Мама, не читай!
- -
- 100%
- +
Тот же день
Счастье рождения доченьки (мы назвали ее Алисой), счастье, боже, какое это счастье! Но на это счастье накладывается ужас её болезни, моя послеродовая депрессия, страх, страх, страх.
Мамочки, что я наделала! Сунула в посудомойку грязную посуду к чистой… Пришлось включить быструю программу и всё вместе помыть – только бы до мужа успеть!
Вот как человек не понимает, что когда он так надолго немотивированно задерживается, я реально начинаю сходить с ума! Сколько раз он высмеивал меня за это. Не верит? Или придуривается? Или ему нравится, когда я психую из-за него? Я могу позвонить. Я, конечно, в конце концов, позвоню. И он будет злиться или будет холодно-равнодушен. И это больно. Как он не понимает? Действительно, не верит, что я люблю его? Или у него душевное «фа» западает? Господи, где его носит?
Позвонила. Так и есть: холодная насмешливость. Я, конечно, успокоилась, но обидно… Он никогда не поймёт. Я же всегда до одури психовала за близких. Как можно с этим не считаться? Наверное, он никогда так ни за кого не боялся. Счастливый человек.
Вот думаю: а зачем, собственно, я стала вести этот дневник? Чтобы объяснить что-то себе, в смысле, понять что-то для себя или… Может, бог даст, для собственных воспоминаний когда-нибудь. Или для других, когда меня не будет. А кому это может быть интересно, кроме психиатра? Ну, мужу, наверное. Возможно, Алисе. Ну, и достаточно.
Клонит в сон… Это от тепла и сытости. Мне сейчас, в принципе, спокойно, только очень раздражает, что опять вырубился Интернет. Конечно, всё ясно – деньги кончились, но очень не вовремя: Алиса на связи.
Мужа всё ещё нет. А придёт – опять будет насмешничать. Это не радует. Почему всё так меняется? Я до сих пор храню его одну утреннюю записку нашего самого «начала» со словами о том, что он коротает, как может, время до встречи со мной, то есть, когда я проснусь, что он скучает ужасно и т.д. и т.п. Надо её сейчас опять взять почитать…
Увы, Интернета до завтра не будет, но я залезла в него с помощью телефона. Алисы на связи нет. Моё письмо она так, видимо, и не прочитала. По-моему, она редко проверяет свою почту, что странно. Звонить – не звонит, поскольку в такую холодрыгу она к нам ехать не собирается, значит, «Львы» ей не светят, ну и фиг с ними – решила она. Всё нормально, всё так… Я не обижаюсь на неё и тем более не сержусь. Было бы глупо… Вот только мне очень и очень жаль. Я ж ещё до её рождения мечтала, что рожу и выращу себе друга, то есть подругу. Настоящую. С которой мне будет всегда интересно, с которой мы будем делиться всем-всем, с которой у нас будут общие интересы. Всё получилось не так. Насмешка судьбы… Или мои упущения? Или всё вместе.
…А заметила я, что всё идет не так, уже давно, лет десять назад. Я очень любила танцевать, танцевала до упаду при каждом удобном случае и мечтала танцевать вместе с Алисой. Вот тут-то и споткнулась. Мало того, что она наотрез отказывалась танцевать со мной, разучивать вместе какие-нибудь танцы, она к тому же злилась ужасно, что я танцую, и требовала, чтобы я прекратила это делать! Я не должна была ходить на дискотеки на курортах (даже с её папой), она буквально топала ногами, пытаясь, правда, безуспешно, добиться этого. А если мы приходили на танцы все вместе, то она убегала в противоположный угол зала и танцевала там с подругами или одна, только чтоб я не приближалась! Такой облом.
А вот интересно, есть ли в принципе на Земле человек (неважно, какого пола), с которым мы абсолютно поняли бы друг друга, могли бы быть близки в самых тайных и странных мыслях; человек – моё второе «я», человек, который в эту минуту чувствует себя так же одиноко, как я?..
