За секунду до сумерек

Кто это сказал, что если из истории вынуть всего лишь несколько десятков… ну, пусть несколько сотен человек, то мы бы в два счета оказались в каменном веке. Ну, пусть несколько тысяч…

(Гадкие лебеди)

(Шутка в телепрограмме: Нострадамус, умеющий путешествовать во времени, убеждает Хана Мамая не идти на Русь.)

Мамай:

-… Зато обо мне узнает весь мир.

Нострадамус:

– О тебе узнает шестой класс, и то, только отличники.

Приидут дни последних запустении. Земные силы оскудеют вдруг; Уйдут остатки жалких поколений К теплу и солнцу, на далекий Юг. А наши башни, города, твердыни…

(Валерий Брюсов)

Несмотря на то, что утро было холодным, вечером стало жарко и душно. Сквозь щель неплотно задернутой на входе занавески, которую было лень закрыть, ветер нес в лицо пыль вместе с лучами заката, едва освещавшими жилье. Лучи ложились на серый пепел серого очага, на груду высушенных скотских лепешек с сухими ломаными корягами, бросавшими длинные уродливые тени на серую стену, скользили по закопченным лохмотьям паутины у потолка, не просвечивая, а только касаясь ее серой поверхности, отчего казалось, что с потолка свисает большой кусок непрозрачной ткани.

Чий сидел напротив входа, держа в руках котелок, тот был чуть поблескивающим, из-за нагара масляно-чернильным, ел из него кашу. Он был один, мать ушла в обед. Еда была уже сухая, невкусная, он глядел на раскаленные точки угольков в золе очага, утирая подбородок грязным мешковатым рукавом.

На душе было мерзко и не то что бы скучно, а как-то уже все равно, что ли, и тоскливо, казалось, весь мир сейчас такой – в оттенках черного, где светлей, где темней.

«Наверное, только закат сейчас не серый», – думал он. Он вытянул шею, глянул сквозь щель в дверном проеме, мгновение размышляв, покачал головой. Нет, Чий понял, что и закат удивительно гармонирует с этим вечером, и он, и тускло мерцающие точки в пепле – часть этого серого вечера настолько, что без них он был бы совершенно другим и, может, даже не таким противным. Рядом у избы послышались шаги, на пороге показался брат, еще шире распахнув занавеску, ступил внутрь.

– Мать здесь? – спросил он, от резкой перемены освещения вглядываясь в темные углы хаты – Давно нет?

– Драр! – Чий привстал, заулыбался. – Давно. С обеда, наверное. А что, нужна?

Брат не ответил, посмотрел на него ухмыляющегося, с порога, раздумывая над чем-то, затем скользнул внутрь своей обычной, бесшумной почти, охотничьей походкой. Устало подмигнул, вместо приветствия, слегка хлопнув его по спине, и сел к очагу, стягивая сапоги.

Ну, как вы тут? – сказал он, засовывая в угли маленькую сухую веточку.

Обычно. Ты сегодня вернулся?

Только что, у околицы со Снагом разошлись, я ему силки оставил, мясо, а сам сюда думаю, по дороге… Что ты довольный такой?

– Ничего. Радуюсь по случаю возвращения брата. Можно?

Драр улыбнулся первый раз за встречу:

– Жуешь чего? – Он наклонил к себе котелок, попробовал. – С салом?

Чий отрицательно покачал головой.

– Надо вам сала дать будет, да даже и мяса там чуть-чуть… Вчера рогача убили, здоровый, чуть руку мне не проткнул. Потом покажу, ну, что останется, там башка одна с пол тебя.

Веточка все-таки нехотя загорелась, и брат, быстро обломив, положил на нее еще одну. От него горьковато пахло травами – Степью, Чий смотрел со спины, как он, достав нож, развернувшись вполоборота, возится у огня, как работают под бурой рубахой широкие мускулистые плечи. Братом Чий гордился, он считался лучшим охотником в Селе, это в его-то двадцать два ему уже завидовали, боялись, у него на хуторе скота было почти что больше всех, во всяком случае, чем у заядлых охотников, тех, кто дома редко бывает, точно больше всех. Он был дерзкий, часто дрался, и в Степь дольше него никто не ходил, разве только Борода раньше, но сейчас Борода два года уже как тростниковой болеет, в избе лежит.

Да даже нож его. Чий посмотрел, на узкое лезвие вороненой стали в сильных пальцах, Драр обрубил несколько сучьев, сейчас готовил стружки, он подкладывал их в огонь, потрескивало, оранжевые языки пламени лизали дерево, освещая широкие костистые ладони.

