Маска. Стратегии идентичности

§ 1. Маска в архаике

История социального нормирования определяет историю визуальной экспрессивности в социальной коммуникации. Установление отношений власти, социальной иерархии, способов проведения в обществе социальных и культурных границ сформировало архаическую маску как границу природного и социального, социального и культурного, своего и чужого.

История человечества начинается с осознания непохожего и непредсказуемого Другого. Довлеющий страх перед захватом со стороны Другого ввергал человека в опасения быть поверженным. Отсюда берет начало вся человеческая аффекторика. К. Леви-Брюль, рассуждая о первобытных коллективных представлениях, приводит в пример признание эскимосского шамана Ауа Книду Расмуссену: «Мы не верим, мы боимся»1.

«У захвата древнее лицо»2, – пишет В. Бибихин. Видя в Другом соперника, первобытный человек и природу наделял антропоморфными деятельностными характеристиками, обращаясь к ней как к Другому. Овладение территорией становилось ритуальным воспроизведением: «наше» значит «сотворенное» заново. Тело человека, как любую другую территорию, в древности сравнивали с микрокосмом, его нужно было освятить, то есть освоить, сделать своим, опривычить. Происходило его первое преображение, – претворение образа.

Маска являлась атрибутом ритуальных церемоний, повторяющих и воссоздающих мифологический опыт. Маска – герой визуального предъявления, связанного с тайной. Священное является тайным, так как остается бесконечно непостижимым. Маска ритуальна, она манифестирует себя, обращаясь не просто к Другому, а к сакральным силам, закрывая индивида не просто от Другого, а от злых сил.

Архаическая маска наделяла человека магической силой, которая позволяла участвовать в процессе воссоздания священного. Маска – способ сакрализации, в ней человек предстоит Вечности в моменты ее возвращения. Выделение лица в качестве социально предписанного топоса для древнего человека не было характерно, поэтому экспрессивной выразительностью наделялось все тело. Человек в маске воспринимался как Другой. Оказываясь в маске, он присваивал себе коллективное лицо: это не индивид, а коллектив взывал к богам, это не индивид, а коллектив производил жертвоприношение.

Архаическая маска

В архаическом обществе маска участвовала в историческом становлении социальной реальности и культуры. Определение маски как «личины в прямом и переносном значении, накладной рожи; притворства, двоедушия»3 подходит к архаическому обществу только в смысле «накладная рожа», но не в смысле «притворства». Архаический человек еще не ограничивал себя морализацией на тему «двоедушного притворства».

Вопросом о сути маски и ее роли в становлении человеческого сообщества задавались многие исследователи. Например, Р. Жирар писал, что «…маски служат обязательным атрибутом во многих первобытных культах. За огромным разнообразием форм и стилей в масках должно стоять какое-то единство. Нельзя сказать, что маски изображают человеческое лицо, но они всегда связаны с ним в том смысле, что должны его скрывать, заменять или так или иначе его замещать»4.

В своей книге с характерным названием «Путь масок» К. Леви-Строс рассматривает маски в качестве материальных объектов, пластика, графика и колорит которых служат социальным и религиозным функциям. К. Леви-Строс трактует маску как сообщение: «Для того чтобы индивидуальность противопоставлялась индивидуальности другой маски, необходимо и достаточно, чтобы доминировало одно и то же отношение между сообщением, которое в той же либо в соседней культуре должна передавать другая маска»5. Исследовать маску сквозь семиотическую систему, как особого рода язык, который поддается чтению, возможно. Такой подход имеет свои основания. Например, в «Печальных тропиках» Леви-Строс описывает виды орнаментов и татуировок на лице и на теле как послание к Другому о своем личном, социальном, имущественном и семейном положении. Так, татуировку в верхней части лица – вокруг глаз и на лбу могли делать себе только вождь и его семья. Другой пример – пожизненная татуировка всего тела вдовы6. Отождествление архаической маски с текстом имеет свои доводы, но они недостаточны для полного ее исследования.

В реальности маска видима, созерцаема и экспрессивно переживаема со стороны того, кто ее надевает и со стороны того, кто ее воспринимает. Она энергетически светоносна, а значит, не полностью поддается рациональной интерпретации.

