутся, и есть ли они ещё возле замка фон Лаутенбергов – неизвестно.

– Вы все трусы! Нужно снова съездить к замку и разведать! – ударилась в слёзы мачеха.

Киселя подбросило.

– Я отправлюсь. Вы зарядите пищаль и… и арбалет и будьте готовы… Ну, поехал… Чего сидеть?!

Братик троюродный взгромоздился на Рыжика, перекрестился эдак на публику, и поехал. Дестриэ – это не арабский скакун, его на длинные дистанции не хватит. Потому поехал Кисель размеренным шагом. Можно пешком обогнать. Тут с километр до замка. Эдак он до вечера не вернётся. А тут холодрыга и дождь собирается.

Иоганн проводил измазанных грязью, мокрых и избитых тёток в повозку и накрыл попоной. Ну, вряд ли теплее стало, не ватное одеяло, но хоть ветер пронизывающий с моря не выстужает последнее тепло.

Иоганн же пошёл к дереву, растущему у дороги. Взобрался метров на семь – восемь, дальше ветки тонкие уж больно пошли и огляделся. Деревня – село – дорф Пиньки была как на ладони. И там людей не видно было. Далековато, конечно, с километр и точно ничего не скажешь, но если бы человек одел кумачовую рубаху и стоял махал не менее кумачовым флагом, то его было бы видно. Вот, ничего такого видно не было. Замок тоже хорошо был виден. Но что там творится опять непонятно и там кумачовым стягом никто не махал. Пришлось слезать и объяснять пытливым глазам, что не видно ничего. Нужно Киселя ждать.

Юрген несся назад, настолько, насколько Рыжик ему позволял.

– Заряжай! – гаркнул Иоганн. Полное дежавю.

– Заряжено давно, – буркнул Самсон.

Они с тюфянчеем ствол внимательно осмотрели. Мог и выдержать выстрел. А мог и не выдержать. Разорвёт ствол и писец инвалиду. Ему не отползти от своей пушки. Первый раз ноги оторвало, когда у него ствол разорвало. Теперь и голову оттяпает. И при этом тюфянчей всё одно пищаль свою зарядил и рядом уселся.

Иоганн с телеги преследователей Киселя не видел. Чего тогда несётся?

Выяснилось только, когда прискакал Юрген фон Кессельхут.

– В замке литвины! Много. Нужно срочно убираться. Они отряд собирают. Ясно, что сюда поскачут.

– Хера се! Как мы на телегах от конных уйдём? – полюбопытствовал Иоганн, но плотнику скомандовал, – Карлис, твою, мать, чего сидишь?! Гони к дому.

– Чегось? – тюфянчей Самсон за переводом потянулся.

– Гони к замку, за нами сейчас погоня будет, – пацан стоял на телеге, и когда Карлис огрел Соньку кнутом, то полетел на женщин.

Поехали. До замка все двадцать вёрст. Догонят, можно и не сомневаться. Сытый конному не товарищ. Общая скорость каравана равна скорости самого медленного транспорта. А это тачанка. Там обычная лошадка. Она хоть телега и пустая почти, особо не разгонится.

Едут. Оглядываются. Из плюсов только то, что тачанка уже задом к врагу, и поворачивать её не придётся. Ну и ещё хоть и не плюс, а так плюсик, дождь не идёт. Порох сохой.

Две минуты едут. Нет погони. Три минуты едут. Четыре…

Глава 2

– Эй, Иван! – сидевший, нахохлившись, на повозке рядом с Карлисом Иоганн не сразу понял, что это именно его окликнули, – Иван, сюда иди! – махал на него руками тюфянчей Самсон Изотов с соседней телеги. Ай, тьфу, с тачанки. Хотя… С катафалка. С тачанки-труповозки.

Позади топота копыт не слышно было по-прежнему, а ведь уже и пять минут прошло. Горячка боя прошла уже, адреналин выветрился, и сейчас какая-то апатия наваливалась, подминая под себя. Как тележное колесо выползшего на дорогу червяка.

Но Самсон продолжал махать. Пришлось головой мотнуть, апатию эту из мозгов выбрасывая. Соскочил. Ладно, сполз Иоганн с передка и, пропустив мимо себя телегу с женщинами, укутанными опять в попону с головы до ног, потом и Соньку, мотающую башкой, заскочил на передок тачанки, рядом с тюфянчеем устроившись.

– Ты боярич переведи Юргену, что сейчас своротка будет направо, – ткнул кнутом в сторону моря инвалид.

