Гробики

© Евгений Шорстов, 2025

ISBN 978-5-0068-8053-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Чем пахнет земля

Основано на реальной истории Игоря Болдырева – единственного жителя одной из деревень нашей области. Имена и детали могли быть изменены.

В 16 лет Игорь хоронил бабушку. Он стоял у гроба и боялся наклониться к бледному телу. Представлял, как бабушкины глаза открываются в тот момент, когда он останавливается в паре сантиметров от её серого морщинистого лица; и как рвутся тонкие нити на губах, и раскрывается зашитый старухин рот.

Мать шептала: «Если не хочешь – не надо, главное мысленно попрощаться». Но Игорь не смел отступать. Вцепившись в руку матери, он проговорил про себя: «Никогда тебя не забуду, ба, и дом наш не забуду, не продам…» Затем робко наклонился и, тихо причмокнув, коснулся дрожащими губами маленькой иконки в золотой рамочке, что лежала на бабушкином животе. Боясь сдаться, он не рискнул разгибаться полностью и, нависая над гробом, стал перемещаться к лицу покойницы. Миновав мраморные кисти с бледно-синими ногтями, он снова вспомнил о страшной гримасе. Чтобы подавить нарастающий ужас, Игорь задержал дыхание. Зажмурившись на миг, он поцеловал бумажный венчик на холодном старушечьем лбу и тут же быстро выпрямился и громко вздохнул.

Бабушка по-прежнему лежала недвижимой восковой фигурой.

Когда лакированная шестиугольная крышка ложилась на мрачный ящик, парень заметил, как лежащая внутри старушка повернула голову. Её глаза приоткрылись, а губы задрожали и в мгновение расползлись в добрую улыбку.

Игорь позвал мать, но та, утирая слёзы, не обратила не сына внимания.

Крепкие руки деревенских мужиков взялись за молотки и за полминуты вогнали в крышку несколько гвоздей. Парень знал, что настоящее прощание случается не во время жутких поцелуев в лоб, а именно теперь, когда последнее ложе родного человека заколачивают и превращают в простой деревянный ящик, каких миллионы гниют под людскими ногами.

С тех пор прошло много лет. Игорь схоронил обоих родителей, обзавёлся собственной семьёй, в середине девяностых стал заниматься бизнесом, сколотил состояние. И про обещание своё не забыл: в конце нулевых заново отстроил бабушкин дом в деревне, правда, занимался не сам, а поручил все работы строительной компании.

Потом Игорь прогорел. Разменяв четвёртый десяток, развёлся с женой и бросил детей. С финансами тоже не ладилось. Партнёры по бизнесу подставили, сказали решать: уходишь сам с частью денег или без всего и по этапу. Остался у него один надёжный оплот, куда можно было податься.

Новый дом он впервые увидел в 2015. Приехал в деревню в обед, прошёлся по родным местам и чуть не взвыл от отчаяния, с тоской осознав, что его малая Родина мертва. Большая часть домов скрывалась за разрушенными заборами, остальные либо совсем покосились и развалились, либо сгорели. И ни одной живой души не встречалось на опустевших улицах. Единственным напоминанием о некогда дышащем жизнью поселении оказались ещё рабочие линии электропередач. Игорь смотрел на чёрные провода и страшился, что ток в них скоро тоже иссякнет.

Обратно он шёл поникший. В его воображении деревянные остовы вдруг вспыхивали и в мгновение обращались теми сказочными образами, что Игорь принёс с собой из беззаботного детства. Но зацепиться за светлую мысль он никак не мог, та ехидно ударяла исподтишка, точно на долю секунды пойманный аромат старого дедовского одеколона или бабушкиных оладьев, и тут же испарялась, оставляя после себя неясное и тяжелое чувство.

От старого дома ничего не осталось, теперь на его месте возвышалась роскошная двухэтажная дача с двускатной крышей и модными стеклопакетами, заделанными под дерево. Из окна второго этажа открывался потрясающий вид на пруд, мерцающий в лучах солнца, и дремлющий на другом берегу лесок, в котором скрывалось местное кладбище.

Первое время всё шло гладко. Игорь подмазал кирпичный забор и сменил замки на всех дверях. Каждый день он вставал рано и занимался делами по двору.

Воскресным утром он решил навестить бабушкину могилу. Пошёл через плотину на другую сторону пруда и остановился у небольшой ложбинки, где каждое лето детства играл с мальчишками в футбол и догонялки. В голове возникло горькое воспоминание: стоящая на плотине бабуля машет ему, маленькому, рукой и кричит: «Игорюша, давай обедать!»