Древний человек окрашивал свое тело в цвет зверя-тотема, подводил глаза, брови, подпиливал зубы, выводил на нем изображения тотемных животных, делал черточки и пятна, татуировался, красился кровью, ягодами и глиной, умащался жиром и покрывал себя пухом и перьями, шкурами зверей, всем тем, что преображало его в человека-птицу, человека-зверя или человека-степь.

Мы можем говорить о татуировке как об одной из наиболее распространенных форм визуальной экспрессивности, не только закодированной в своем тексте. Например, в Эрмитаже выставлена мумия вождя пантеона богов алтайских племен скифского времени Пятого Пазырского Кургана. Спина и плечи вождя покрыты татуировкой в виде кошачьего хищника. Что это: тотем, сила? Объемнее рассматривать татуировку как топологическое установление власти.

Маска, модификацией которой является татуировка – топос власти. Не только текст или подпись, но и сама власть. Архаическое общество в качестве Scriptorа производило кодировку, запись и регистрацию потока индивидуальных и коллективных желаний, страхов и боязней. Формирующееся архаическое общественное производство следило за тем, чтобы поток желаний не оставался незакрытым. Замыкая его, оно слагало вместе обрывки несовершенного единичного тела, – органы чувств, анатомические детали, социальные статусы и связки в совершенном орнаменте татуировки. Табу и нормы применялись к отдельным частям тела, которые не располагали коллективно инвестированными органами: о них не принято было говорить, их не принято было видеть и замечать.

Мифология воспевает, а рисунок воспроизводит органы тела как частичные биологические объекты по отношению к полному социальному телу. Единичное тело полое, оно должно заполниться. Только коллективное тело становится полным. Маска фантазийна и коллективна. Она становится визуальным образом, подключая биологические органы к общественному производству. Тело индивидуально-биологическое как белый лист для тела коллективно-социального: человек-степь, человек-птица, человек-волк, – это не только художественно-ритуальное преображение, это рождение родового тела. Индивидуальное тело, «тело без органов», отталкивает сообщество. Сказка африканского народа гурманче: «Когда рот умер, у других частей тела спросили, которая из них возьмется за погребение»7. Разъединение и разнородность, заключенные в лица и тела, находящиеся в серии и конъюнкции органов, обретали единство в масочном преображении.

Согласно Ж. Делёзу и Ф. Гваттари, формой существования Sociusа на любом историческом этапе является территориальная машина, или «мегамашина», которая покрывает своими знаками общественное поле. Socius может быть Телом Земли, Телом Деспота или Телом Денег. Это история развития общества от архаической территориальной машины через деспотическую машину становления государства до капиталистической машины производства.

Все три формы общественного развития по-разному производят регистрацию и запись директив. В капиталистической машине производства через потребление. В деспотической машине государства через законы. В архаической территориальной машине директивы пишутся через татуировку, надрезы, срезы, обрезания. Телесный графизм подчиняется режиму записи, расширяя топос власти. Интересно, что архаическая татуировка не только топографически, но и фонографически содержит в себе голос власти. Нанесение ее всегда сопровождалось ритуальным песнопением или криками боли, как любая другая инициация.

В архаическом обществе территориальный знак – мета, метка, наносимая на тело в качестве значения самого себя. Так рождается полное тело – тело Земли, родовое тело. «Отмечать тело – задача Земли»8. Это замкнутый на себе равновесный Иероглиф.

Татуировку, как одну из форм первичного преображения древнего человека, также можно считать социально кодированным письмом, отправленным Другому, где процесс предъявления знаков на поверхности тела и процесс мифологизации непосредственно связаны. Татуировка, вынесенная на кожу, является границей состояний, условием вхождения в ритуал и условием конструирования социальной реальности.

Вынесение «знаков жизни» на поверхность тела, или архаическая раскраска от французского Tatouer – знак, рисунок, связано с видимой поверхностью – то, что открывает или скрывает нечто. В обыденном понимании существуют понятия лицевой и изнаночной сторон, где лицевая представлена непосредственно для восприятия, а изнаночная спрятана, прикрыта лицевой стороной. Процесс предъявления знаков на лицевой стороне взору Другого мифологизирован, так как можно предъявить несуществующее или предъявить выборочно, стремясь к контролю или даже манипуляции впечатлениями Другого. Священные знаки на коже в виде архаического орнамента, татуировки, скарификации, пирсинга, обрезания являются возвращением кожи в сферу значений. Но кожа не сводится только к содержательному значению. Она как некий порог, граница, указывающая на наличие властного Другого. «За любой чертой, по ту сторону скрывается Другой»9.

