Человек и техника

Oswald Spengler

Der Mensch und die Technik

Перевод: Алексей Руткевич

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2025

Предисловие переводчика

Spengler Technik. Техника в философии Освальда Шпенглера

Сочинять предисловие или послесловие к небольшим, ярко написанным эссе, а именно к ним относится «Человек и техника» Освальда Шпенглера, сложно уже по той причине, что не вполне ясны адресат и цель. Понятно, что читатель не является ни круглым невеждой, ни знатоком, уже читавшим эту книжку по-немецки, но степень осведомленности всё же предполагает разные по содержанию вводные тексты. Академический комментарий даже к небольшому философскому произведению ориентирован на специалистов и ставит целью прояснение множества спорных вопросов. Применительно к данному произведению Шпенглера это означало бы, например, перечисление и обсуждение тех произвольных интерпретаций данных биологии, палеонтологии и лингвистики, на которые опирается его антропология, – они расходятся не только с современной наукой, но и с этими дисциплинами столетней давности.

Ограничимся указанием на то, что сам Шпенглер полагал такой произвол не просто допустимым, но и должным, поскольку интуиция творца возвышается над рассудочным поиском причинно-следственных связей. Эмпиризм ученой братии в области эволюционной теории он относил к порождениям британского торгашества: «Мрак XIX столетия вместе с Дарвином узрел подъем человека от обезьяны до англичанина»[1]. Опытная наука является продуктом людей большого города времен начавшегося упадка с высот культуры к цивилизации. Подобным был и его подход к историческим наукам, прямо заявленный в главном труде «Закат Европы», – его морфология культуры целиком построена на данных истории, но до неузнаваемости искаженных предзаданной схемой. Многие ли историки христианства готовы видеть и в позднем языческом неоплатонизме, и в патристике, и в решениях вселенских соборов подготовку мусульманства? Ведь христианское учение о благодати оказывается «совершенно исламской мыслью», а Августин объявляется «последним великим мыслителем раннеарабской схоластики»[2]. Причем на основании такой трактовки ядра «магической души» делается вывод о том, что православные народы, равно как и католические народы Средиземноморья, не принадлежат европейской культуре. Профессиональное сообщество историков Шпенглер не любил еще больше, чем эмпириков-естествоиспытателей, поскольку они куда чаще подвергали его язвительной критике.

Философия изначально представляет собой умозрение, созерцание («теория», speculatio), а не индуктивный вывод на основании фактов. Гегель вряд ли произносил слова: «Если факты противоречат моей теории, то тем хуже для фактов», подобные речения вполне уместны для наследника немецкого романтизма и Ницше – Шпенглер смело шел на подгонку любых данных к своим интуитивным прозрениям. Рассматривать его учение о технике нужно как составную часть спекулятивной доктрины.

Метафизика

В самом начале второго тома «Заката Европы» Шпенглер делает примечание, в котором указывается, что следующие ниже (т. е. в первой главе) соображения заимствованы из «метафизической книги, которую я в скором времени намерен издать». Этой книгой является его труд, имеющий заглавие «Первовопросы» («Urfragen»), – расшифрованные сестрой и племянницей Шпенглера наброски, написанные по большей части в 1925–1926 годах. После выхода второго тома «Заката Европы» в 1922 году он пару лет занимался политической публицистикой, но с конца 1924 года и по лето 1927 года, когда его работу надолго прервал инсульт, он работал над книгой, которая, вероятнее всего, писалась – в подражание Ницше – как сборник афоризмов. После выздоровления он к этой работе почти не возвращался, но использовал материалы для докладов. Одним из них была его речь 6 мая 1931 года в мюнхенском Немецком музее, вышедшая затем как небольшая книга.

Учение Шпенглера обычно относят к поздней Lebensphilosophie – «философии жизни», которая наряду с неокантианством была наиболее популярным течением немецкой мысли перед Первой мировой войной. Сам Шпенглер чаще всего ссылался на Гёте и на Ницше. Если от первого он унаследовал любовь к морфологии и пантеистическое видение одухотворенной природы, то влияние Ницше заметно уже в юношеской диссертации Шпенглера о Гераклите. Учение античного мыслителя предстает как «космическая трагедия», сопоставляемая с творениями Эсхила и Софокла, – такое прочтение явным образом опирается на ранние труды Ницше («Рождение трагедии», набросок «Философия в трагическую эпоху Греции»). Переклички с текстами Ницше обнаруживаются в самых разных разделах сочинений Шпенглера, причем последний, вероятно, даже не всегда отдавал себе отчет в том, что пересказывает прочитанные в студенчестве тома предшественника. Приведу лишь один пример. Почти все толкователи «Заката Европы» приводят совет Шпенглера юношеству: не заниматься научной теорией или искусствами, но получать образование инженера или офицера. Только именно так определял Ницше необходимое в будущем: «сплошное политехническое образование» и получение офицерского звания каждым получающим любое другое высшее образование представителем высших слоев[3]. Для нас значимы в данном случае не столько подобные переклички и почитание Ницше[4], сколько общность онтологии и эпистемологии.

