Штано, штано, штано, штани. Хюгге. Счастье носят на ногах!

© Штани Штано-Штано, 2026

ISBN 978-5-0070-1700-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Феномен датского счастья на первый взгляд кажется абсурдным. Это страна свинцового неба и пронизывающих балтийских ветров, где зимнее солнце показывается лишь на несколько часов. Казалось бы, суровый климат — прямой путь к меланхолии, однако Дания из года в год возглавляет мировые рейтинги благополучия. Мне, привыкшему искать радость в солнечном тепле, это долго казалось необъяснимым.

Оказалось, что датчане не борются со стихией, а подстраивают под неё свою философию жизни.

Какую именно? Ответ — на страницах этой книги.

Глава 1. На границе

Граница между Германией и Данией не обозначена ни стенами, ни вышками. Лишь скромный щит с надписью «Danmark» и внезапная тишина, опустившаяся на дорогу, словно кто-то приглушил звук. Именно здесь белый микроавтобус Toyota с немецкими номерами замедлил ход и мягко съехал на обочину.

За рулем сидела двадцатилетняя японка Аки. Ее короткие черные волосы были собраны в небрежный пучок, а цепкий взгляд выдавал привычку замечать детали, упущенные другими. Руки лежали на руле спокойно, без напряжения.

Рядом дремал старик-японец Сато. Его голова склонилась к плечу, морщинистые веки были сомкнуты, но губы время от времени шевелились, выталкивая едва слышное:

— Штано… штано-штани…

Аки улыбнулась. Она знала: дедушка не спит — он слушает дорогу. Каждое его «штано» имело свой тон, вес и цвет. Сейчас, когда они только что пересекли невидимый рубеж, эти звуки звучали светло и чуть вопросительно, будто Сато спрашивал у чужого воздуха: «Ну что, примешь нас?»

В салоне пахло рисовой бумагой, сухими травами и старым деревом. Вся задняя часть машины была заставлена аккуратными свертками — десятки прямоугольных пакетов, перевязанных хлопковыми лентами. На каждом — иероглиф, выведенный тушью рукой самого мастера. Ни ценников, ни размеров. Только знак, обозначающий не длину штанины, а состояние души.

Аки помнила, как в детстве удивлялась этому. В их лавке в Киото, затерянной в узком переулке Старого Города, никогда не было двух одинаковых пар. Для робкого клерка Сато выбирал брюки с жесткими, почти металлическими складками — они придавали походке твердость. Для вспыльчивой учительницы — мягкий лен цвета утреннего тумана, остужающий гнев.

А однажды к ним пришел человек, который не смел поднять глаз на собеседника. Сато предложил ему широкие штаны из тяжелой шерсти.

— Штано, — произнес он тогда.

Аки поняла без слов: эта ткань «заземлит» его, даст опору. Теперь он будет чувствовать под ногами не зыбкий страх, а надежную почву.

Теперь эти свертки катили в Данию — страну, которую Аки знала лишь по открыткам с копенгагенской Русалкой и фотографиям разноцветных домов в гавани Нюхавн. Зачем они здесь? Этого она не понимала до конца. Дедушка не мог объяснить — у него почти не осталось слов. Но за три года после инсульта Аки научилась читать его молчание лучше любой речи.

— Штано? — произнес Сато неожиданно громко и открыл глаза.

Аки кивнула и заглушила двигатель. Тишина стала абсолютной. За окном расстилалась Южная Ютландия — плоская, продуваемая ветрами, с бескрайним небом, которое казалось выше и прозрачнее, чем в Японии. Где-то впереди их ждал Тённер — первый город на датской земле.

— Да, дедушка, — сказала Аки, накрыв ладонью его сухую теплую руку. — Мы на месте. Теперь начнется самое главное.

Глава 2. Язык одной фразы

В микроавтобусе воцарился покой. Снаружи порывисто дул ветер с Северного моря, но внутри по-прежнему пахло рисом, старой тканью и тишиной. Аки откинулась на спинку сиденья. Сато снова прикрыл глаза, но его губы продолжали беззвучно шевелиться.

— Штано… — прошептал он во сне. Коротко, отрывисто. Как затихающий удар колокола.