Тело любого человека всегда принесено «в жертву гостя»10. Свое телесное бытие-при-себе Ж.-Л. Нанси называет «воплощенной свойственностью»11. Обретение его возможно через конструирование образа власти. В социальном мире тело представляет собой порог, где заканчиваются границы индивидуальных экзистенциальных территорий. Опыт границы – это доступный нам в имманентной действительности опыт трансценденции. Все в социальном мире и в разграниченном пространстве поделено составляющими его телами. Через этот порог, границу натяжений, протекает поток событий внешнего мира: он задерживает в себе определенное внешнее воздействие, чтобы тут же измениться в реакции на это воздействие. Таким образом, граница не только разделяет, она соединяет.

Татуировка была распространена на всех континентах. Археологические исследования в Альпах позволили обнаружить человека Бронзового века, пролежавшего во льду более пяти тысяч лет, на теле которого сохранились следы татуировки. В России на плато Укоп в горах Алтая обнаружены тела «Воина», «Вождя» и «Принцессы», отнесенные к времени существования четвертого века до нашей эры. На плече «Воина» изображена сцена оленьей охоты.

Древнейшие татуировки датируются четвертым тысячелетием до нашей эры. Они нанесены на кожу египетских мумий. Например, на бедрах Амуны, жрицы Бога Хетта, мумифицированное тело которой относят к периоду правления двадцать первой Династии (2160 – 1994 гг. до н.э.), видны орнаменты из концентрических кругов.

Татуировка жителей племен Индонезии и Полинезии отражала все социально значимые события, представляя своего рода летопись. Татуировке подвергалось тело и лицо. Племена Маори из Новой Зеландии делали на лицах маскообразные татуировки Мокко, которые использовали в качестве личной подписи. В начале прошлого века Маори, продавая свои земли миссионерам, подписывали «купчую», изображая точную копию своей маски.

Праславяне для нанесения татуировок пользовались глиняными штампами или печатями-пинтадерами. Эти своеобразные прессы с элементами орнамента позволяли покрыть тело сплошным узором.

К. Леви-Строс в «Печальных тропиках» описывает виды орнаментов и татуировок на лице и теле с семиотической точки зрения: как текст Другому о себе. Например, татуировку вокруг глаз наносили только вождю.

Первобытная территоризованная машина кодирует потоки, инвестирует органы, отмечает тела. Маска являлась топографической структурой первобытных формаций, отмечая на теле графику подчинения и структуру власти. Маска и татуировка, как ее трансформация в социальных и ритуальных преображениях, подчинялись голосу власти. Так, инициация девушки сопровождалась нанесением татуировки порождения потомства. Это социальная установка выполнять репродуктивные функции, так же как социальными установками являлось быть охотником, шаманом или мифотворцем. Значение идеограммы не сообщалось индивиду, более того, оно являлось не столько сообщением, сколько социальным предназначением. Мету на теле никогда никому не оглашали, но именно она являлась активным инструментом действующего тела. «Знаки управляют вещами, которые они обозначают, а мастер знаков, не будучи ни в коем случае простым подражателем, выполняет работу, которая напоминает божественное дело»12. Нанесение знаков, как и любая инициация, сопровождалась болью. Боль инициации Ж. Делёз и Ф. Гваттари называют извращенным аппаратом подавления и воспитания13.

Отмеченное тело вступает в неравнозначный союз с властью. Маска как территориальный знак вбивается или пишется на теле. И если, говорит Ж. Делёз, эту надпись на живой плоти называть «письмом», то «жесткая система письменных знаков делает человека способным к языку и дает ему память слов»14. Боль является голосом и условием вхождения в структуру власти. Надпись не проговаривается и не оглашается, но она испытывается, кричит криком. Крик, сопровождающий боль, и есть голос власти. Боль прочувствована в тотемных дистрибуциях и кровавых мнемотехниках. Ф. Ницше говорил: «Быть может, нет ничего более ужасного и тревожащего в предыстории человека, нежели его мнемотехника»15. Формирование коллективной и индивидуальной памяти никогда не обходилось без пыток и жертвоприношений. Религиозные культы, казни, посвящения всегда сопровождались болью как эквивалентом памяти. Шрамы, порезы, срезы, ожоги, швы – клеймо коллективной памяти, создающие образ архаического человека – человека своего сообщества.