За такой нож можно мяса на полгода выменять или соли ведра два, наверное. Нож был не то что местные, которые быстро тупились, и их можно было погнуть в руках. Брат говорил, недель пять туда шел, мимо бродячего народа, где Высокая Степь начинается. Щелха они убили, а брат вернулся и нож принес. И Борода туда потом ходить хотел с Санвой, тогда он и заболел.

Чий вспомнил об Изране. Он только сегодня не так давно об этом размышлял.

Кто же это первый заметил, вроде не я, нет не я, Шага… Нет, если подумать, кроме него, этого, пожалуй, никто не мог. Он, наверное, самый независимый от Израна человек в Деревне. С детства у него эта неприязнь возникла, почему-то он его никогда терпеть не мог. И до сих пор не стеснялся к нему это отношение показывать, единственный. И с Шаги это прозвище пошло – Гроза Амбара, он его так называл, за глаза разумеется, потом все стали, тоже за глаза. Как-то у него получалось, не преклонятся. Естественно, что именно он и заметил, что Изран пытается копировать Драра. И Чий удивился, что да, действительно, но сам он раньше не догадался почему-то, ведь и говорил он так же, и жесты эти его, и, вроде, даже выслужиться пытался, когда брат рядом.

Огонь горел уже в полную силу, и по дому поползла сизая завеса дыма.

– Драр! Жара же! – опомнился он.

Ничего, сейчас вечер уже будет, похолодает. А я есть хочу, – он вытащил из-за пазухи что-то темное, развернул, запачкав руки кровью. На травяной плетенке лежали четыре толстые полоски мяса. – С шеи. Не сухари же эти твои есть. Сейчас нарежу вот только.

Он достал мясо, откинув плетенку к входу. Жара.

Чий отодвинул в сторону занавеску, привязывая к косяку, сморщился от резкого света, свет неприятно резанул глаза, ворвался внутрь, уничтожив темноту. Он увидел, грязную пустую вечернюю улицу, и дома теперь было видно, что тоже грязно и тесно, все стало плоским, теперь не осталось никакого уюта, который был здесь вместе с темнотой. Снаружи уже действительно было свежо, с улицы залетел легкий ветерок, охладив вспотевшую под рубашкой грудь. Захотелось сходить куда-нибудь, размять ноги, посмеяться.

И так весь день дома сижу. С другой стороны, брат только пришел.

– Чего в дверях встал, погулять собрался?

– Не знаю… – Чий глянул в дом. За дымовой стеной смутно проглядывалось оранжевое пятно огня. – Да нет, наверное, с тобой посижу.

– Не получится, я сейчас сготовлю и пойду, даже поесть не успею. Иди.

– Куда пойдешь?

– Да надо там, мать по дороге поищу.

– Зачем она тебе?

– Да думаю, пускай с Соломихой поговорит, материи у нее возьмет.

– Ну и что за срочность, горит, что ли?

– Да не горит.

– Ну и что тогда? Потом поговоришь, вечером придет, и поговоришь.

– Ну, значит, не получится потом. Это грязное уже, обтрепалось, – он потряс себя за рубаху. – Я в этом ходил, а завтра, может, или послезавтра опять уходим – мне переодеться не во что. Если опять в этом пойду даже, то в Деревне в чем потом?

– Ничего, повоняешь немного.

Драр на шутку не ответил, делал что-то у огня.

– Так все-таки завтра пойдете?

– Скорее всего, нет, скорее всего, через день.

– Ну, вот и не ходи, успеешь, и ты же вообще есть хотел.

– А если все-таки завтра, тогда что, вонять? И вообще я не из-за матери пойду, говорят тебе, что дела, а есть я и сейчас хочу, вернусь, поем. Иди пройдись, вечером поговорим, если придешь не поздно. Иди.

– Ну, сейчас, дождусь тебя, вместе выйдем.

– Драр качнул головой, причмокнув от раздражения, заговорил уже, как будто не для него, тише, себе под нос:

– Чего сидеть, в жаре, в дыму, были бы дрова нормальные, гнилье с дерьмом, я уже готовить не хочу, один дым, нет, сидит.

Он говорил еще что-то, Чий не стал слушать, глядел на улицу, ненормально в это время пустую, на брата.

– Послезавтра… Послезавтра должен прийти Краюхин дядька, – сказал Чий задумчиво.