Космос предстает как гераклитовский огонь жизни – «пламя» (Flamme), поток становления, самоутверждения, борьбы. Эпиграфом ко всему учению Шпенглера мог бы послужить фрагмент из Гераклита: «Война – отец всего, царь всего; одних она делает богами, других людьми, одних свободными, других рабами». Отличие от Ницше (и от Гераклита со стоиками) в том, что нет никакого «вечного возвращения» – вечной является борьба всех против всех. От неорганической природы обособляется органическая, от растительной жизни – животная. Мир растений характеризуется как «паразит земли», мир животных – как «паразит растений», хищники суть «паразиты травоядных», но умершие животные становятся перегноем и питают растения – таков круговорот в вечном убиении друг друга живыми существами. «Птица поедает гусеницу, лиса охотится на птицу, а человек – на лисицу. Живые звери затем будут пожраны червями. Больное животное уже есть гумус для других зверей»[5]. Эта война за выживание непрестанна, в ней Шпенглер видит изначальное проявление техники как «тактики всей жизни». Всякое орудие есть оружие. Уже на уровне растительного мира мы имеем дело с элементами такой вооруженности – в качестве примера Шпенглер приводит шипы и ядовитость некоторых растений. Однако в полной мере подобная тактика присуща животным – есть тактика нападающего, есть тактика защиты, бегства. Однако его видение эволюции никак не сводится к естественному отбору: дарвинизм он отвергает именно потому, что случайные мутации и выживание лучше приспособленных никак не объясняет сложность строения организмов, способность к быстрой трансформации. Если бы ящерица тысячелетиями превращалась в птицу, то уже не передвигающееся на четырех конечностях, но еще не умеющее летать существо просто съели бы. Живая природа мыслится им одушевленной и способной на неожиданные метаморфозы.

Шпенглер постоянно подчеркивает, что описывает «бодрствующее сознание» (Wachsein): оно не тождественно бытию как таковому, остающемуся тайной, скрытой от нас космической жизнью. Душа есть микрокосмос, сердцевина мира и жизни. Сон есть космическая жизнь как таковая, только бодрствующая душа обнаруживает полярность сознания и мира. Во сне мы погружаемся в растительную жизнь. Сознание возможно лишь там, где микрокосм находится в противостоянии с макрокосмом. Сердцевиной сознания является наше «Я». Чем сильнее развито это средостение, чем оно выразительнее, тем в большей степени это говорит о породе «Я», сталкивающегося с миром (desto rassiger das Ich)[6]. Свобода действия и мысли проистекает из трагичности существования против мира. Поэтому высокая культура всегда растет из страдания – в довольстве еще пребывают варвары, а после культуры – новые варвары времен цивилизации. Вслед за Ницше воля к власти понимается как преодоление самого себя (Selbstüberwindung), разорванности, тягот, судьбы.

Тело и душа образуют единство жизни, которое непостижимо для понятий сегодняшней науки – формы выразительности можно изучать физиогномически, но не систематически. Душа есть организующая форма, а воля – ядро душевной жизни. Она непостижима для науки. Характерно суждение Шпенглера о сегодняшней психологии: это сенильная психология мужчин, принадлежащих периоду цивилизации. Объективизм вообще есть свойство видения мира стариками, причем относится это не только к науке – натурализм в живописи передает именно черты отношения к миру нищей на чувства души. Душа наделена аурой, которую непосредственно улавливает первобытный человек, но которая сокрыта для городского жителя: лишь временами панцирь интеллекта приоткрывается в минуты душевных неурядиц, но обитатель мегаполиса тут же в страхе забивается обратно. Душа не ведает физического пространства тел, не имеет границ, подобно тому, как внепространственна порожденная душой мысль. Поэтому мы можем говорить о душах народов и культур, образующих индивидуальности более высокого порядка. Предрассудками Шпенглер считает не верования в одушевленность мира, в те дальнодействия, которые представители науки именуют «оккультизмом», но теории самой этой науки, утратившей контакт с жизнью. Души далеких и прошлых культур явлены и поныне, просто «в городах души немы и слепы, для них еще живы только внешние ощущения»[7].