Что-то я становлюсь патологически неуклюжей: то стену попорчу, то вот сейчас умудрилась сигаретой палец обжечь. Осталось начать грохать посуду или биться головой о шкафчики.
Завтра уменьшу дозу золофта. По-моему, уже можно. Интересно, сколько лет человек может жить на таком количестве лекарств? Да без последствий. Сдаётся мне, даром это дело не пройдёт.
Если бы не моя болезнь… Нет, даже не так: если бы не все эти препараты, я обязательно родила бы ребёнка. От моего любимого. Девочку я назвала бы Маргаритой, а мальчика… Может, Марком. Может, Виктором – в честь умершего недавно любимого дяди мужа. Вот и появился бы смысл моего бездарного существования… И тогда я просто обязана была бы ещё долго жить, потому что существовала бы реальная перспектива жизни, её стимул, суть и соль! Ах, боже мой, как жаль, как жаль…
О-па – Интернет заработал! Но Алисы на связи опять нет. Вот странно-то. Значит, скорее всего, снова куда-то «забурилась». Но я больше звонить не буду. Подожду, пока сама позвонит. Впрочем, я и так знаю: позвонит, когда потеплеет.
…Уф, бегать за дочерью по сети я не в состоянии: оказывается, она много где тусуется. Но это не для меня, старухи. Тем более с совершенно, оказывается, больной «мышью».
Скоро пойду спать. Под тёплое-тёплое пуховое одеялко! А завтра займусь своим архивом. Спокойной ночи, малыши!
Гиперответственность
В одну из ежегодных диспансеризаций я попала к психоневрологу – редкой птице в те времена в поликлиниках, слава 4-му Управлению! – эти себе такое позволить могли. Видно, дельная была тетка, знающая, опытная. Уж, не помню, каким консервным ножом она меня вскрыла, и как проходил наш разговор, помню её строгий взгляд и тихий, но решительный голос и тон:
– Деточка, ты не понимаешь… Если ты не изменишь свое отношение к жизни, если ты не перестанешь переживать всё на свете так сильно, то рано или поздно, знаешь, что с тобой случится? Знаешь, где ты окажешься?
– Что? Где? – пробормотала я испуганно, схватив, правда, себя за язык, чтобы не ляпнуть идущее следом «когда?».
– Будет у тебя, девочка моя, жестокая депрессия и окажешься ты в сумасшедшем доме! – напророчествовала докторша.
Я усмехнулась. Ну, забавно же, правда?
– Зря смеёшься. Я видела таких, как ты. Пойми, так нельзя. Ты не выдержишь.
Я слушала вполуха: на самом деле, ерунда какая. Депрессия, сумасшедший дом… Да при чём тут я? Депрессия – это просто плохое настроение, оно бывает у каждого. А вся наша страна – один большой сумасшедший дом.
Врач вписала в мою историю болезни очень любопытный диагноз: «гиперответственность». Умные люди понимают: всё, что начинается с приставки «гипер» – не есть хорошо (гипертрофия, гипертония, гиперсексуальность.) Ответственность – это просто отлично, ею нельзя болеть. А вот то же самое с приставкой «гипер» превращается в диагноз. Но для того, чтобы это понимать, надо быть по меньшей мере образованным человеком и как следует соображать. Врач зря на это понадеялась… Зря она так хорошо думала о нашей семье.
Что было дальше, я точно не знаю. Но мама каким-то образом узнала об этом разговоре и о «диагнозе». Возможно, доктор с ней поговорила. И произошло, наконец, то, чего я ждала долгие годы: у мамы появилась гордость за меня.
– Ей вписали в карточку, что она – гиперответственна! – с гордостью рассказывала она всем знакомым потом в течение многих лет. – Бедная девочка моя! – и глаза её светились радостью.
Последовавшее от врача предложение о помощи психиатра было ею отвергнуто с гневом:
– Психиатрия? В нашей стране есть только карательная психиатрия. Неужели я отдала бы свою дочь в руки этих палачей?