– Это какой?

У него один только.

– Санва?

– Ну.

– Ты что, ударился, – он отвернул лицо от огня к нему, и Чий увидел, что он улыбается. – Я же тебе говорю, что с Санвой охотился, говорю: на ручье разошлись. Забыл, что ли?

– Так я думал, не с ним. Погоди, но он же послезавтра…

Брат улыбался. Чий поднялся на ноги. Дурак я, молодец… На два дня ошибся… Он еще раз выглянул за порог. Придется идти, и быстро.

– Драр, пойду я, мне… – он замялся.

– Да иди, иди. Что ты извиняешься.

Он шагнул наружу, посмотрел последний раз на дом, сизая змейка, обвиваясь вокруг занавески, ползла вверх, он пошел вперед, ощутив, как внутри поднимается благодарность.

Он представил, как вернется назад уже по темноте, дома будет мать, пахнуть жареным и брат надежный, который всегда все умеет, сильный и скупой на улыбку, но зато он никогда не оставит и на которого всегда можно положиться. «Первый охотник в двадцать два, вот в ком кровь кипела, с детства посидеть не мог, везде был и тут, и там, и, оказалось, не зря, теперь все признают, что сила», – Чий подумал, что ему это не передалось, живость вся эта, он давно уже понял, и окружающие замечали, что Чий не в него. Он посмотрел на свои худые предплечья. – «Не в него: «Чий рассеянный, Чий – лоботряс, в отца их непутевого, ага, и лицом как похож…»»

Несмотря на то, что прохладнее стало заметно, пыли не уменьшилось, на улице ветру был простор, он летел по прямой, выдувая из-под ног и перекатывая уличный сор. Всякие кости, сухие веточки, наломанную кем-то повынь.

Идти было непривычно, с одной стороны, вроде, он и хотел идти телом, ноги несли, не чувствуя нагрузки, легкость такая пьяная, весь день сидел, это было приятно, но на душе было все также неуютно, так бывает, неестественным казалось, что сейчас он придет, рядом будет много людей, и надо следить за собой, шутить, говорить.

Чий быстро шагал по кривой улице с беспорядочно застроенными мазанками домов, навесов и загонов. Изредка, когда расстояние между постройками позволяло, за стогами, которые трепали жесткие порывы, срывая соломинки, бурела Степь с полосой ручья. Он мельком подумал, что может, сначала надо было зайти к Краюхе, и решил, что не стоит, он, скорее всего, уже там. Дурак, а! Послезавтра, послезавтра.

Общинный деревенский Амбар располагался не в центре, а с самого края Села, и попасть туда можно было двумя дорогами – сельской и околичной, она была ближе, и Чий всегда ходил по ней, не только из-за расстояния, а и ради интереса тоже, ему так больше нравилось. У перекрестка чумазые носились, что- то увлеченно пиная в грязи, гурьба карапузов разного возраста, крича и пихая друг друга, блестя голыми загорелыми спинами. А чуть в стороне стоял долговязый постарше и с ним еще двое, совали в лужу очищенную повынь, стебель. Двух из гурьбы Чий сразу узнал, соседские, Окана дети, он был года на три старше Драра и жил неподалеку от них с матерью, шагов пятьдесят по улице, остальные какие-то незнакомые, неместные, наверное, хотя кто их всех упомнит, растут, рождаются, и все грязные и чумазые.

Чий почувствовал легкий толчок в спину, обернулся. Рядом стоял, возвышаясь над ним на полголовы Дерево, худой, но широкоплечий и весь какой-то длинный и нескладный, у него была голова неправильной формы. На прыщавом лице со сросшимися бровями застыла улыбка.

– Вот дует, а. Видать, с Болота, сухой какой-то.

Чий пожал потную, широкую, костлявую ладонь.

– На Амбар собрался? – спросил он.

– Ага, да только выбрался. Весь день сегодня с отцом мотыгой махали, а сейчас сполоснулся да думаю, пойду посижу.

– Картошка?

– Ну… А у тебя как?

– Да так, – Чий неопределенно махнул рукой.

Разговаривать ему не хотелось. Дерево, похоже, также чувствовал неловкость, уже, наверное, жалея, что подошел. Они замолчали.