Аки знала: этот звук означает «внимание». Десять лет назад назад, когда томография в одной из московских клиник выявила тромб в левом полушарии, врачи вынесли приговор: Сато навсегда потерял речь. Он выжил, вернулся в Японию, но из тысяч японских слов у него осталось лишь одно. Единственное созвучие, выскобленное из самых глубин его существа: «штано» — искаженное, детское «штанишки». Так он когда-то говорил своей маленькой дочери, примеряя на нее первые в жизни обновки.

Однако Аки, выросшая в лавке деда, чувствовала иное. Сато не лишился дара речи — он сжал его до самой сути. Словно мастер каллиграфии, который годами пишет один иероглиф, чтобы в итоге вместить в него целую вселенную.

Протяжное, с восходящей интонацией «шта-но» означало: «Расскажи мне, что у тебя болит». Короткое, рубленое «Штано!» — «Примерь, не бойся». А самое редкое, почти беззвучное «шта-а-а…», которое дедушка произносил, лишь оставаясь наедине с собой, переводилось просто: «Я помню».

Когда Сато оставил свой московский магазин и вернулся на родину, Аки не расставалась с блокнотом, записывая каждую интонацию деда. К концу первого года вариантов набралось четыреста тридцать семь. К концу второго — больше тысячи. На третий год Аки выбросила блокнот: она перестала нуждаться в переводе. Она начала чувствовать.

Сейчас, на границе Дании, она вспомнила, как однажды в их киотскую лавку зашел полицейский. Крепкий мужчина с безупречной выправкой, но с глазами, смотревшими сквозь людей. Он не просил о помощи — он просто стоял и молчал. Сато долго смотрел на него, затем склонил голову набок и произнес: «Штано?» — мягко, с той самой вопросительной нотой, с какой спрашивают о боли, которую не принято называть вслух.

Полицейский не ответил. Тогда дедушка достал из-под прилавка сверток, обернутый в серую рисовую бумагу. Внутри лежали брюки из плотного хлопка цвета мокрого асфальта. С виду — совершенно обычные. Но их внутренний шов был прошит особой нитью, создававшей едва уловимое натяжение, которое отзывалось легким ритмом при каждом шаге.

— Штано, — сказал Сато уже твердо, утвердительно.

Мужчина переоделся прямо в лавке. Сделал два шага. Остановился. А потом заплакал — тихо, как плачут те, кто десятилетиями не позволял себе слабости. Оказалось, он потерял напарника в автокатастрофе и с тех пор не мог спать: тишина ночи казалась ему враждебной. Ритм, который задавали эти брюки, имитировал звук шагов идущего рядом человека. Ему почудилось, что напарник снова идет с ним в ногу.

Аки никогда не забывала тот день. Тогда она поняла: работа Сато — это не ремесло, а диалог. Разговор между телом и измученной душой, который дедушка ведет на единственном доступном ему языке. Одной фразой, которая значит всё.

— Штано, — снова произнес Сато, окончательно проснувшись. На этот раз звук был теплым, как объятие.

— Я тоже тебя люблю, — ответила Аки и завела двигатель.

Глава 3. Свертки, которые помнят

Но Аки не спешила трогаться. Что-то не давало ей покоя. Она выключила зажигание, повернулась и посмотрела в глубь салона. Там, за спинками кресел, от пола до потолка громоздились аккуратные пирамиды свертков. Рисовая бумага, перевязанная хлопковыми лентами, шуршала при каждом движении — точно бамбуковая роща под порывом ветра.

Всего их было тридцать семь. Тридцать семь пар брюк, которые Сато сшил за последние два года — после того, как врачи подтвердили: тромб исчез, но речь не вернется. Именно тогда дедушка принял решение: он не будет ждать слов. Он заговорит на языке ткани.

Аки помнила день, когда Сато впервые после возвращения из России подошел к швейному станку. Ему предрекали, что правая рука навсегда останется неподвижной. Сато взглянул на свои пальцы, затем на станок, выдохнул короткое: «Штано!» — и сел за работу. Он шил левой. Медленно, мучительно, перекалывая каждый шов по три раза. Но он шил.

Самый верхний сверток в правой колонне скрывал нечто немыслимое — бумажные брюки. Для обычного портного это было бы безумием, но не для Сато. Он вымачивал рисовую бумагу в молоке с добавлением коры сакуры, пока она не становилась нежной, как кожа младенца, и прочной, точно тончайшая броня. Эти штаны предназначались тому, кто смертельно боится чужих прикосновений.

