Мама, не читай!

Друзья и родичи, нынешние и бывшие

79-й, 80-й и 81-й годы. Переломные в моей судьбе. Нет, жизнь не разделилась на «до» и «после», не до такой степени. Скорее так: всё то, что происходило «до», просто достигло своего апогея, вытянулось в полный рост и сформировало окончательно всю мою дальнейшую жизнь. До следующего перелома.

Стали куда-то исчезать прежние мамины и папины друзья, которых я помнила по всему своему детству. Родители перестали ходить к ним, они – к нам. Как-то это постепенно происходило, просто были люди – и вдруг их не стало. Я молча удивлялась, почему, хотя никаких вопросов не задавала. Раз так происходит, значит, нужно. Родители всегда правы. Хотя одна история гибели дружбы мне хорошо известна.

У родителей были друзья – очень симпатичная пожилая пара, особенно замечательным был муж. Он – участник войны, солдатом прошел до Берлина. Естественно, что у него была вполне советская закваска, но человек был удивительной доброты и порядочности! И вот эта неладная афганская война. Отношение нормальных людей к этому кошмару сразу было вполне определенным, без нюансов. Однажды мои родители пошли по какому-то поводу в гости к этой паре (кажется, был чей-то день рождения) и вернулись вдруг очень быстро. Мама рассказала возмущённо:

– Первый тост, который поднял этот старый дурак: за наших мальчиков, воюющих сейчас в Афганистане. Я встала и ушла.

Конечно, а как же! Принципы – они важнее всего. Нельзя сидеть за одним столом с людоедами. Это дядя Серёжа-то людоед? Ну, это я сейчас так рассуждаю… Тогда я безусловно считала маму правой, как, впрочем, и всегда. А, собственно, что произошло? Старый солдат предложил выпить не за Красную армию, убивающую мирных афганцев, а за мальчишек, которых бросили в пекло войны. Он знал, о чём говорит, он просто болел за этих мальчиков. Это, во-первых. А во-вторых… Разве нормально рушить многолетнюю дружбу с хорошими людьми из-за идеологических каких-то разногласий? Можно поговорить с ними об этом – потом, естественно, не за общим столом, можно обсудить, поспорить, поругаться, в конце концов! Но устраивать демонстрации – зачем, к чему? Разумеется, та дружба была разбита.

Не знаю, что и как было в других случаях. Не знаю. Но ничего хорошего уже не думаю.

Умерла мамина мама. После отдыха в Сочи мы заехали на мамину родину – навестить бабушку и маминого отчима. Бабушка уже давно лежала, разбитая инсультом (и, кажется, не одним). Она так радостно улыбалась, глядя на меня нашими «семейными» огромными глазами, перебирала пальцами одеяло и говорила:

– Внученька моя, красавица! Расскажи мне про себя. Как ты живёшь? Как учишься?

Я что-то мямлила. Не то, чтобы я не любила бабушку, я её плохо знала, я к ней не привыкла – последний раз я видела её лет за восемь до этого приезда. Я помнила, что раньше она была очень волевой женщиной, которую опасались многие, в том числе и моя мама. Но сейчас, немощную и беззащитную, мне её было безумно жаль!

Тут вошла мама, и бабушка вдруг быстро-быстро заговорила:

– Галочка, Катенька мне сказала, что заберет меня к себе! Я так рада!

Я помертвела и приросла к стулу.

– Мам, я ничего такого не говорила, – прошептала я, когда мы с мамой вышли.

– Знаю, – буркнула мама.

Потом, в поезде, на маму вдруг что-то нашло.

– Нет, ну ты видела? Ну, как, представь себе, сильный человек может дойти до такого состояния? Как можно превратиться вот в это? – тон у неё был весьма раздражённый.

Я недоумевала: как это «как»? Болезнь. Страшная болезнь. Но я промолчала. Просто мама отчего-то психанула, видимо… Позже выяснилось, почему: у неё шли напряжённые переговоры с издательством по поводу издания её «эпохальной» повести о юной любви. Эта повесть впоследствии станет её визитной карточкой и главным опознавательным знаком. В общем, голова была занята у мамы всем этим. На прочее сил не хватало.