Не отдала. Спасла меня от врачей-убийц. Скорее всего, она даже себя убедила, что абсолютно права и именно спасала меня. Разве я могу за это не быть моей мамочке благодарной?
Всю последующую жизнь я искала, на кого бы перевесить, как на вешалку, хоть чуточку ответственности за… всё. За мою семью, за благополучие моего дома, за дочку, за Россию, за весь мир и всё человечество. Пожалуйста, кто-нибудь, подержите небо хоть две минутки, дайте Атланту передохнуть, сделать хоть пару сигаретных затяжек, на секунду присесть на корточки, чтобы совсем не надорваться! Атлант – это не мания величия, это гиперответственность. Диагноз, то бишь.
– Боже, какой идиотизм! – схватился за голову мой муж… мой второй муж, мой Женя, Женечка, когда я рассказала ему об этой истории. – Тебя же тогда уже спасать надо было, бедную девчонку!
– Как спасать-то? – вяло отбивалась я. – На самом же деле психиатрия была на пещерном уровне…
– Да я бы всю Москву на уши поставил, но нашёл для своей дочери хорошего врача, чтобы спасти!
Да, Женечка, да. Ты бы нашёл, ты бы – поставил. Потому что дочь для тебя – это жизнь, твое сердце, боль твоя, нежность твоя. Я знаю, ты всегда был отличным папой. Поэтому по-прежнему ты и твоя дочь – любящие друг друга люди. И друзья. Потому что основа всего, первопричина, начало начал – любовь.
Ты, Женечка, по натуре своей спасатель. Меня ты тоже спас, поставив на уши всю Москву, подарив мне заново саму жизнь. И я знаю: ты любишь меня.
Кто же любит мизантропа
Ох, как меня распирало тогда, распирало от мыслей, чувств – тяжёлых, апокалиптических, безнадёжных. Часто я не выдерживала этого внутреннего давления и почему-то именно ближе к ночи, часов в 11, приходила в пижаме к родителям в спальню, садилась на кровать и начинала говорить… Мама со вздохом откладывала книжку и слушала. Папа не реагировал, продолжал читать.
– Я не понимаю, почему люди такие, почему в них столько злости и агрессии? Почему приходится всё время бояться? Почему учителя так нас ненавидят, кричат, обзывают? – я волновалась, кусала губы, чувства пёрли из меня очень быстро, не успевая формироваться в слова, связные предложения, руки потели, я так старалась передать свои мысли, свои страхи, чтобы меня поняли, успокоили…
– Почему, если всем так плохо, почему люди терпят? Почему надо жить во лжи, если абсолютно все понимают, что это – ложь?
Я пребывала в абсолютном непонимании мира, жила в каких-то мифах, созданных неумными, плохо образованными, заплутавшими в трёх соснах взрослыми, погрузившими меня, ребёнка, в трудный кривой мир, напоминающий реальности Кафки и Босха, а потому этот ребёнок существовал в диком разладе того, что внутри, с тем, что вовне. От подобного раздрая взрослые люди спасались, пожалуй, что только пьянством. Меня гнули и ломали, стараясь сделать одновременно «удобной в употреблении», то есть послушной, социально полезной, активной и деятельной, в то же время настойчиво вкладывая мне в мозги мысль о кошмаре, творящемся вокруг, о победившей лжи и невозможности порядочному человеку жить в таком мире. Изощрённая пытка! Меня заставляли лгать, каждодневно внушая, что ложь – это безнравственно. Да плюс ко всему во мне сидел дикий чёрт под известным названием «подростковый максимализм». Мне нужны были готовые рецепты, простые ответы на сложные вопросы, ясность и правда. Но к кому же я шла с этими своими проблемами? К самым жестоким своим мучителям. Парадокс, глупость, но я этого не понимала, не осознавала. Фактически, каждый раз я входила в клетку с тиграми. И выходила оттуда сильно покусанной.