Форма социального субъекта связана с принудительной процедурой коллективной унификации, в которую субъект вовлекается как в свою ситуацию. Субъект социального поля производится дискурсом власти, директивы которой исполняются через табу и телесные модификации.

Культура – это репрессивный механизм, движение которого вписывается в тела. Из людей и их органов делаются детали и колесики общественной машины. Благодаря нанесению социального письма человек перестает быть биологическим организмом и становится полным телом Земли, к которой притягиваются все единичные органы, преображаются в соответствии с требованиями Sociusа, покрывая голые и уязвимо неразличимые тела сетью территориальных знаков.

Органы и кожа выкраиваются по меркам общественных норм, умеряя индивидуальные желания. Стирается биологическая и формируется новая, коллективная память. Через маску и ее формы индивиду присваивались коллективно инвестируемые органы. Они становятся раз-личимыми, различными, дифференцируемыми, а значит, ранжируемыми. Маски обладали особенной силой и светом, становились самодостаточными, как свет карбункула, о котором писал Лейбниц. Когда Траян хотел показать потомству свою славу, он сделал это в виде колонны. Подобно колонне маски несли образ силы. Современный человек и сейчас при внимательном рассмотрении архаических масок испытывает необъяснимое чувство, проникнутое трепетом бездны.

П. Клее. Князь темноты

Общественная машина упорядочивала различия, устанавливала культурный порядок, первичными культурными ценностями которого были святыни, производные от культа. Культовый ритуал является ядром социального мира16. Постепенно обряд попадал во все сферы деятельности человека, и маска становилась частью повседневных практик социальности.

Система первых запретов, права, обязанностей, паттернов поведения индивида в человеческом сообществе развивалась, сопровождая культ. Анализируя природу культа, П. А. Флоренский отмечал противостояние в нем случайного и должного, субъективного и объективного, естественного и идеального начал. Маска, порожденная и ставшая атрибутом культа, являлась границей названных состояний.

Культура в целом начинается с отделения Своего от Иного. «Свое» для первобытного человека – это ближайшее, о-своенное, о-привыченное, неотъемлемое и неизменное. Первичным бытийственным опытом архаического человека было нераздельное текучее существование, которое наряду с отсутствием событий предполагало и отсутствие раз-личия, – различных личин. Сознание архаического человека было приковано к внешним предметам и явлениям. В рамках этого без-различия событий не происходило. История могла начаться лишь с возникновения Другого, непохожего и непредсказуемого17.

Овладение территорией Земли как собственного тела можно назвать ритуальным воспроизведением: «наше» значит «сотворенное» заново или освоенное. Территория становится «своей» после ее освящения. Сотворенная Вселенная – некое подобие образцовой Вселенной, созданной богами. Завоеванная территория становится своей (о-своенной) после процесса освящения. Возглас неофита племени квакиутль «Я нахожусь в центре мира» обозначает открытие начала пути вверх к богам или вниз к темным силам. Тело человека сравнивали с микрокосмом: позвоночник – космический столб, дыхание – ветер, пуп или сердце – центр мироздания. Освоенное чужое тело, земля превращаются в свое.

Маска была защитой «меня» от захвата со стороны «других», и защитой «наших» от опасных «других». Маска, как топос власти, не только вбивалась метками, орнаментом в тело и лицо, но и одевалась. Архаика позволяет надеть маску за пределами сцены, имея различные с маской театральной цели. В отличие от художественного преображения, маска архаическая скрывала и не предоставляла возможности Другому взглянуть в лицо, поймать взгляд. Одновременно она сохраняла возможность самому захватить Другого. С этой особенностью связан процесс маскировки18 до дионисийских празднеств, – времени возникновения маски как атрибута театрального искусства.

Маска являлась изображением какого-либо существа, «носимая и надеваемая с целью преображения в данное существо»19 в трудовых, ритуальных и художественных действах. Преображение в трудовых целях было связано с охотой и основывалось на идентификации с определенным животным, не предполагая воссоздания целостного образа. Ритуальное преображение стремилось к созданию «живого духа», например тотема в земледельческих обрядах. Маскировка в художественных целях стала развитием и преобразованием ритуальной маскировки. В дальнейшем дионисийские шествия, буффонады средневековья, а тем более маски возрожденческой commedia dell’arte уничтожат мистическое отношение зрителя и актера к маске. В архаике предметная маска не теряет своей магийной силы, поскольку связана с захватом и установлением территории своего сообщества, своей земли, своего тела.