– Там река? Куда там сворачивать? – вот стоило его выдёргивать из апатии, почувствовал к земляку антипатию парень.

– Точно. Там водопой и… ну, там останавливаются возчики, когда из Риги в вашу сторону едут. Кашу варят, лошадей поят. Повозка, что меня к Матильде везла из Риги, тут останавливалась. Запомнил место, – пояснил тюфянчей.

– Вона чё! – Иоганн опять головой тряснул и привстал на телеге, высматривая своротку.

– За той корявой сосной, – подсказал инвалид.

Сосна действительно корявая. Молния явно попала в неё много-много лет назад. В результате вершина подгорела и сейчас ещё чернеет ожогом, а пониже вместо одной вершины три образовалось, и одна из них кривая и маленькая.

Иоганн соскочил с передка и побежал к Киселю, на Рыжике гордо возглавляющему их пулемётный взвод.

– Сворачиваем. Там водопой за лесом. Может, не заметят литвины и мимо проскочат, – парень указал рыцарю на дорогу не дорогу, но следы колес были видны в траве пожелтевшей.

Лес – название одно. Сначала полоса кустарника, шиповника в основном уже наполовину облетевшего, потом несколько рядов довольно редких сосен, так что даже серая вода сквозь них просматривалась.

Юрген остановил коня и руку поднял. Прислушался. Иоганн тоже ушами туда-сюда поводил, как заяц, он же Зайцев, ну и что, что не получилось, попытался. Топота копыт слышно не было.

– Сворачиваем.

Кисель пнул пузу Рыжика сапогами и направил того к водопою. За ним потянулись остальные всадники, а там и телеги заскрипели колёсами, делая разворот. Три минуты и их небольшой отряд выехал на берег Аа. Точно стоянка. Вся в следах ожогов от костров. Варили кашу путнику или взвар. Картошечку пекли в золе. Ну, нет картошки, а мечты-то есть. А если репу сунуть в золу? Получится печёная картошка? Или только репа переная?

Иоганн вернулся к дороге и даже прошёл по ней назад к опушке, высматривая и выслушивая погоню. И только хотел уже развернуться и назад пойти, как показалось, что слышит он топот копыт. Как там индейцы узнают о погоне? Они ложатся на землю и ухо к ней прижимают. Пацан плюхнулся на рыжую траву, мокрую всю, и тоже прижался. Сволочи. Врут индейцы. Ничего слышно не было. Он уже опять собирался уходить к лагерю, там как раз всякие звуки были, и тут без всяких припаданий к матушке земле услышал далёкий топот. Ничего другого кроме погони это не предвещало.

– Скачут! – он пробежал двадцать метров до реки и палец к губам приложил, – Тише! Скачут!

Вместо тишины послышался лязг. Китилье и сам Кисель мечи из ножен вытянули.

– Да, тихо, может пронесёт.

Топот теперь был слышен отчётливо. Как в метро, когда поезд приближается, нарастает эдак.

– Заметят, не заметят, мимо пройдут, нахрен уйдут? – шептал себе под нос, ромашку мысленную лепестков лишая, Иоганн. Он прижался к ароматному, пахнувшему смолой стволу большой сосны – последней перед водопоем.

Тугыдым, тугудым. Прямо, словно по тебе скачут литвины.

Минута растянулась на целых… две минуты. Тугыдым. Звук погони больше не приближался, он стал удаляться. Ещё пара минут и топот стал еле различим на западе.

– Человек пятнадцать? – обернулся к стоявшему рядом Отто парень.

Управляющий сунул меч в ножны и пожал плечами.

– Наверное. Не всё ли равно. Сейчас поймут, что нас нет и вернутся. Нам и пятнадцати хватит.

Пессимист какой. У них обе телеги, оружием и бронёй теперь завалены. Пока Юрген мотался на разведку, Отто сгоношил остальных, и они посрезали ремешки на доспехах у павших перед вагенбургом литвинов и обобрали их до исподнего, и всё в телеги покидали. Добыча. И вот этот добытчик вдруг скуксился.

– А что, если вдоль берега, а не по дороге дальше ехать? – двинул идею фон Бок.

Народ на реку посмотрел.

– Песок, коряги, деревья упавшие. Нет, пешком можно, а вот на телегах не получится, – Отто Хольте, как специально, негативную информацию одну решил выдавать.

– А барон?

– А пищаль?

– А доспехи?