В такие вечера мама меня не только слушала, она часто сама говорила, точнее – вещала, изрекала, глаголила. В результате запутывала еще больше. По ее словам выходило, например, что на самом деле все люди – ангелы, это я их неправильно вижу, как в кривом зеркале. Что нужно всех любить, отдавать себя людям, быть нравственной (ну вот, опять!) и ничего никогда не требовать от окружающих, от действительности, а только отдавать, отдавать… Критично надобно относиться лишь к себе. Судить только себя, а уж тем более – осуждать. Потому что я не имею права…
– А кто имеет? – вскидывалась я. Всё-таки самолюбие не было убито во мне на корню. – С какой это стати я ни на что не имею права, а кто-то или некто имеет на всё?
– А кто ты такая? – возмущённо восклицала мама.
– Да, действительно, – отрывался от книги папа. И дальше мы, как правило, опять цапались до утверждения, что я «законченный мизантроп».
Но случались иногда и забавные разговорчики. Я приходила, решительная такая, и с порога заявляла:
– Я всё теперь поняла. Во всём виноваты русские писатели-классики, которые с какого-то перепугу вдруг начали петь осанну простому народу: он – самый мудрый, самый щедрый, самый добрый…
– Это из-за чувства вины… – говорила мама.
– Да, конечно. Но палку-то перегнули! Если кому-то сто лет внушать, что он – бог, он же, в конце концов, может в это поверить. Вот народ и поверил и до сих пор считает себя каким-то особенным. Он, постоянно писающий у нас в подъезде, валяющийся пьяный на каждой остановке… Изготавливающий поганые вещи на своих поганых заводах… Тупой и плохо говорящий по-русски. Зато – великий, ёлки-палки! – меня аж в жар бросало от гнева.
Мама смотрела на меня задумчиво.
– Я подумаю над тем, что ты сейчас сказала. Я как-то с этой стороны не размышляла. Это интересно… – и я, просто раздуваясь от гордости, шла в свою комнату и бросалась в кровать: думать дальше. Думать так, чтоб мозги кипели и чтобы было о чём завтра вечером поговорить с мамой.
Справедливости ради надо сказать, что агрессии во мне было, конечно, предостаточно. Что ж поделать: мои гормоны тогда вели себя именно так. Я на всё реагировала выбросом адреналина, и первой реакцией всегда было «нет, не хочу, не буду!». И вообще: мир устроен совершенно неправильно, его надо переделывать, всё надо перестраивать, а если нет, то и мир, и все люди не стóят ни моего внимания, ни хорошего отношения. В общем, нормальный подросток-максималист с идеями. Хотя нужно мне было всего лишь навсего понимание самых родных людей, их внимание к моему мнению, уважение оного и нормальный разговор, даже переубеждающий меня, если необходимо. Но родители воспринимали всё, что я говорю, очень серьёзно, хотя и без уважения, быстренько делая выводы о моей ужасной личности и безнадёжности моего исправления.
– За хамство в транспорте надо сажать в тюрьму! – рубила я воздух рукой.
– Господи, Сталин растет! – с ужасом глядя на меня, шептала мама.
Ах, так?
– А за то, что мочатся в подъезде – кастрировать!
– Может, лучше сразу расстреливать? – трагическим голосом произносила мама.
– Да, точно, конечно, лучше даже так! – радостно подхватывала я. Ну, следующая за этим программа известна и скучна: «мизантроп», «накапай мне валокордин», «иди лучше спать, а я теперь не усну», «кто у нас растёт»…
На словах желая мне всегда только счастья, мама любила меня лишь в те моменты, когда я бывала осликом Иа: печальным, тихим, ни на что не надеющимся. Вот в такие минуты она была ласкова со мной, гладила по спинке и уговаривала:
– Ничего, доча, прорвёмся. Ты у меня умница, у тебя есть я, папа, всё у нас будет хорошо.