В ту минуту, когда мы, возвратившись в Москву, вошли с чемоданами в квартиру, раздался телефонный звонок. Это была мамина сестра, сообщившая, что бабушка умерла.

Думаю, что маму до сих пор должно мучить воспоминание о том её раздражении в поезде. Меня бы мучило. Это должно быть больно.

Нам и не снилась такая слава

В 79-м году у мамы не только вышла первая книга. Популярный журнал «Юность» опубликовал ту самую мамину повесть о романтической любви школьников «Вам и не снилось». И взорвалась бомба!

Вот это уже был бестселлер, настоящий, как бы сейчас сказали, хит. Письма маме шли мешками со всех концов СССР, о повести говорили и писали все: критики ругали, народ рыдал и обожал. В 80-м по повести сняли кино, ставшее суперпопулярным фильмом в стране на многие годы. Даже сейчас, спустя 30 лет, его по несколько раз в год крутят по разным телеканалам и называют «знаковым». А тогда отовсюду неслась песня из него, тоже застолбившая место хита на долгие годы. На маму свалилась настоящая слава.

Вся наша семья ликовала. Мы-то всегда знали… А теперь и весь мир убедился. Ведь на критиков не стоило обращать внимания: то были советские заидеологизированные статейки, бубнившие что-то о нашей коммунистической морали и нравственности – в общем, бредятина и полная чушь.

Маму чуть не каждую неделю приглашали на читательские конференции, откуда она возвращалась с букетами цветов, переполненная впечатлениями.

– Сегодня были совершенно чудесные ребята, дети ещё совсем, но такие умненькие, хорошие! – с сияющими от счастья глазами рассказывала мама, а мы, затаив дыхание, внимали каждому её слову. – Если бы не эти надутые тупые училки, которые всё норовили перевести разговор в русло социалистического реализма, вообще было бы прелестно.

– Надо было их заткнуть! – резонно предлагала я. – Послать куда подальше…

– Ну, нет, нельзя так делать, – возражала мама. – Это же учителя этих детей, я не могла сказать им всё, что о них думаю. Хотя очень хотелось. Приходилось крутиться, как на сковородке, – смеялась она.

Я ходила важная, как индюк. Как будто это я написала повесть. Как будто это была моя слава. Но, подозреваю, что радовалась я совсем не меньше мамы. Ведь триумф любимых людей – это гораздо больше, чем твой собственный триумф… Тогда у мамы появилось много новых почитателей и «слушателей»: к нам в дом всё чаще ходили интересные люди (режиссёры, артисты, журналисты – другие, не те, не провинциальные), и они вели с мамой многочасовые интеллигентские беседы о судьбах мира и родины. Я была уже почти взрослая, любила слушать, внимать, узнавать. И тогда много узнала нового и любопытного о жизни. Не могу сказать, что это помогло в ней сориентироваться и что-то, наконец, понять: наша комплексующая и пришибленная интеллигенция, даже столичная, могла только окончательно замутить голову такому подростку, как я. У меня и так мозг полыхал от отсутствия ответов, а они продолжали ставить всё новые пафосные и почти риторические вопросы, запутывая окончательно все тропинки к выходу из лабиринта под названием «Найди путь в жизни». Зато я приобщилась к богеме. Так, слегка, одним бочком коснулась, но была страшно этим горда.

Что уж говорить о старых родительских друзьях и обо всей нашей родне! Они единогласно признали маму своим духовным лидером, имамом, рэбе, папой римским, далай-ламой и по любому поводу обращались к ней. Мама приняла сан с удовольствием и глубоким удовлетворением и остается верховным духовным главнокомандующим до сегодняшнего дня. Ее слушают, ей внимают, ей задают вопросы по разным поводам – и личным, и общественным, и интервью берут в связи со всякими политическими событиями…

С тех пор было опубликовано очень много маминых книг, она стала известным писателем… а потому без паствы остаться не может. Вот только словечко появилось у нее в лексиконе, от которого меня сразу же стало коробить. Она говорит так:

– Люди ко мне припадают.