На глазах навернулись слёзы, Игорь хотел даже немного всплакнуть – успокоить нервы, – как вдруг заметил краем глаза силуэт: кто-то прошмыгнул мимо деревьев у пруда. И эмоции мигом отступили. Игорь попятился, наклонил голову в надежде рассмотреть человека, но тот пропал.

Игорь сделал шаг, потом ещё один, и с каждым таким движением его страх постепенно сходил на нет, превращаясь, скорее, в выдуманную подсознанием отговорку, лишь бы не идти на старый погост и не смотреть на мраморную плиту с чёрно-белым портретом.

Однако, подходя к кладбищу, Игорь вновь заметил силуэт, но на этот раз вполне явственно. Среди кривых, будто пальцы старой ведьмы, ветвей деревьев копошилась сгорбленная старуха в сером бушлате. Игоря постепенно брало колотьё, он и сам не понимал, отчего вдруг его – здорового мужика – так затрясло от вида обыкновенной бабушки. Наоборот, на душе должно было стать теплее, ведь родная деревня оказалась не вымершей: ещё пульсировало в ней дряхлое сердечко. Но сколько он себя не успокаивал, паника всё нарастала, то перехватывая дыхание, то болезненно отзываясь в груди.

Игорь миновал кладбищенскую ограду, приблизился к деревьям и тихо поздоровался, боясь напугать одинокую старуху. Она, даже не взглянув на него, спросила: «Ты, Игорёк?»

Игорь окаменел, раскрыв рот от удивления. Какого чёрта она знает его имя? Может, увидела, как он выходил из дома, и вспомнила маленького внучка односельчанки?

– Я, – ответил он, опешив.

– Чем земля пахнет, Игорёк? – спросила она.

Отвечать Игорь не стал, сразу понял, что несчастную одиночку взял маразм. Но та настаивала:

– Чем земля-то пахнет, а? Игорёк? Думаешь, слезами? На кладбище-то все плачут.

Тогда Игорь заметил, что своими руками она копается в кладбищенской земле, разбивает плотные комья ногтями и пропускает чёрную кашицу между пальцев.

– Игорёк… Или солью человеческой, думаешь?

– Извините, – начал он, поморщившись. – А вы из какого дома?

– Сла-а-ва Богу ты вернулся, – громко протянула она и натужно, через зубы, задышала. – Родителями она пахнет, Игорёк, и бабушкой твоей. Думаешь, закопал и всё, отделался? Тысячу лет глупые люди не могут додуматься взять и забыть про тело без души, да, Игорёк? Ты хоть знаешь, куда душа эта улетает? А что от неё тут остаётся? Э-эх! Иди, иди, она рада будет, иди.

Внутри Игоря всё опустилось. С тревогой он обернулся к памятникам и увидел, что почти все они наполовину ушли под землю, а когда он снова решился взглянуть на старуху, то не обнаружил её на прежнем месте.

«Чёрт меня за нос водил! – подумал он. – Закружил голову. Вовремя же я отвернулся!»

Игорь громко покрыл воображаемого черта матом и про себя прочитал «Отче наш». Молиться вслух ему было неловко.

Среди поваленных железных памятников, припорошенных снегом, бабушкина могила нашлась быстро. Сердце Игоря сжалось. Покосившееся надгробие походило на врытый в мёрзлую землю ромб. Портрет потрескался и выцвел, будто засвеченный негатив. Лицо виднелось лишь наполовину, добрые глаза смотрели в душу неблагодарного внука, родной взгляд вскрывал давно забытые душевные гнойники и высвобождал всю накопившуюся гниль, и та выливалась наружу со слезами. Игорь упал на колени и захныкал. И вдруг холодный ужас ударил ему в спину, он вспомнил жуткие похороны и странную улыбку из гроба. И сию же секунду кто-то торжественно прошептал ему на ухо: «Вот она, бабушка!»

Игорь истошно завопил и быстро обернулся, встретившись взглядом со старухой в бушлате. От неё тянуло чем-то сладковато-цветочным, так пахли прикованные к постелям обитатели хосписа, в который молодой Игорь определил свою мать.

– Бабушка придёт, ты иди в хату, не сиди на снегу, – говорила старуха, пятясь.