Я стала часто приходить поздним вечером к маме в образе ослика Иа. И в таких случаях всё было лепо и благостно.
Так что отнюдь не все наши разговоры заканчивались перепалками. Но раздражение родителей росло. Много позже мне стало ясно, почему: я нервировала родителей этими «ночными визитами». Мне не один раз было сказано, что я «мучаю» их всякими поздними разговорами. Во как – мучаю, оказывается!..
…У Алисы не было такой привычки – болтать со мной по ночам, она всегда была очень самодостаточным ребёнком, предпочитала царить в своей комнатке и там с помощью музыки, игрушек, книжек, фильмов, видеоигр решать собственные мировые проблемы. Но иногда она тоже вваливалась ко мне и болтала что-то, болтала. Это не было депрессивно, нет. Просто не всегда интересно или понятно. Но никогда я не сказала ей и не скажу, что она меня «мучила». Потому что это была бы ложь! Я всегда рада, когда нужна дочке для «поговорить» о чём бы то ни было. И грущу, когда я ей для этого не нужна…
Не надо было мучить мамочку
Мучила… Потом ещё много лет я мучила маму разговорами – да, тяжёлыми, да, депрессивными… Но с кем же ещё? Ведь кто же, как ни мамочка, обнимет, рукой разведёт все беды, успокоит. Долгие годы ей это ничего не стоило, она была богом и повелителем моей души, одно её слово – и я спокойна и могу жить дальше. Но с каждым разом всё менее охотно и всё более раздраженно она говорила мне про свои «мучения». А я, сволочь, всё не могла сделать простого вывода: надо оставить маму в покое. Мама устала, маме не до меня. У мамы всегда много других важных дел и забот. В том числе – в голове и в душе.
…К маме уже тогда вовсю ездили «ходоки» из провинции – её бывшие ученики (после университета она успела немного поработать учительницей литературы в школе), их с папой бывшие сослуживцы из редакций… Открыв рот они слушали маму, вещавшую о Солженицыне, о ГУЛАГе, о нравственности, о душе. Они внимали ей, как оракулу, ибо она была образованнее их всех, прочла миллион книг и была самой умной в их кругу. Она всегда говорила, а её всегда слушали. Она умела «держать» аудиторию и быть интересной. И была самой, самой нравственной и честной. И всегда помогала страждущим в их мелких и средних (крупные были не по зубам), бытовых и немножко производственных проблемах, не отказывая никому и никогда. Это так, это правда. И разве могла в её голове, переполненной другими людьми и космического масштаба проблемами, уместиться маленькая, ничтожная беда этой утомившей до нельзя дочери, которая жаловалась на неумение жить, спрашивала, как жить в этом мире, где в нем право, где лево и, самое главное, зачем это всё?
М-да, я была просто дура. Да, чуть не забыла – и сволочь еще.
Выглядела я отвратительно. По крайней мере, в зеркале я видела нечто омерзительное: вечно сальные, жидкие волосики без никакой прически, прыщавое лицо, сутулая фигура. Мама никогда не пользовалась услугами косметичек, да и в салоны никакие не ходила – презрительно к этому относилась. Поэтому у нас не было в заводе «своих» парикмахеров, косметичек, и что делать со всем этим ужасом в зеркале было совершенно непонятно. Маме тоже.
– У меня в юности никогда никаких прыщиков не было, – удивлялась она, глядя на мою рожу.
– А что мне делать с волосами? – убитым голосом спрашивала я, нервно теребя челку.
– Когда вымоешь голову, ты их руками так вот жмакай, жмакай, – и мама показывала, как «жмакать». Я стала делать так, как советовала мама, но это ничего не дало: волосы продолжали беспомощно болтаться жидкими прядками и не поддавались никакой дрессировке.
– Ну, не повезло тебе с волосами, – говорила мама. – У меня тоже никогда не было роскоши на голове, так что ничего не поделаешь.