Ирония? Если бы! С почтением к себе. Так вот, тогда, в начале её большого пути духовного поводыря масс, «припадающих» было море. Сейчас уже другая история, но они есть всё равно. И авторитет её как гуру не оспаривается среди них и не оспаривался никогда. По крайней мере, вслух и при мне.

Уже когда весь этот триумф случился, мама в откровенной беседе призналась кое в чём весьма любопытном:

– Знаешь, я с самого детства и Сашкиного, и твоего, очень боялась, что вы будете видеть перед собой мать-неудачницу. Мне всегда казалось, что это самое страшное. Дети должны видеть свою мать всегда с прямой спинкой, победительницу, успешную и гордую. Поэтому я так страдала, пока не получилось то, что получилось…

Я, помню, очень удивилась, хотя не сказала ничего: мысли по этому поводу ещё не оформились. А когда оформились, уже не было повода говорить. Вот, что я сказала бы ей теперь:

– Мамочка, это была твоя очередная большая глупость. Мне нужна была ты – любая: успешная, неуспешная, неудачница, хоть академик, хоть уборщица. Я тебя всегда любила и боготворила и без твоей писательской славы. А вот внимания твоего, нежности и простой бабьей любви к своему детёнышу мне недоставало. Потому что ты вся была в этих своих страданиях и гонке за «прямой спинкой», а в результате получалось только хуже: ни «прямой спинки», ни простых человеческих отношений любящих людей. Не знаю, как Сашку, но меня твой внутренний надлом сломил. И вряд ли пришедший к тебе успех в мои четырнадцать лет компенсирует все миноры и страдания, сформировавшие меня как личность. Понимаешь ли ты, о чём я?

В это трудно поверить, но я мечтаю о маме – простой женщине, пусть без образования и знаний, пусть одетой по-деревенски и с платком на голове, но любящей и доброй, просто так вот глупо и по куриному квохчущей надо мной по поводу и без. А я бы прислонялась к ней. Ни словом, ни мыслью не упрекнула бы её ни за что! Убила бы всякого, кто только посмел обидеть мою маму! И всегда была бы рядом с ней, всегда. Вот интересно, отчего образ любящей мамы слился в моём представлении с образом простой, почти деревенской женщины? Этот кувырок сознания оставим как задачку для психологов. Возможно, просто потому, что это обычный стереотип. А, может, нет, и всё сложнее… Впрочем, какая в данном случае разница?

Вот что важно: и после успеха мама не вышла из «страдательного залога». То ли у неё уже вошло в привычку скорбно поджимать губы и держать слезу в глазах, то ли это приросшая к лицу маска-суть, не меняющаяся от внешних обстоятельств. Или такая умелая игра во имя манипуляции людьми… Не знаю. «Однажды мне сказали, что в моих глазах – скорбь всего мира!» – мама очень любила вспоминать об этом комплименте.

Новая родня

80-й год. Олимпиада в Москве. Да не заметила я этой самой олимпиады вообще! Сразу два важнейших события перекрыли всё на свете, куда там какому-то надувному мишке!

Даже не знаю, с какого из событий начать. Если хронологически, то дело было так…

Я заканчивала восьмой класс, был май месяц. Однажды воскресным утром мама подсунула мне газетную заметку о том, что некая известная в Москве литературно-театральная школа набирает по конкурсу в девятый класс учеников.

– Подумай об этом, – попросила мама.

И я как начала думать! Эта мысль, эта идея просто не давала покоя мне ни минуты. Театр! Литература! И то, и другое я обожаю. В моей нынешней школе меня не держит ничего: от компашек я практически откололась, уровень общения наводил на меня тоску, а с Олечкой я могу и так дружить. А вдруг ТАМ я найду новых друзей – таких же умных, таких же начитанных и… которые меня поймут. Начнётся новая жизнь, все обретёт смысл и интерес! Я, возможно, попаду на планету братьев по разуму и чувствам. По крайней мере, уйдёт один из страхов: быть среди чужих для меня сверстников. Так что решение было принято быстро.

Сдав экзамены за восьмой класс (и чуть не умерев от ужаса от страха перед ними), я помчалась поступать в новую школу. До неё надо было добираться на двух троллейбусах, но меня это не пугало.