Игорь дождался, пока жуткое жёлто-коричневое лицо пропадёт из его поля зрения и поднялся. Убедившись, что поблизости больше никого нет, он выбежал с погоста и опрометью понёсся домой. До вечера его лихорадило, ломило конечности, сводило суставы. С наступлением темноты он заперся в комнате и до самого утра лежал при включённом свете, боясь, что страшная галлюцинация повторится.

Справляясь с последствиями пережитого, Игорь убедил себя, что родные стены защитят хозяина от любой опасности, и следующие несколько дней не покидал огороженного участка.

Одним поздним вечером он сидел на своём любимом месте – в кресле у окна на втором этаже – в темноте и сквозь стекло вглядывался в небо, искал единственное знакомое созвездие – Большую медведицу. Вдалеке завораживающим чёрным бархатом стелились пустые поля, окружавшие тёмный кладбищенский лес.

Ту злополучную пару жёлтых огоньков, вспыхнувших среди деревьев, Игорь заметил сразу. И тут же понял, откуда они светят.

В груди заклокотало. Игорь вжался в спинку кресла. Его дрожащая пятерня чуть слышно застучала по стене в поисках выключателя.

Огоньки же, подобно двум застывшим гигантским светлячкам, поначалу оставались неподвижны, но потом резко дёрнулись, одновременно проплыли в сторону, а затем исчезли на несколько секунд и появились уже в другом месте – на берегу пруда. Огоньки были чьими-то глазами.

Наконец, отвернувшись от окна, Игорь нашёл выключатель. Одновременно с озарившим комнату светом в его мелькнула жуткая мысль: он же выдал себя существу на кладбище, той жуткой инфернальной старухе!

Его руки окропило мурашками, от плеч к вискам спазмом скользнул колючий ужас, и на лбу выступил холодный пот. Игорь повернулся к окну и, окоченев от испуга, до боли в кистях вжался в кресло. С той стороны на него пристально смотрело перекошенное от кошмара лицо. Игорю понадобилось с четверть минуты, чтобы опомниться и сообразить, что он испугался собственного отражения.

Обострившийся слух уловил странные громыхания и шорохи, доносившиеся с первого этажа. Позже Игорь списал их на звон в ушах, но спускаться и проверять всё равно не осмелился. Успокоившись, он укутался в одеяло и вскоре задремал.

Проснулся в обед. Сидя с чашкой кофе, он вспоминал все известные ему признаки порчи и атрибуты чёрных магов, о которых он по молодости читал в популярных дешёвых журналах с мистическими историями. Несколько часов Игорь потратил на поиск воткнутых в мебель так называемых могильных игл, проверял углы на наличие подозрительных символов, выведенных чёрным маркером у самого плинтуса, и с энтузиазмом рылся на чердаке, впрочем, в глубине души искренне надеясь, что ничего страшного не найдёт. Но поиски его увенчались успехом в совсем неожиданном месте. Рядом с холодильником на кухне часть нового, заделанного под паркет линолеума немного выступала вверх, прикрывая люк в полу. По прикидкам Игоря, в старом доме здесь находилась задняя веранда с погребом.

Чуть выше плинтуса нашёлся и выключатель, подогнанный по цвету к обоям. Игорь щёлкнул его, затем приложил усилие и поднял люк. Из-под пола потянуло сырой землёй. После ещё одного хлопка по выключателю погреб заполнился холодным светом нескольких ламп, установленных по периметру. Они осветили пустые деревянные полки, приставную лестницу и огромную дыру в стене.

Игорь уже хотел спуститься, гонимый вниз жгучим интересом, но в голове вдруг полыхнуло ужасающие осознание.

«Если я в первый раз свет выключил, – думал он, захлопывая люк, – значит, всё это время он там горел!».

Вспомнились ночные шорохи на первом этаже, стало не по себе. Но никаких сомнений у Игоря не было: в дом забираются какие-то люди, возможно, даже живут здесь, пока никого нет. Рабочие, без сомнения, сговорились с ними и специально оставили в погребе странный проход.

Игорь прижал люк тяжёлыми баулами, в которых хранил привезённые консервы, побежал наверх, достал из сумки фонарик и кобуру, вытащил оставшийся ещё с девяностых годов пистолет и, вогнав патрон в патронник, стал заново осматривать дом.

Не отставала навязчивая мысль, что незваные гости всё ещё находятся внутри. Игорь боялся спуститься в погреб и оказаться запертым там. Ужасался даже думать о том, что будет делать, если люк над его головой захлопнет чья-нибудь рука, а потом она же щёлкнет по выключателю.