Рядом, в синем шелке, покоился бархат цвета переспелой вишни. Сато нашел этот отрез в Осаке, у старика, закрывавшего лавку после полувека работы. Ткань была с дефектом — ворс лежал в разных направлениях, создавая игру света, похожую на мерцание свечи в сумерках. «Штано», — прошептал тогда Сато, выкупая остатки. Эти брюки ждали ту, что потеряла внутренний свет.

В остальных свертках таились лен, шерсть, деним, фланель и хлопок с крошечного поля в префектуре Симанэ. Каждая ткань обладала своим голосом и памятью. Аки знала историю каждого лоскута. Дедушка не мог говорить, но когда она касалась полотна, то сама чувствовала: этот лен помнит ладони крестьянки, собиравшей его столетие назад; эта шерсть хранит тепло овец с подножия горы Асахи; а этот бархат когда-то был подолом платья гейши, танцевавшей в дождливую ночь в Гионе.

— Дедушка, — тихо спросила Аки, глядя в зеркало заднего вида, — почему все-таки Дания?

Сато долго молчал. Затем медленно вытянул руку и коснулся одного из свертков — невзрачного, но на вид удивительно теплого. Он произнес: «Штано, штано, штани…» — три разные интонации, три грани одного смысла.

Аки перевела про себя: «Потому что здесь живет то, что мы ищем. Не удобство. Не роскошь. А душа. Хюгге».

Она включила передачу, и микроавтобус мягко покатился в сторону Тённера. Тридцать семь свертков отозвались согласным шелестом, будто подтверждая: «Время пришло».

Глава 4. Дорога, смотрящая внутрь

Микроавтобус мерно катился по датской трассе, и Аки впервые за долгие дни ощутила, что время перестало давить. И дело было не в отсутствии спешки. Просто дедушка Сато смотрел в окно. Не дремал, не уходил в себя, а именно смотрел — широко открытыми глазами, как ребенок, впервые увидевший море.

Аки украдкой наблюдала за ним. Это было их второе путешествие, имевшее смысл не только для дела, но и для самого Сато. Первое было волонтерским по пострадавшей от тайфуна префектуре Хиого. До этого в Киото он безвылазно сидел в лавке: шил, принимал заказчиков, произносил свое неизменное «штано» — и этого, казалось, было достаточно. Но Аки кожей чувствовала, как в нем копится тихая усталость. Усталость не тела, а духа.

Теперь же, глядя на бескрайние поля Ютландии и низкое небо, которое здесь казалось осязаемым, Сато преобразился. Его пальцы больше не сжимались в привычный кулак, а лежали на коленях раскрытыми, словно принимая что-то невидимое. Губы время от времени складывались в беззвучное «шта-а-а…» — долгое, тягучее, похожее на облегченный вздох.

— Дедушка, — сказала Аки, не отрывая глаз от дороги, — ты улыбаешься.

Она не видела его лица, но слышала это по изменившемуся ритму дыхания — в нем появилась забытая легкость. Сато не ответил. Он лишь накрыл своей сухой ладонью ее руку, лежавшую на рычаге переключения передач. Жест был почти невесомым, но в нем ощущалось больше жизни и силы, чем когда-либо прежде.

Они проехали мимо фермы с красными стенами и соломенной крышей. Мимо стада коров, даже не поднявших голов. Мимо одинокого велосипедиста, который махнул им рукой — просто так, из дружелюбия. И в каждом из этих мимолетных образов Аки видела добрый знак.

— Я знаю, куда мы направимся первым делом, — сказала она, хотя Сато не спрашивал. — В Тённер.

Тённер — самый южный город Дании. Аки читала о нем в путеводителе, купленном еще на пароме: старые купеческие дома, мостовые, помнящие шаги семнадцатого века, и, главное — искусство кружевоплетения, пережившее войны и кризисы. Но зацепило Аки другое. На одном из форумов она наткнулась на фразу: «Хюгге родилось не в Копенгагене. Хюгге родилось в Тённере, где женщины плели кружева при свете единственной свечи».

Услышав название города, Сато произнес свое коронное: «Штано?» — с вопросительной, почти кокетливой интонацией.