Весной и осенью тут была топь, и околичная дорога шла по насыпи, возвышаясь в половину человеческого роста над небольшими зеркальцами чистой воды, зажатой между тростников, и ковром кувшинок. Сейчас же все было сухо, голо, и казалось, что идешь по гребню горы. Впереди во всю ширь горизонта светил красным закат, и вся равнина стала необычной, как будто укрытой неровной порванной тенью. С высоты было хорошо заметно, как по травяному морю идут волны. И среди этого травяного моря стоял утес, темный, так как он тоже находился между ним и закатом, об утес разбивались волны травяного моря. Утесом был Амбар. Старый уже, огромный, с просевшей от времени высокой крышей, двускатной, такой же, как у избы, с такого расстояния он вообще смотрелся избой, обыкновенной и не такой уж далекой, это если не глядеть на равноудаленные домики Деревни, которые на его фоне выглядели совсем крошечными, и становилось понятно, что это просто обман зрения. Над входом находилось, непонятно для чего, прорубленное окно, когда-то давно окно закрыли тряпкой от птиц, но она давно уже была вся в дырах, через которые сейчас пробивался свет.

«Иди пройдись», а я ведь вроде не думал, что пойду именно сюда, получилось все так, да и куда у нас еще сходить можно, на Амбар, все равно все здесь будут, каждый день дом или Амбар, дом или Амбар. С братом же можно было! Точно. Он уже успел пожалеть, что не додумался увязаться за Драром, как-то по нелепости полной упустил такую очевидную возможность. Потом вспомнил о «послезавтра», о Санве, как он дни перепутал, о Краюхе – все разом. Значит, идти надо именно сюда, не случайность это совсем никакая. Осознание необходимости вернуло мысли к неприятному. Никаких вариантов не было, был лишь Амбар и то, что делать придется. И идти надо быстро, а то сорваться все может, если еще не сорвалось, глупо получится – сам больше всех кричал, из-за него же и застряли.

Их приход едва заметили. Внутри горел факел, и было полно народу, даже больше, чем обычно. Было шумно, Чий, пожимая руки и отвечая на кивки, пробирался внутрь, заметил среди тех, кто играл в чакру́, Краюху, он сидел на корточках, спиной к нему, под огромным кувшином, в задумчивости тер о землю гладкий, «Плоский» камень. Бугристый «Кольцевой», лежал рядом, за краем начерченного на утоптанной глине поля. Под мышкой он держал бурдюк с брагой. Чий тихо подошел и увесисто ткнул его кулаком в спину. Подождал, пока он, вздрогнув, развернется:

– Здорово, игрок.

– Ты!? Здорово, мы тебя уже не ждали.

– Договорились во второй половине дня…

– Ну, сейчас что, день?

– А что ночь? Нормально еще. Ну что, как там?

– Я не через него самого, я так даже не стал…

– Краюха! – возмущенно сказал Ир, который сидел рядом. – Ты говоришь или играешь?

– Играю, – он быстро поднял с земли камни. – Чий, давай потом, сейчас доиграю. Вон иди, у Шаги спросил, он знает все. Так я да?.. На два.

Вот как с ними чем заниматься? Он постоял немного, раздраженно глядя на поле. Потом собрался идти искать Шагу, это оказалось лишним, Шага его увидел уже, и сам шел к нему, улыбаясь:

– Здорово, домосед. Что поздно так?

– Да я матери с утра помогал…

– Да ладно, глава семейства, прям.

Чий взял его за локоть, оттянул к стене, спросил понизив голос:

– Ну, что там, ясно что, нет? Краюха сказал, ты знаешь.

– Да, вроде, намечается. Он мне рассказывал, что с Холмом они не говорили, он собирался уже, но разговорился там с братом своим двоюродным, помнишь, рыжим тем, у которых хутор на южной стороне, он-то Холму племянник родной, не как Краюха, ну, тот ему аккуратно рассказал…

– Ага, а этот половине Деревни потом аккуратно расскажет.

– Говорит, не должен, да и не все он ему, намекнул. Ну, вот, короче, говорит, что Холм тогда Краюху не понял просто, если б понял, то сразу отказался, ну и предложил через батю своего.

– Это которого.

– Ну, такой, знаешь, в веснушках весь тоже ходит, нос маленький, сам такой низкий.

– А тот-то что, будет, что ли? – спросил он с сомнением.

– Да ты что, Чий. Он вообще матёрый в этом, они постоянно меняют…

– Не знаю… Я думаю, Холм…

– Зачем тебе Холм, с этим тоже нормально, если возьмется.

– Ну и что, брат этот его?

– Сегодня должен зайти поговорить. Может, сегодня и будет что уже.