Осмотрев все комнаты, Игорь вернулся на кухню, убрал с люка баулы, спустился и шагнул в чёрный зев.

Фонарь у Игоря имелся хороший, дорогой, но даже его мощного луча не хватило, чтобы осветить весь длинный коридор, который тянулся далеко вперёд и вниз, через каждые несколько метров расползаясь в стороны новыми ходами, точно дом пустил неосязаемые для человека толстые корни. Пригнувшись, Игорь шёл только прямо, не сворачивая, и лишь на мгновение запускал белый луч в боковые закоулки, но те тоже расходились всё новыми и новыми коридорами. В катакомбах запах сырой земли вытеснил все прочие. Игорь очень боялся задеть согнутой спиной рыхлый потолок и спровоцировать обвал. А ход вёл его всё дальше и ниже. Прикинув, Игорь решил, что сейчас находится под прудом. Пройдя ещё немного, он очутился в просторном гроте без ответвлений, дальнейшая дорога шла в гору. Уже тогда Игорь понял, в чём дело, и до колик в сердце перепугался.

«Продам на хрен этот дом, – сквозь зубы прорычал он, заикаясь. – Сволочи, что же наделали тут?..»

Стоило ему умолкнуть, как луч выхватил из темноты отвратительное коричнево-синее лицо. Игорь вскрикнул, опустил фонарь и выставил вперёд руку с заряженным пистолетом. Из темноты коридора на него глазели два жёлтых огонька, точь-в-точь те, что метались по кладбищенскому лесу прошлой ночью.

Вопя от ужаса, он несколько раз нажал на спусковой крючок и выпустил в огоньки всю обойму. По катакомбам глухо пронёсся старческий стон.

Игорю стало плохо и тошно, к горлу подкатила рвота. Он понял всё и сразу: ночные гости создавали шорохи, когда уходили из дома, а не забирались в него! А все эти жуткие ответвления ведут не в пугающие хтонические чертоги, а прямиком к сотням могил с ушедшими под землю надгробиями! И дело здесь вовсе не в доме, пустившем мистические корни, а в оживших упырях, что прорыли себе ходы к единственному уцелевшему жилью в вымершей деревне.

– Игорюша! – сбил его с толку до боли знакомый бабушкин голос. – Больно мне!

Игоря стошнило, он обронил пистолет и едва удержал фонарь. Ноги сами понесли его обратно. Чёрные комья валились с потолка, Игорь цеплял их то головой, то плечами. Выбравшись на кухню, он вытащил приставную лестницу и в исступлении начал тянуть на себя стоявший рядом холодильник. Тот с грохотом обрушился на пол, разворотив розетку, к которой был подключен, и надёжно перекрыл вход в проклятый погреб.

От беготни чертовски жгло грудь, боль отдавалась в спину и в левое плечо, дыхание постоянно сбивалось, но Игорь не сбавлял темп. В глазах его мутилось, когда он собирал самые необходимые вещи, а во время поисков ключей от машины с ним чуть не случился обморок. Пробегая около злополучного окна второго этажа, он вновь увидел огоньки, теперь их стало в десятки раз больше, они носились по лесу, прыгали, взмывали над деревьями и снова опадали. Всё вокруг Игоря плыло, казалось мягким и газообразным, он не мог больше держаться на ногах и постоянно спотыкался, хватаясь за сердце.

Сидя у двери рядом с лестницей на первый этаж, он пытался отдышаться. Мысли его стали неразборчивы, в голове будто не было ничего, кроме дум о смердящих комьях мокрой земли. Игорь впал в ступор и вышел из него лишь тогда, когда противно хрустнуло окно, и за побелевшим, похожим на комок паутины стеклом он увидел иссиня-чёрное лицо со светящимися глазами. Упырь, оглушённый от сильного удара, надсадно драл глотку. Его крики походили на помесь пронзительного женского вопля с оглушительным стрекотанием огромного кузнечика.

Игорь пересилил себя, поднялся и, позабыв о собранных вещах, с одними лишь ключами от машины в руках побежал вниз. С кухни тоже доносился крик, он, словно обрётший физического воплощение, схватил беглеца за горло и впился зубами ему в самую душу. Кричала родная бабушка перепуганного Игоря.