— Да, дедушка, — улыбнулась Аки. — Именно туда. Говорят, там есть одна старая гостиница. И ее хозяйка уже ждет нас, сама того не ведая.

Она повернула руль, следуя указателю на Tønder. Сзади, в глубине салона, тридцать семь свертков отозвались согласным шелестом. Аки не оборачивалась, но кожей почувствовала: тот, бархатный, цвета переспелой вишни, чуть сдвинулся с места. Будто ему тоже не терпелось заглянуть в будущее.

Глава 5. Гостиница погасших свечей

Тённер встретил их тишиной. Не пугающей пустотой заброшенных улиц, а особенным безмолвием — будто город приложил палец к губам и прошептал: «Послушай, как звучит покой». Аки припарковала микроавтобус у старой гостиницы с вывеской «Den Gamle Kro». Фасад из красного кирпича помнил еще семнадцатый век, окна были крошечными, а крыша — такой крутой, что удержаться на ней могли разве что ангелы.

Внутри пахло воском, старым деревом и чем-то сладковатым, напоминающим сушеные яблоки. Но главное, что сразу бросилось в глаза — полумрак. Даже днем, при открытых ставнях, свет застревал в толще стен, не решаясь проникнуть вглубь.

Хозяйка вышла навстречу из теней кухни. Фрее было под шестьдесят, но определить точнее мешали темные круги под глазами и бледная, давно не видевшая солнца кожа. Она говорила по-английски с сильным акцентом; слова были вежливы, а улыбка — автоматической, как у человека, который давно разучился радоваться по-настоящему.

— Комната готова, — произнесла Фрея, протягивая ключ на тяжелой медной цепочке. — Завтрак в восемь. Свечи я не зажигаю — извините.

Аки заметила, что во всем доме не горело ни одного живого огня. Ни свечи, ни камина. Лишь тусклые лампы под абажурами давали ровно столько света, чтобы не споткнуться в коридоре.

Ночью Аки проснулась от того, что кровать деда опустела. Она нашла Сато в общем зале. Он сидел за столом и не сводил глаз с Фреи, которая застыла у окна, вцепившись в подоконник. Женщина не спала. Она боялась не внешней тьмы, а той, что поселилась внутри нее. Аки видела, как дрожат ее пальцы, хотя в доме было тихо и безопасно.

— Она потеряла мужа пять лет назад, — прошептала Аки, хотя Сато не спрашивал. — С тех пор она боится закрывать глаза. Говорит, что в темноте слышит его шаги, но стоит открыть их — и в комнате никого.

Сато кивнул. Один раз, веско. Он вышел к микроавтобусу и через минуту вернулся со свертком, обернутым в синий шелк. Аки узнала его сразу: бархат цвета переспелой вишни из второй колонны.

— Штано, — почти шепотом произнес Сато, протягивая сверток Фрее.

Женщина приняла его дрожащими руками. Брюки оказались текучими, почти жидкими на ощупь. Ворс был уложен так, что при малейшем движении ткань начинала мерцать, будто в глубине волокон теплились тысячи крошечных свечей. Фрея не задавая вопросов переоделась в соседней комнате. Вышла… И вдруг замерла, боясь пошевелиться.

— Вижу свет, — выдохнула она. — Откуда он?

Бархат действительно излучал сияние. Неяркое, ненавязчивое — так светятся угли, когда пламя уже угасло, но внутри еще теплится живой жар. Аки взглянула на дедушку: Сато улыбался. Его план сработал.

«Атмосфера», — подумала Аки. — «Первый принцип хюгге. Свет, который не прогоняет тьму, а учит жить с ней в мире».

Глава 6. Бархат, помнящий свет

Фрея застыла посреди полутемного зала. Бархат цвета спелой вишни облегал ее бедра мягкими складками. Она не могла осознать перемену, но чувствовала: скованное, будто промороженное тело начало оттаивать. Внутри разливалось тепло — не обжигающее, а уютное, словно от кружки глинтвейна, выпитой в тишине у камина.

— Как это возможно? — прошептала она, ведя ладонью по ткани. Ворс под пальцами ложился то в одну сторону, то в другую, меняя оттенки от глубокого бордо до приглушенного золота. — Это ведь просто одежда.

Аки покачала головой. Она подошла к Фрее и поправила чуть перекосившийся пояс.