Естественно, я, как большая дура, сначала попыталась выдержать конкурс на театральное отделение. Как у любой девчонки, даже умницы-отличницы, у меня была потаённая мечта стать артисткой. Ну, куда мне… Естественно, меня не приняли. Но пригласили попробовать написать сочинение для литературного отделения.

Сочинения я писала очень легко («Я ж говорю, тебе надо на журналистику идти», – ворчал папа). Грамотность всегда была почти стопроцентная, а уж мыслей по всякому поводу – миллион, могла делиться со всеми вокруг, и мне самой бы ещё на двести лет хватило.

Тема сочинения была такая: «Почему люди ходят в театр?» И я призналась в своей огромной любви к театру, в любви к Островскому, Шекспиру, Грибоедову, Мольеру. Пожалуй, впервые в жизни я взахлёб писала о своих собственных мыслях, чувствах, ощущениях. Сочинение было по подростковому восторженным, по щенячьи страстным. Не так давно я нашла его черновик, чудом сохранившийся через почти 30 лет. Милое сочинение, очень грамотное, искреннее, а в некоторых местах даже глубокое. В общем, стыдиться абсолютно нечего, можно даже похвалить себя, пятнадцатилетнюю девочку – юную любительницу театра. В общем, сочинение на заданную тему я написала на большую, круглую «пятёрку». Меня приняли.

Пол-лета я пребывала в эйфории, будучи уверенной, что жизнь сделана: теперь я буду там, где хорошо, где я буду среди своих.

А в июле узнаю, что мой брат женится. Вот так – с бухты-барахты. По крайней мере, для меня. Я ведь ничего никогда про него не знала… Девушки же у него менялись, по-моему, раз в семестр, и это уже давно было неинтересно. А у него, оказывается, невеста…

В наш дом пришла Мурочка. Мур-мур-мурочка.

Она была очень хороша собой: высокие тонкие чёрные брови, круглые тёмные-претёмные глазищи, все время будто плывущие куда-то, аккуратненький носик, алые пухлые губы, точёная фигурка. И опять я раздувалась от глупой гордости: у моего брата самая лучшая невеста, какую только можно представить. Она переходила на второй курс его же медицинского, училась на одни «пятёрки», а в своей языковой испанской школе получила золотую медаль. Нет, ну вы чувствуете, какой размах?

Мурочка была тиха, скромна, улыбчива. Она всё больше молчала, слушала. А мои родители почему-то начали водить вокруг неё сумасшедшие хороводы. Вот тогда бы мне насторожиться…

– Мурочка, какая ты умница! Мурочка, садись сюда, тут мягче. Мурочка, ты читала эту книжку? Почитай, Мурочка, ты же такая умная девочка, тебе очень понравится! Ой, какая же ты, Мурочка, красавица!

Я тоже искренне восхищалась новой родственницей. Однажды, когда мы все вместе ехали куда-то в автобусе, брат с Мурочкой стояли у заднего окна, а я сидела напротив и любовалась ими. Я знала, что все знакомые говорили про брата с женой: боже, какая красивая пара! «Как это верно!» – думала я в тот момент, глядя на них. На Мурочкину головку был повязан яркий платок. Вдруг мой брат немножко затянул распустившийся узел платка, чтобы она не замерзла, и с удивительной нежностью в голосе сказал:

– Матрёшка ты моя, матрёшечка! – и поцеловал её пухлые губки. И вдруг во мне взорвался вулкан нежности к этой почти девочке, такой милой, такой красивой и такой любимой и братом, и моими родителями. Разве я могла не полюбить её, как родную? Я полюбила.

Они стали жить отдельно от нас, у её родителей, которые, к слову, обожали дочь и не хотели пока от себя отпускать. Хотя в их доме жила и её младшая сестрёнка, совсем еще маленькая.

Очень скоро в один осенний денёк Мурочка предложила мне съездить в «Польскую моду» урвать-купить джинсы. У меня не было тогда джинсов вообще… Надо сказать, Мурочка по сравнению со мной была одета очень даже неплохо. И вот она, наверное, решила меня немножко поопекать. Удивительно, но мама сразу согласилась дать денег на джинсы, хотя Мурочка успокоила, сказав, что в «Польской моде» они дешёвые.