Заключительный раздел «Первовопросов» разделом «Человек и судьба»[8] подводит итог следующими суждениями. Жизнь безжалостна, ее поток не щадит индивида, бережет только род. Чувство жалости изобретено поздним человеком высоких культур. Правит слепая судьба, которую способны уловить великие поэты – Эсхил, Шекспир, – но никак не сочинители философских систем. Можно содрогаться и отчаиваться, но судьбу это не трогает. Человек есть часть природы, поднявшаяся из ее глубин и ведущая с нею безнадежную борьбу. «Человечество» является героем этой трагедии, а «всемирная история» – последним ее актом. Единственное способное на самостоятельное творчество существо, созидающее многообразные символические миры, обречено на поражение. Да и постоянно его терпит, поскольку за каждым творческим взлетом высокой культуры наступает сначала угашающее пламя жизни холодное царство цивилизации, а затем время феллахов, уже не помнящих о былой культуре. Само историческое мышление возможно на сравнительно короткий период. Человек вообще есть лишь эпизод, краткое мгновение в мировой судьбе. Большая часть трагедии культуры уже позади, предвидим ее конец. Однако человека высокой культуры поднимает над прочей жизнью способность придавать смысл бессмыслице, а потому он имеет право мыслить свою короткую историю как «всемирную историю» и ставить вопросы, на которые нет ответа. Мелочно и неблагородно только стонать, жаловаться и изобретать утешительные религии или оптимистичные теории «прогресса». Никакими усилиями воли не продлить ни индивидуальную жизнь, ни существование своей культуры. Всё живое преходяще, а тех, кто этого не понимает или замалчивает, Шпенглер именует «неполноценными». Судьба поместила нас не в мировую историю вообще, а именно в этот отрезок времени, в какой-то народ, сословие, религию. Не существует «человека вообще» болтливых наследников Просвещения, есть борьба в предназначенном нам судьбой мире, всегда свирепая и жестокая, до самой смерти.

Человеческая техника

В самом начале книги Шпенглер указывает на то, что проблема техники в ее отношении к культуре возникла лишь в XIX столетии, тогда как ранее техника игнорировалась. Да и то, как она рассматривалась немецкими идеалистами или материалистами («мода либеральных статей и радикальных сборищ, марксистских и социал-этических писак»), вызывает у него неодобрение. Первые пренебрегали «презренной пользой», вторые сводили технику к полезному «для человечества». Но сущность техники не сводится к изобретению инструментов и работе машин. Речь должна идти не об изготовлении орудий, а о способе обращения с ними, т. е. не об оружии, а о борьбе. Заключительная глава «Заката Европы» («Машина») начинается со слов: «Техника имеет тот же возраст, что и свободно движущаяся в пространстве жизнь вообще». Уже потому, что животное передвигается, оно обладает также техникой движения, чтобы нападать или защищаться. Есть техника хищника, преследующего добычу, и техника преследуемого, скрывающегося от хищника, техника владения мечом и техника йоги, техника управления и дипломатии. Словом, речь идет о целенаправленной деятельности человека. Шпенглер отходит, таким образом, от самого распространенного – инструментального – понимания техники. Артефактами являются не только производимые с помощью орудий вещи, но и сами орудия, и навыки обращения с ними, и способы обучения, передачи умений и т. д. В каком-то смысле всё человеческое общество является артефактом – социальные институты создаются и воспроизводятся в процессе деятельности. А она понимается Шпенглером как борьба

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Spengler O. Urfragen. Fragmenten aus dem Nachlass. München: Beck, 1961. S. 343.

2

Шпенглер О. Закат Европы. Всемирно-исторические перспективы. Т. 2. М.: Мысль, 1998. С. 247–248.

3

Nietzsche F. Der Wille zur Macht. Stuttgart: Kröner, 1996. S. 532.

4

В письме Э. Фёрстер-Ницше он обещал издать трехтомник избранных сочинений ее брата.

5

Spengler O. Urfragen. Op. cit. S. 221.

6

Spengler O. Urfragen. Op. cit. S. 178.

7

Ibid. S. 169.

8

Ibid. S. 349–350.