— Это не просто одежда, — тихо сказала Аки, стараясь не спугнуть установившуюся тишину. — Дедушка работал над ними год. Ткань он нашел в Осаке, у мастера, закрывавшего лавку после полувека службы. Тот бархат считался бракованным: ворс лежал в двух направлениях, и никто не решался его купить.

Фрея нахмурилась, вглядываясь в переливы ткани.

— Дефект оказался даром, — продолжала Аки. — Сато понял: если ворс смотрит в разные стороны, при движении материя оживет. Станет как пламя. Как свечи, которые вспыхивают и гаснут в такт вашим шагам.

Аки подвела хозяйку к большому зеркалу в тяжелой раме. Та взглянула на свое отражение и ахнула. Брюки действительно мерцали. При каждом вдохе, при малейшем движении по ткани пробегали блики — живые и теплые, словно внутри теплился десяток крошечных огней.

— Дедушка называет это «светом, который не нужно зажигать», — добавила Аки. — Он никуда не исчезает. Мы просто забываем, как его видеть.

Фрея повернулась к Сато. Старик сидел в кресле у стены, сложив руки на коленях. Его улыбка была мягкой, почти отцовской. Он не произнес ни слова, но Фрее почудилось, будто она слышит его голос — или само тепло, исходившее от его фигуры.

— Штано, — произнес Сато. Коротко. Утвердительно.

Аки перевела про себя: «Теперь ты носишь свою атмосферу с собой. Где бы ты ни оказалась — тьма отступит, потому что ты сама стала источником света».

Фрея вновь провела ладонью по ткани, и внезапно ее плечи расслабились. Она не заметила, как по щекам потекли слезы — не горькие, а приносящие долгожданное облегчение. Впервые за пять лет она не страшилась наступления ночи. На ее бедрах мягко мерцал бархатный закат.

— Я поняла, — прошептала она. — Это не просто одежда. Это… дом.

Аки кивнула. Первый принцип хюгге — Атмосфера — обрел свою новую хранительницу. За окном занимался рассвет, и даже сквозь толстые стены гостиницы пробивался настоящий, ничем не заменимый датский свет.

Глава 7. Первый принцип: свет внутри

Фрея не заметила, как оказалась в кресле у камина. Бархат цвета переспелой вишни обнимал ее ноги живым теплом, и впервые за пять лет холодная пустота, селившаяся в груди с наступлением сумерек, отступила. Аки укрыла ее пледом, а Сато бесшумно пододвинул столик с чашкой ромашкового чая — ни слова, лишь забота, которую невозможно перевести, но можно почувствовать.

— Я посижу рядом, — пообещала Аки, присаживаясь на край пуфика.

Но Фрея уже не слышала. Ее веки тяжелели, дыхание становилось ровным и глубоким — таким, каким оно бывает лишь в забытьи без сновидений. Однако сон пришел не пустой. Он был ярким и почти осязаемым.

Ей снилась комната. Не эта гостиница и не этот полумрак, а ее детская в доме на окраине Тённера — та самая, с белыми кружевными занавесками, которые плела еще бабушка. И лампа не горит, но в комнате было светло. Сияние исходило от самих стен — мягкое, золотистое, похожее на отблеск неба перед самым закатом, когда солнце уже скрылось, но воздух еще хранит его тепло.

Во сне Фрея снова была маленькой. Она сидела на полу, перебирая деревянные кубики, и чувствовала чье-то присутствие за спиной. Она обернулась: там стояла мать — молодая, улыбающаяся, с распущенными светлыми волосами. Мать молчала, но Фрея знала: она здесь. И темноты больше не существует.

— Мама… — прошептала Фрея во сне. Слеза скатилась по ее щеке и исчезла в ворсе бархата.

Аки замерла. Она не знала, что именно видит Фрея, но видела, как разгладилось лицо хозяйки — исчезли болезненные складки у бровей, оставленные годами бессонницы. Сато подошел и положил руку на плечо внучки. Его «штано» прозвучало едва слышно — как скрип половицы в доме, где наконец-то все спят.

Аки все поняла. Она достала из рюкзака кожаный блокнот — тот самый, куда когда-то записывала интонации деда. Теперь он был почти пуст. Она открыла первую страницу и вывела:

Первый принцип хюгге. Атмосфера.