Интересно, что когда я, наконец, «завела» себе мастеров-парикмахеров да плюс изменились времена и появились хорошие средства по уходу за шевелюрами, волосы мои удивительным образом «исправились»: погустели, стали довольно толстыми и сильными, даже начали чуточку виться. Но тогда я ходила с одной из самых неухоженных голов среди девушек-сверстниц.
Не повезло мне и с кожей. Я не знала, что делать с этими прыщами, я мазала их какими-то спиртами, иногда немилосердно давила. Кожа сальная, нос в черных точках… Полное отчаяние! Но я даже представить не могла, до какой степени, оказывается, раздражаю всем этим маму.
Часто вспоминаю ту сцену, после которой я перестала жаловаться маме на эти беды: я стояла перед зеркалом и в очередной раз с грустью рассматривала себя. Заметив какие-то странные пятна на щеке, не похожие ни на прыщи, ни на что вообще, расстроилась ещё больше.
– Мам! – жалобно позвала я. – А что это у меня такое? Не знаешь?
И тут вдруг…
– Да что же это! – закричала мама. – Стоит, разглядывает, давит! Лицо бог знает в каком состоянии, поры все расширены! Сделай уже что-нибудь, к врачу, что ли пойди, но нельзя же так! – и ушла от меня, фыркая возмущенно.
…Я втянула голову в плечи и зажмурилась. За что? В чём я виновата? В плохой коже? В прыщах? В этом тоже я виновата сама?
Возможно, в тот момент не надо было трогать маму, я попала «в плохое время в плохом месте». Наверное, её опять мучили какие-то собственные мысли и чувства, а тут я с прыщами. Но это я сейчас понимаю, а тогда… тогда мне было обидно и страшно. Внутри сжался болезненный комок, и захотелось плакать. Но я сдержалась и, следуя грубому совету мамы, почти сразу же записалась в институт красоты на приём к косметологу.
Из кабинета косметолога я вышла совсем страшная: в жутких пятнах и синяках. Меня «почистили».
– Ну, за недельку-то пройдет, – утешала мама, когда я пришла домой, совершенно несчастная. Да, прошло. Но проблема никуда не делась – всё осталось по-прежнему.
– С плохой кожей очень трудно что-либо сделать, – снова «утешала» меня мама. – Главное – не дави, опасно.
Может, и опасно, но для меня тогда это было единственным спасением, а потому давила и давила много лет. Пока не нашла косметолога, которая довольно быстро решила мою проблему. Но это было очень потом…
В 1979 году у мамы вышла в свет первая книга. Она не стала бестселлером в нынешнем понимании этого слова, но уже тогда я услышала в адрес писательницы Галины Щербаковой: «очень талантливая», «великолепный автор», «огромные перспективы». И моя голова склонилась в ещё большем почтении перед автором, восемь лет работавшим «в стол», и, оказывается, не зря. И правильно я всегда думала про неё, что она – необыкновенный, выдающийся человек. В нашем доме стали появляться новые люди – какие-то московские критики, литераторы, птицы высокого, уже московского полета. Я страшно гордилась мамой. И опять думала, что мне повезло больше всех на свете. Моя мама ко всему прочему – выдающаяся писательница!
Записки нездоровой женщины
7 февраля
Снова вполне приличное утро. Просыпалась, конечно, с трудом, но потом, после душа – ничего, ожила. Надо срочно начинать делать зарядку. Просто опасаюсь теперь: на прошлой неделе сделала махи ногами-руками и через полчаса мне поплохело: силы оставили, замутило, в результате на весь день слегла. Но непременно надо возобновлять зарядку! Иначе я «потеряю» свое стройное тело очень быстро – возраст же (тик-так, тик-так). Если я таки буду жить, то не хочу быть жирной старухой. Если не буду – надо быть красивой и стройной в гробу (хи-хи). Кроме шуток, зарядка и бассейн – это здоровье, силы, настроение. Я же помню, как мне это помогало, как держало в форме! Но сейчас всё упирается в простые, элементарные физические силы. Которых нет.