«Игорюша, падаль такая! – глухо вырывались звуки из-под холодильника. – Я сгнила, а всё равно ходила присматривать, а ты не ехал! И теперь дом продавать вздумал?!»

Обвинения тормозили его, но не могли остановить. Игорь выскочил на улицу и, даже не взглянув на упыря, прилипшего полусгнившим телом к треснувшему стеклу, сел в машину и ударил по газам. Он мчал вдоль столбов, проклиная себя за длинный язык и за нелепые слова, сказанные не в том месте. Слёзы застилали взор, а непрогретая машина никак не поддавалась и не набирала нужную скорость. Игорь посмотрел в зеркало заднего вида и до боли закусил язык, увидев, что за ним бежит целая стая желтоглазых нежитей. Он и не заметил, как приблизился к крутому повороту. Испуганно завизжавшие тормоза лишь на миг отсрочили неизбежное. Игорь зажмурился и приготовился к удару. Машина съехала с асфальта и рухнула в кювет.

Однако в себя он пришёл уже дома. Игорь сидел в своём кресле напротив треснувшего окна, сжимая в руках изгвазданную в земле шёлковую ткань. В мгновение он сообразил, что держит бабушкин саван.

С тех пор Игорь Болдырев живёт один в целой деревне. Немногочисленные друзья, в том числе и мой коллега, который нас познакомил, возят ему продукты и семена для огорода.

Погреб он заколотил, памятник на кладбище откопал и восстановил. А машина так и осталась лежать в кювете. Таинственным образом из неё пропал двигатель, аккумулятор и даже руль, а все четыре колеса, равно как и бензобак, оказались чем-то пробиты.

* * *

Своими глазами я видел и машину, и заколоченный люк на кухне, и тот самый кусок ткани, похожий на саван. Также, попрощавшись с Игорем, я ради интереса заехал на кладбище, и действительно, во всём лесу приличный вид имела лишь одна могила.

Вот она – Болдырева Надежда Анатольевна – смотрит с памятника и улыбается как-то по-лягушачьи.

Своего Игорюшу она, может быть, спасла, дала бестолковому внуку шанс на искупление. Справедлива ли эта участь – судить не мне. Меня их семейные тайны касаться не должны.

Гробики

Я давно понял, что «взрослый» – это понятие эфемерное, условное. Были разные времена, и взрослыми тоже становились в разном возрасте. Да и по сей день ничего ровным счётом не изменилось: кто-то уже в четырнадцать лет идёт работать, чтобы прокормить младших братьев и сестёр, а кто-то и после сорока остаётся инфантильным глупцом, витающим в облаках.

В своих отношениях со взрослостью я привык к регулярному обману. Вот, думаю, окончил школу, теперь взрослый. А затем поступаю на первый курс и тут же осознаю, что ничего толком не изменилось: я всё такой же оболтус. Потом начинаю жить один, и казалось бы, вот она, эта неосязаемая взрослость! Но тут дело доходит до готовки и снятия показания счётчиков, и вот я уже судорожно набираю номер мамы, чтобы узнать, как правильно заполнять страшные квитанции и где брать эту пресловутую красную воду для борща.

Но все эти обманы кажутся теперь безобидными и даже смешными, в отличие от последнего, о котором я и хочу рассказать.

Окончив институт, я получил диплом бакалавра и как высококлассный историк, специалист в вопросах отечественной историографии и новейшей политической истории, уехал косить от армии в своё родное село. На работу в школу взяли без проблем. Директор помнил меня: в детские годы мы с друзьями частенько наведывались в школьный спортзал, прыгали через козла, похожего на глазированный сырок на четырёх спичках, и лазали по шведской стенке. Никто из нас не знал и даже не догадывался о страшной тайне.

Дипломированных историков в селе не было. Завуч, по образованию биолог, выкручивался, как умел. «Дети! Книга – лучший друг человека! Читайте!» – говорил он и оставлял учеников корпеть над учебниками, а сам удалялся в столовую или в подсобку к трудовику, а под конец урока возвращался и проводил самостоятельную. Но с моим приходом у ребят появилась отличная возможность получить более глубокие знания по предмету. Кабинет мне выделили на втором этаже и даже выдали ноутбук для работы.

Всего в школе было около пятидесяти учеников, в это число входили и приезжие скромняги из ближайших деревень и с трудом говорящие по-русски цыгане. Разделение по буквам отсутствовало, да и в самих классах сидело максимум по шестеро человек.