– А дурни же вы, о жизни думать надо, а не о добыче и трупе. Что с мёртвым сделается? Ещё раз убьют?! Так что, бросаем всё и идём пешком. Только быстрее решайте, сейчас они поймут, что мы свернули, вернутся и найдут эту своротку, – управляющий из пессимиста превратился в реалиста.

К консенсусу пришли не сразу. Самсон орудие бросать не хотел.

– А я выстрелю, а потом меня поперёк седла и вдоль берега. Я же легче чем… чем легче.

– А как же брат? – фрайфрау Мария в слёзы ударилась.

Эх, так ведь и не появился нашатырь. Иоганн даже решил снова заменитель попробовать, надавать пощёчин. Нашла время сырость разводить. Курица! Так её братик любимый назвал, по которому она слёзы хнычет.

– Дуры! И ты старый дурень! Бежим быстрее. Наоборот, чем больше тут всего оставим, тем больше они задержатся! Будут доспехи богатые с Генриха снимать, будут вокруг пушки ползать. Сам же говорил, что её разорвёт при следующем выстреле. Ещё туда пороха запихать надо. Они ведь точно попробуют из неё пальнуть, – рыкнул на всех управляющий и на Киселя зыркнул, мол, давай, ты ещё причину самоубиться найди.

Ушли минут через пять. Досыпали в ствол пороху, предварительно пыж и щебёнку вынув, потом снова зарядили. Иоганн, если честно, то не верил в эту ловушку. Уж больно всё на тоненького. Должны возбудиться люди и захотеть пульнуть? Теоретически возможно. Все же в детстве бомбочки делают или китайские петарды покупают. Потом среди энтузиастов должен найтись человек, который знает куда огонь подносить. Уже сложнее. Но пусть даже есть… Не, ну один шанс из сотни, а то и из тысячи. Так ещё ведь и пушку потом может разорвать, а может и не разорвать. В общем, пацан считал, что пять минут они потратили зря, могли полкилометра прошагать.

Коней вели в поводу. Всех. Из телег тоже выпрягли. Самсона водрузили на Соньку без седла. Тюфянчей держался за гриву, держался за шею, за всё за что можно держался. Уздечки-то тоже нет. Так, кусок вожжи отрезали и вокруг шеи узлом завязали.

Иоганн бежал последним. Он даже минуту потратил, когда отряд уже тронулся вдоль берега, добежал до кустов и прислушался. Тугудыма слышно не было. Не поняли ещё литвины, что некого преследовать? Ну, поймут.

Догнав ехавшего последним Отто, он уцепился за стремя и перевёл дыхание. Что-то с похоронами в последнее время не прёт семейке Лаутенбергов. Ни дна им не покрышки.

Шли себе и шли, и никто им «стой, стрелять буду», не кричал ни на немецком: «Halt, oder ich schieße» ни на литвийском. М. Белорусском? «Стой, страляць буду». Стою. Стреляю.

Час шли. И все Отто Хольте проклинали. Особенно Мария, ещё особенней тюфянчей. И совсем уж особенно кутилье барона. Они его даже таким сложносочинённым словом, как der Minuskumpel (предатель, подлец) обзывали. А всё потому, что пока они шли по совершенно нормальному речному берегу, где телеги вполне могли бы проехать. Не автобан, но проедет, тем более, если Сонька запряжена. Нормальный такой покос. Встречаются кустики вербы, таволги, но проедет. А этот der Maulaffe (брехун, пустомеля) заставил их в телегах столько добра бросить и труп господина ещё. Гад гадский, der Klowurm (глист).

Управляющий стоически терпел. Даже глиста вытерпел. И ничего он не глист, ну худой. Гораздо более глистей фон Бок. Вот тот настоящий der Klowurm.

Всё изменилось к концу второго часа бегства. Как Хольте и говорил, так всё и получилось. Деревья, поваленные старостью или бурей, которые на дрова ещё не распилили, перегородили прибрежную полоску. Потом река вильнула и старицу небольшую оставила, практически болото. Управляющий плечи расправил и возле одной особенно огромной вывороченной сосны предложил привал устроить. Не дальше и не ближе, прямо возле. Ну, чтобы критиканы видели и осознавали, кто тут подлец и предатель.

Привал – это не такой привал, где каптенармус сразу из реки воды с лягушачьей икрой зачерпнёт и чай или кашу варить в котелке поставит. Нету котелка. Потому привал – это просто спиной к сосне привалились и мечтают все о каше и чае. Похоже, но не то. Материя есть объективная реальность, данная нам в ощущении. Ильич сказал. Ощущения же в голове только. Материи нет.