Новости с Алисой… Со своим отцом она разругалась вдрызг. Ну вот, а я вчера себя уговаривала радоваться, что у них всё хорошо. Можно начать радоваться, что они поругались… Нет, меня это совсем не греет. Это ни в чьих интересах. Да и Алису, честно говоря, очень жалко.
Женя злится, что я собираюсь смотреть всякую хурду по телевизору. Господи, всерьёз переживать и злиться из-за того, что я принимаю «дуротерапию»… Сколько страстей из-за телевизора. Если бы я работала… Бр-р-р! Да какая работа при такой немощи?
Вспомнила странный сегодняшний сон. Мне приснилась моя добрая мать. Она была ласкова, тиха, нежна со мною… К чему бы это? С чего? Конкретики не помню, помню только этот её образ. И даже лицо у неё было во сне моложе, красивее, намного добрее, чем сейчас. Последний раз, когда я её видела, у неё было такое злое лицо…
Боюсь телефонных звонков, дергаюсь от них. Не хочу подходить к телефону. Хорошо, что он редко звонит. Хотя каждый его «трень» обрывает мне сердце. Чего я боюсь, чего жду? По крайней мере, ясно, что ничего хорошего.
Странно… То хочется курить, и я получаю от сигареты удовольствие, то вроде хочется, а в результате – тошнота и слабость. Надо бросать.
Я сегодня много ем. В связи с малоподвижным образом жизни это очень быстро скажется на весе. Зарядка, зарядка и еще раз зарядка! Смогу ли?
Скорее бы потеплело. Я хочу выходить и дышать, хочу ездить на машине, хочу, хочу… Хочу гостей. А Женя уже не хочет. Может, он и прав: боится, что в последний момент мне станет плохо. Ну, как так можно жить? Ничего не запланируешь, потому что на себя не можешь рассчитывать!
Как-то сегодня тяжело дышится – и морально, и физически. Ощущение нехватки свежего воздуха, какой-то сдавленности внутри. Все-таки пойду, займусь архивом. Надо же когда-то за это браться.
Ура, всё, с бумагами разобралась. Лишних больше нет, они уничтожены. Теперь не страшно, если кто-нибудь когда-нибудь сунет свой нос в мои архивы. Надо будет ещё разобраться с кассетами, оставшимися от моей работы на радио. Для этого их ещё раз надо прослушать (когда буду дома одна), может, не всё надо жечь?
Перед тем, как рвать бумаги, сунулась в свой «роман», который писала лет пять назад. У-ужас! Боже, какая дрянь! Но я ведь никогда и не хотела быть писательницей! Всё, нет больше никакого романа. Забыли. Плюнули. Растёрли.
Вроде бы все спокойно, а душа болит. Как затишье перед бурей… Что-то будет… Странное какое-то состояние, непривычное. Как сказал бы Женя, «в твоей болезни появилось что-то новое».
Почитала некоторые свои дневники, которые, оказывается спорадически-истерически вела лет десять назад. О-па! Так тогда уже всё было: раздрай с первым мужем, сло-ожные отношения с матерью – от истерических признаний ей в любви до отстранённого, подозрительного взгляда на неё же. И много, много интересных мыслей. Конечно, голова моя кипела тогда – ого-го! Я к тому же работала и много работала, а параллельно вела тяжелую борьбу с собой, со своими страхами, болезнями, с мужем, матерью и т.д. Я, видимо, «перегорала», лопались все мои внутренние предохранители. В моей жизни было несколько слишком напряженных периодов, когда мозг не выдерживал напряжения и начинал плавиться, растекаться, кипеть, шипеть, в общем – болеть. Тогда ещё я много читала, искала в книгах ответы на свои вопросы и находила – но, боже, в каких! Жене никогда не расскажу – убьёт презрением. Хотя, на самом деле, всё это было не так уж глупо, даже совсем не глупо… Но он не поймёт. Так что – молчок.