С раннего утра мы отправились с ней на Юго-Запад: надо было занять очередь до открытия магазина, получить номерок на ладошку (мне написали номер 802, почему-то я это запомнила) и потом стоять и ждать своей очереди.

Пока мы ждали, Мурочка нежно держала меня под руку и мурлыкала:

– Я просто поражена… Я, конечно, могла предположить, что мне повезет со свекровью, но чтобы так! Я очень счастлива, что Галина Николаевна такая замечательная женщина. Мне жутко повезло, знаешь…

Я знала. Конечно, повезло. Я радовалась вместе с ней, за неё, за себя – в общем, меня переполняли позитивные чувства. Дура юная, не понимала, что всё это говорится специально – для передачи, для ретрансляции. Что там на самом деле думала Мурочка, кто ж знает… И меня она держала под ручку, конечно, не просто так: налаживала контакт. Нужно, чтобы все её любили безоговорочно и никаких сюрпризов в виде не сложившихся отношений с сестрой мужа. Если бы она, балда, знала в тот момент, сколь напрасны её старания. В том смысле, что они совершенно излишни.

Джинсы мы купили (мои первые польские джинсы за 45 рублей! Ура, товарищи!). А дома я тут же, моментально передала Мурочкины слова маме. И та расцвела довольством прямо на глазах.

– Ну, вот и хорошо-о, – очень удовлетворённо протянула мама.

Весьма скоро мама мне призналась кое в чём:

– Я всегда до смерти боялась быть такой же, как все, злобной свекрухой. И давно поклялась себе, что какой бы выбор ни сделал мой сын, я буду хорошей свекровью, любящей, заботливой, понимающей. Я не допущу, чтобы в моей жизни были эти мерзкие распри, низкие и гнусные. Поэтому…

Поэтому – что, мама? Поэтому ты искренне и сразу полюбила невестку? Или поэтому ты сделала такой вид, так сыграла, что все и навсегда поверили в твою любовь? Я до сих пор не знаю ответа на эти вопросы. Но клятву мама сдержала: Мурочка у нас в семье стала главным и самым любимым человеком… навсегда отодвинув меня на задний план жизни.

Для мамы всегда было важнее всего на свете общественное мнение о ней. Как она выглядит в глазах людей. Итак, самое главное, это чтó о ней говорят. А самые сладкие для неё были бы такие слова: «О, эта женщина особенная! Она – потрясающая свекровь. Таких просто больше нет и быть не может. Она создала необыкновенную семью: там царят мир, согласие, и все друг друга любят». Мама хотела быть лучше всех. Всегда. Во всем. Самой особенной. И сейчас я уже думаю – хотела достичь этого любой ценой…

Мама добилась многого: ею действительно восхищались – и как писателем, и как редким человеком, умеющим строить такие отношения в семье, о которых прочие могли только мечтать. А из своей семьи ей удалось выковать маленькое преданное войско, которое всегда горой стояло за неё и никогда, никогда не выносило никакого сора из избы.

– А разве был какой-то сор? – я просто слышу возмущённый мамин голос. Нет, мамочка, что ты… Конечно, не было. Если не считать «сором» твою неудачную во всех смыслах дочь. Она, безусловно, портила картину.

Не надо было быть вундеркиндом, чтобы понять, как сильно, как безнадёжно я не выдерживала конкуренции рядом с Мурочкой. Эта девушка – воплощение того, что всегда мечтала моя мама видеть в своей дочери. Повторю: испанская школа, золотая медаль, мединститут, круглая отличница, красавица, каких поискать.

– Посмотри на Муру, какая она молодец! – все чаще слышала я в свой адрес. – Как учится и как при этом выглядит!

Я уже училась в своей литературной школе, но эта моя маленькая победа тоже отодвинулась куда-то в тёмный угол на фоне бесконечных Муриных достоинств. Всё чаще я ловила на себе печально-осуждающий мамин взгляд, сравнивающий взгляд. Я уж не говорю о папе… Он тогда вообще голову потерял от невестки, глуповатая улыбка не сходила с его лица, когда он видел её, глаза увлажнялись, очки сползали на кончик носа, будто плавились от восторга. Он просто плыл. По-моему, в тот период он вообще меня не замечал, забыл, что у него есть дочь…

– Мурочка, здравствуй! – мурлыкал он в телефон, когда она звонила. – Как ты, миленькая? Как у тебя дела? Сессия? Ах ты, бедненькая!