На первый учебный год все уроки мне поставили на пятницу и субботу, десять занятий в пяти классах – с пятого по девятый, с утра до двух часов дня. Эти пару дней в неделю я честно работал, в остальное время улаживал вопросы с военкоматом, очень много гулял, а по ночам писал рассказы. Казалось, взрослость воистину свершилась.

В тот роковой день стукнуло ровно полгода с начала моей работы. Начало марта выдалось солнечным, природа за окнами моего кабинета оживала, и в село мчалось долгожданное тепло.

После пятого урока зашёл директор. С новогодних праздников его доверие ко мне заметно возросло. По субботам он отводил свои уроки и уходил домой, оставляя мне ключ. В мои обязанности входило проводить неместных пятиклашек до автобуса, закрыть школу и во время своей вечерней прогулки отдать ключ директору.

Ничего не предвещало кошмара, суббота была отличная, все занятия я отвёл с удовольствием, сидя рядом с большим окном и частенько поглядывая на раскинувшийся за ним школьный сад. Дать звонок было некому, поэтому ровно в четырнадцать ноль-ноль я с улыбкой на лице постучал карандашом по столу и объявил об окончании занятий. Четверо пятиклашек подскочили, смели в портфели учебники и, болтая о своём, помчались в коридор. Я накинул пиджак, спустился на крыльцо, убедился, что все дети уселись в автобус, и не спеша поплёлся обратно, забрать пальто и ключ.

Каково же было моё удивление, когда я увидел девочку, стоящую у дальнего окна кабинета спиной ко мне. Ростом она была чуть выше только что уехавших пятиклашек, но так как девчонки в этом возрасте растут быстрее, я принял её за их одноклассницу и поначалу очень испугался, что забыл отправить ребёнка домой.

– Так, – сказал я, пытаясь не выдать волнения. – А ты чего тут стоишь?

Сам же тем временем быстро прошагал к столу, схватил мобильник и посмотрел в заметках, сколько детей и после какого урока должны быть посажены в автобус. Всё сошлось: после шестого – четверо мальчиков. Значит, девчонка из местных.

– Ты из пятого класса, солнышко моё? – спросил я.

Однако в голове моей уже созревал страшный ответ, ведь я мог поклясться, что последние сорок пять минут читал материал четверым озорникам, среди которых не было никаких девочек.

Таинственная ученица молчала.

Тогда я взглянул на сад за окном, тяжело вздохнул, подумал, что всё это похоже на дешёвый ужастик: здоровый мужик испугался своей маленькой ученицы. Какой же он после этого взрослый? Потом я вновь посмотрел на неё. Девочка не шевелилась. Я видел только её затылок: аккуратные русые косички, спадающие на старомодный кардиган с белым воротничком.

От тревоги кольнуло в животе, я нахмурился. Вся ситуация казалась неправильной, совершенно ненужной, точно соринка, попавшая в глаз. Хотелось отменить её, пропустить магическим образом и забыть. А ещё лучше забросить в долгий ящик свою мнимую взрослость и сбежать от проблемы в родительский дом.

– Ты чего молчишь? – услышал я свой нарочито серьёзный и грубый голос.

В ответ тишина, сводящая с ума, давящая на затуманенный рассудок. Меня пробрало, как от резкого дуновения ветра, я двинулся к девочке и аккуратно похлопал её по плечу.

– Уроки закончились, домой надо, пойдём.

Она едва слышно хмыкнула, я поёжился, предчувствуя что-то плохое.

Стоя там, я словно балансировал на тонком канате, служившем границей человеческого страха: сверху безопасно, но одно неловкое движение – и всё.

Для собственного успокоения весь этот страх я объяснял предвзятым отношениям к мужчинам-педагогам, пытался убедить себя, что за излишние прикосновения с меня спросят по всей строгости, но в глубине души прекрасно осознавал, что до смерти боюсь этого ребёнка.

От неё веяло холодом, то же я испытывал, сидя рядом с гробом в ночь перед похоронами бабушки, и то же частенько чувствовал, проходя мимо манекенов в торговых центрах.

– Слушай, я тебя закрою сейчас и уйду, будешь все выходные тут сидеть, – уговаривал я. – Давай-ка ручку, пошли вниз.

И, пересилив себя, взял её за сухую прохладную ладошку и ловким движением развернул. Мурашки рассыпались по спине. Девочка выпучила на меня глаза и злобно оскалилась; щербатые зубы не смыкались, придавая гримасе ещё более жуткий вид.