Чий посмотрел на Шагу. Может, сегодня и будет что уже. Слова были не Шаги, и сказал он их без энтузиазма, как давно заученное, слова были Чия. Это «сегодня и будет что уже», у них уже было, раз семь наверное.

Каждый раз он их поднимал по собственному порыву, говорил, что надо, что вот еще чуть-чуть и все пойдет, а время шло, и каждый раз, – уже сегодня, уже завтра. И украли они тогда тоже из-за него, из-за того, что он убеждал и доказывал, что это легко. Это были три рулона ткани и шкурки, ткань дорогая, тонкая, белая, по-настоящему белая, белоснежная, а не то, что называли белой у них – светло-желто-серая, два рулона, и моток голубой такого же качества, все явно привозное. Он узнал об этом случайно: от матери услышал, что у Сармы свадьба будет, они не рассказывали, но она услышала как-то, кто-то там проговорился из охотников, что отец Сармы в Торговое время, ездил к лесовикам с ними и что-то купил. А что он еще мог купить накануне свадьбы. Вот тогда он впервые и загорелся, всё было легко, он единственный в Селе кто знал о свадьбе и о покупке. Надо зайти и взять, умно, чтобы никто ничего не услышал лишний, а потом останется только продавать, через кого-нибудь, еще недели две. В основном рассчитывали, что будет соль – ее на свадьбу дарили всегда, это была действительно «цена», скорее всего, на это можно и дом построить разом, и скот свой взять. Чем больше он об этом думал, тем больше убеждался, что им повезло, помимо самой стоимости, это еще и настоящая возможность силу попробовать, о чем-то подобном уже давно говорили и обсуждали это. Он прибежал с утра и первый раз стал убеждать вот так: «Надо… сейчас… взять… сколько ты собираешься…»

Тогда он их убедил, и они все сделали, как и придумали с самого начала, правда, тоже не гладко, от волнения наделав кучу лишнего, когда убегали, всю соль, которую, по идее, можно было продавать почти сразу же, просыпали кучей в десяти шагах от дома, и Чий смотрел, как белая струя льется вниз, прямо в грязь, и как ее топчут босые ноги, но ткань и часть шкурок они донесли к Шаге на сеновал. И после началось другое.

Тогда была зима, даже нет, осень еще, две недели прошло и ничего не изменилось, ничего они не продали, так как это было практически невозможно. Слишком приметная материя, надо было думать что-то еще. И время потекло. Сначала прошла еще неделя, потом еще этих временных трудностей, и оказалось, что уже месяц миновал с тех пор, как они украли, а все остается так же. Осень кончилась, потом прошла зима, началась весна, и у них по-прежнему ничего не выходило. Уже собирались продать кому-нибудь из тех, кто сможет потом навариться, сдав ее не в Деревне, перебрали все варианты – не оказалось никого подходящего. Потом стали думать продать кому-нибудь, чтобы тот имел возможность вернуть свое с прибылью через несколько лет, когда все забудется, пока опять же ничего не получилось. Время шло, прошла весна, и, что интересно, реально изменений не происходило, но казалось, что что-то меняется, появляется опыт, какие-то наметки на будущие, что сейчас у них другой уровень, не такой как был пару месяцев назад, то есть: «Я не могу договориться, но я уже гораздо лучше определю, к кому и подходить не стоит», хотя он и понимал, что все это может и не иметь под собой никакой почвы.

И вот теперь было уже почти что-то с Холмом, сорвалось. Как выяснилось, оставалось надеяться на этого брата Краюхиного двоюродного, который сегодня придет, а значит, надо будет действовать по тому же плану примерно, что он придумал для Холма. Идти, с кем-то встречаться на ночь глядя, говорить. Сколько всего этого уже было. В темноту шагать.

Он представил это и понял, что не хочет. «Потому что и сам уже не веришь, что что-то получиться на этот раз, – сказал он себе. – И если я к этому так отношусь, у которого из нас троих уверенности в успехе больше всех, то как они к этому относятся?»

– Может, что сегодня и получится уже.

Ага, жалеешь меня, что ли, хочешь приятное сделать.

Должен, говоришь, прийти? А что этот тогда пьет, дел еще куча.

Мы уже не думали, что ты появишься.