Хоть бы раз в жизни он сказал мне, что я – бедненькая, когда я корчилась от тошноты перед экзаменами… Хоть бы раз он проявил ко мне такой же неподдельный интерес, какой проявлял ко всем делам своей очаровательной невестки.

Иногда мне казалось, что меня просто нет, я – фантом, привидение. Меня переставали замечать самые близкие. Ну, брат был занят исключительно молодой женой. Но мои родители? Они тоже были заняты исключительно ею.

Школа юных дарований

Новая школа. Безумно интересные уроки литературы знаменитого на всю Москву Соломона. Мы говорили и о литературе по программе (так неожиданно интересно!) и просто о жизни, изучали кучу прекрасных повестей и романов вне программы (Голдинг, Экзюпери, Абрамов, Распутин и так далее). И по каждой теме были сочинения, которые было страх как увлекательно писать: ведь Соломон заставлял нас думать, а не читать учебник. Ему на самом деле были интересны наши мысли и наши собственные выводы из прочитанного.

Помню, как мы изучали «Буранный полустанок» («И дольше века длится день») Айтматова. Меня настолько «погрузило» в это произведение, что ночами я видела сны про степь, страшных манкуртов, грустного Едигея… Мое сочинение получилось громадным, выходящим за все разумные пределы. Но, как обычно, на пятерку! Вообще, литература у Соломона давалась нам легко, потому что было интересно, увлекательно, мы просто как на литературном аттракционе катались! Часов литературы у нас было в два раза больше, чем в обычных школах, но отнюдь не за счет иных предметов. Просто иногда бывало по 8-9 уроков… Так что нагрузочка та ещё! Хотя «нагрузочкой» были физики-химии-математики, а литература была радостью. Но это для нас, учеников.

А вот дуры-училки, коих в каждой школе всегда навалом, ненавидели «шибко умный» класс и всячески старались устроить из нашей жизни казарменный кошмар, чтобы мы, не дай бог, не подумали, что попали в какой-то особенный интеллектуальный клуб гуманитариев. Классной руководительницей у нас сделали математичку. Она с самого начала заявила, что не собирается делать никаких поблажек никому, даже самым лучшим ученикам Соломона, и программу мы должны усвоить, как миленькие. Ух, как она нас не любила и даже не считала нужным это скрывать. Она смотрела на нас так, что порой казалось, хочет плюнуть. Может, на самом деле хотела…

Да, в литературной школе нас, законченных гуманитариев, с особенным садизмом мучили точными науками, на физкультуре над нами, неспортивными и часто неуклюжими, учитель потешался особенно зло. В общем, кроме литературы, всё остальное в этой школе было, прямо скажем, не очень.

А что же мои новые соученики? И тут всё оказалось непросто для меня. Я, будучи уже совершенно зажатой своими внутренними проблемами, так и не смогла найти и определить собственное место среди одноклассников. Да, они были очень умные и образованные ребята, все, как на подбор, из хороших семей, начитанные по уши, наполненные литературой по самую маковку и знающие намного больше меня. Но! Они были иные, совсем не такие, как я: в них был стержень, какая-то уверенность в себе, а, главное, – психологически позитивный настрой, который у меня уже давно исчез. Они были доброжелательны и довольно долго пытались втащить меня в свои планы, проекты, какие-то литературные вечера и постановки… А я сопротивлялась изо всех сил. Почему? Потому что не чувствовала в себе никакого куража, потому что любой ценой хотела избежать компаний и коллективов, даже симпатичных мне. Я уже тогда начала уставать от людей… Потом, через много лет это стало серьёзной проблемой, а тогда был только первый звоночек. Но я его услышала и побежала в знакомое уже убежище: «внутреннюю эмиграцию». Но для себя я сделала тогда важное открытие: оказывается, и в интеллигентских семьях при Советской власти могли вырастать нормальные, психологически здоровые и при этом развитые дети! Видимо, при нормальных любящих родителях…