И ниже добавила от себя:

«Атмосфера — это свет, который мы носим с собой. Его не нужно зажигать специально. Он уже живет внутри нас. Штаны дедушки лишь помогают о нем вспомнить».

Она закрыла блокнот и взглянула на спящую Фрею. Женщина улыбалась — впервые за пять лет. Бархат на ее бедрах мерцал ровно и спокойно, точно звезды в ясную ночь. Аки вдруг подумала: а что, если хюгге — это не то, что создают вовне? Это то, что позволяют себе иметь внутри.

Сато кивнул, будто прочитал ее мысли. Он указал пальцем на блокнот, затем — на сердце. «Запомни, — говорил его жест. — Запомни этот миг. Он важнее всех последующих».

Аки вписала еще одну строчку, уже для себя: «Тьма не исчезает. Она просто перестает пугать, когда ты носишь свой собственный свет».

За окнами гостиницы занимался рассвет. Фрея спала, и этот сон стал ее первой победой над пятью годами страха. Аки погасила последнюю лампу и присела рядом с дедушкой. В зале воцарился сумрак, но Аки казалось, что она видит всё — ведь внутри нее только что затеплилась маленькая, но очень важная свеча.

Глава 8. Штаны наизнанку

Аки проснулась от густого запаха корицы. Спросонья ей почудилось, что она в Киото, где по утрам из соседней пекарни тянет сладкой выпечкой. Но потолок был слишком низким, а за окном вместо тихого переулка алели черепичные крыши Тённера.

Гостиница.

Фрея.

Бархат.

Она села на кровати: постель деда уже пустовала. Зато снизу доносился звон посуды и нечто совсем уж невероятное — женский смех. Вчера Аки не слышала от Фреи ни звука, кроме надтреснутого шепота, и была уверена, что та давно разучилась смеяться.

— Что такое? Подозрительные звуки…

В общем зале происходило нечто странное. Сато сидел за дубовым столом, а перед ним кружилась Фрея в тех самых брюках цвета переспелой вишни. Но выглядели они иначе. Аки присмотрелась и ахнула: штаны были вывернуты наизнанку. Швы, обычно скрытые от глаз, теперь красовались снаружи — безупречные, почти невесомые стежки, которыми Сато соединял детали.

— Дедушка! — воскликнула Аки. — Зачем ты…

Сато поднял руку, призывая к тишине, и указал подбородком: смотри. Фрея обернулась, и Аки заметила, что с изнанки бархат еще нежнее. Ткань здесь не искрилась бликами, а светилась ровным, матовым светом. И по залу действительно плыл густой аромат корицы — но откуда?

— Это я, — улыбнулась Фрея, и в ее голосе не осталось и следа прежней механической вежливости. — Сато показал мне, что штаны иногда нужно выворачивать. Чтобы они дышали. Чтобы впитывали уют дома, а не только отдавали его.

Фрея сняла с огня сотейник. В нем томилось молоко с корицей, медом и щепоткой кардамона — датский рецепт, который она помнила с детства, но не решалась воплотить многие годы. Она разлила напиток по трем кружкам и поставила их на стол.

— Когда я вывернула брюки наизнанку, — заговорила она, садясь напротив Сато, — я вдруг поняла, что снова могу делать то, что люблю. Печь. Варить. Звать гостей. Тьма больше не властна надо мной, ведь свет живет внутри, даже если он скрыт от чужих глаз.

Аки сделала глоток.

Пряная корица обожгла губы, но тепло мгновенно разлилось по телу — то самое чувство, что посетило ее вчера на границе. Она взглянула на дедушку. Сато пил молоко короткими глотками, смешно причмокивая, и его глаза лучились радостью. Жестом он подозвал внучку и указал сначала на Фрею, затем на штаны и, наконец, на весь дом.

— Я поняла, — прошептала Аки, и голос ее дрогнул. — Первый дар принят. Хюгге вернулось в этот дом.

Фрея встала и решительно распахнула ставни. В зал хлынул утренний свет — обычный, сероватый датский день. Но теперь он казался золотым. За этим столом, согретым ароматом корицы, сидели трое людей, которые еще вчера были чужими. А сегодня стали частью одного долгого разговора, не нуждающегося в словах.

— Штано, — тихо произнес Сато. И все рассмеялись, потому что перевод не требовался.