Чий посмотрел на Краюхину спину, на Шагу. Не верят… Достал я всех своим энтузиазмом. Как у них вообще получилось что-то сделать? Украли ведь тогда. Он попытался вспомнить: два белых рулона и один синий – воспоминания казались неживыми, нарисованными, нарисованная белая струя летит на землю, свои ноги на куче, помнилась только картинка, никаких ощущений. Он посмотрел, как глядит на него Шага.

– Слушай, вот скажи честно, ладно? Готов, только честно? Ну, я серьезно, – Чий и сам почувствовал, что начинает также глупо улыбаться. – Вот если бы я вас не убеждал постоянно, ты сам как думаешь, продадим, нет? Серьезно, веришь?

– Да как, – Шага посерьезнел и стал раздумывать. – Должны, по идее, не Холм, так другой, если не этот, время нас не поджимает. Так?

Чий покивал. Слова эти тоже были не Шагины – его слова, он так доказывал, значит, опять ничего не ясно.

– Придет, говоришь? Ладно, пойдем подождем.

Они пошли к дальней стене, у которой стояли и сидели наиболее организованно. Тут было человек десять, говорили о чем-то, он встал сзади и стал рассеяно слушать, думая о своем. Чий заметил рядом Дерево. Тот был уже здесь, успевший оказаться тут раньше его, чудом, наверное. И уже, видимо, понимал, о чем идет речь, весь – внимание. Как обычно. «Придет…», — он вспомнил, что так и не спросил Шагу о том, «когда», поискал его глазами и решил, что не стоит – это внимание к себе привлекать, скорее всего, и так ясно, что поздно. Проторчим здесь, Драр не дождется, опять посидеть по-человечески не получится, поговорить, да и ладно Драр, главное, дело, ради дела собой можно и пожертвовать, был бы толк.

– … Я бегу, и так холодно-холодно, вроде зима, только еще холоднее, и снег везде лежит, деревня здоровая, не кончается и не кончается, а бежать тяжело, медленно, но я таким темпом из нашей бы уже десять раз выбежал, и снег – ногам холодно…

– Ты же за водой выходил, это что, зимой?

– Ну и что ты меня спрашиваешь? Откуда знаю? Выходил не зимой, потом зима, сон же, – Файса Ушастый собрался с мыслями. – Ну, и бегу, вязну в нем, а домов кучи, все пустые, в окнах ничего не видно, и занавески закрыты, я, короче, хочу на помощь позвать, а там каждый вход выше моей головы.

– И что, лестница к нему?

– Нет ничего, просто четыре стены, а выше головы вход.

Чий услышал, как Пипа, которого так прозвали из-за того, что он, когда маленький был, так пить просил, неодобрительно иронично усмехнулся и причмокнул.

– Ты достал, слушай, а! – Ушастый обиделся. – Что ты хочешь? Тебе не снится такого?

– Это тебе только снится такое, – он улыбнулся. – Я бы уже три раза проснулся, до того как мне грыжа такая сниться стала.

Завестись Файсе не дали, попросили продолжать, он стал рассказывать дальше, глядя на молчащего Пипу.

– Ну, бегу, прыгаю, прыгать тоже тяжело, еще тяжелее, чем бежать. И тут дед этот вылетает откуда- то, такой: «Ты куда забежал, я же тебе говорил, пропадешь. Все теперь, – за руку меня хватает, – За мной давай, за мной, тут же гнилолицие».

– Это какой дед, который?..

Да, предупреждал меня который за ручей не ходить. Ну, и бежим, а он, главное, быстрей меня еще, ну, и постоянно: «Гнилолицие». Меня жуть такая берет, – он отвлекся на чей-то понимающий смех, – ага, прикинь, гнилолицие, меня там аж сжимает всего. И тут мы прибегаем, там как пятачок такой, улица заканчивается, дома вокруг, он руку отпускает. «Все, сынок, спасся, все», а у него голос все время был такой жалобный, как у дедов, как будто волнуется. «У-все, у-все, пропадешь», – разворачивается резко, и я смотрю, а у него кожа, оказывается, лохмотьями вот тут висит, и грязь под ней какая-то, слизь там. И раньше все это, я понимаю, тоже было, я просто не замечал. Рядом занавески в домах открываются, а там такие же все дети, бабы тоже, у всех такое же с лицом. Он раз на меня, – Файса хлопнул в ладони, – за шею, и я проснулся. Лежу, у меня в ушах стучит, я, короче, не помню, чтобы мне такой страшный кошмар снился, серьезно, может, и было когда раньше, но я не помню. И именно в конце страх резкий, остальное-то бывает, а там вот так, резко, оп.