Захват начинается с видения. Взгляд, обладающий силой захвата, Г. Зиммель называет20 живым взаимодействием, в которое вовлекаются люди. Увиденное переходит в ведение и ведание (от «вижу» к «ведаю»)21. В этимологическом словаре М. Фасмера «понять» сродни «взять»22. В. Бибихин говорит о скачке от собственно увиденного к «увидению собственности». Взгляд и увидение переходят в ведение-знание и ведание-обладание. «Захват, – утверждает В. Бибихин23 – исторически связан с хитростью и хищением». Если вслушаться в сами слова, то обнаруживается сходство «хищения» и «восхищения». Захват связан с хитростью, уловкой (например, захват взглядом происходит украдкой).

Взгляд украдкой в оскале архаической маски

Во взгляде один человек вбирает в себя Другого, одновременно приоткрывая самого себя. Невозможно глазами взять без того, чтобы не отдать. Глаза, пытаясь повергнуть Другого, одновременно обнажают Другому себя. Отсюда становится ясно, почему стыд до сих пор заставляет людей смотреть вниз, избегая взгляда Другого24. Не только потому, что человек находит возможность избежать эмоционального напора взгляда Другого в этот неловкий и трудный момент, но и потому, что опускание и избежание взгляда лишает Другого возможности разоблачения. Тот, кто не смотрит на Другого, лишает его возможности захватить, увидеть, воспринять себя. Отсюда, маска или опущенный взгляд не позволяют поймать схватить, или уловить скрываемые чувства.

Архаическая маска непосредственно связана со взглядом, точнее с его отсутствием. Человек в маске не смотрит, а подсматривает. Там, где должны быть глаза, в масках присутствуют вогнутые или выпуклые пустые глазницы («черные дыры субъективности» по Делёзу и Гваттари25). В Библейском повествовании Моисею перед лицом Бога пришлось опустить на свое лицо покрывало. Возможно, желание взглянуть на Бога и трепет перед сакральными силами заставляет многих верующих покрывать в знак смирения головы или даже лица (христианская и мусульманская традиции покрытия головы женщины платком, еще более ярким примером будет женщина в парандже). Х. Л. Борхес26 в своих рассказах разворачивает сюжет о том, как люди увидели лица богов, скрытые под золотыми, солнечными масками. Трепет и страх людей в тот момент были настолько сильны, что они не выдержали этого зрелища, ослепли и потеряли сознание.

Сюжет, связанный с попыткой героя уклониться от взгляда Другого, всегда использовался и развивался в культуре. Например, в древнегреческой мифологии героям Эллады нельзя было попасть в поле зрения горгоны Медузы. Взгляд глаза в глаза с этим смертоносным мифическим существом грозил гибелью любому, пока Персей не придумал защиту. Ей стал зеркальный щит, который позволил герою уклониться от прямого взгляда Медузы. В архаических ритуальных действиях таким зеркальным щитом были маски, позволявшие человеку уклоняться и общаться с высшими силами, оставаясь прикрытым. Большие маски с пустыми глазницами. Человек в маске подсматривает, но не смотрит напрямую в глаза высших или опасных сил.

Архаическое время О. М. Фрейденберг назвала «дородовым» периодом «детства» человечества, а мышление человека «дородового» «конкретным, нерасчлененным, образным»27. Образо – и мифотворчество, соединяющиеся в видимой маске, являлись ранним пространственным ощущением архаического человека.

«Имажинарное» видение и способность образного28 восприятия способствовали оформлению маски как артефакта. Образное представление привело к появлению мифа: «Миф получается непроизвольно, говорит она, образное представление, где нет современной логической казуальности и где вещь, пространство и время (так же как человек, пространство и время) поняты нерасчлененно, человек и мир субъектно-объектно едины»29. Нерасчлененность субъекта и объекта приводит к сосуществованию людей-волков, людей-птиц посредством татуирования, окрашивания тела, подпиливания зубов, покрывания пухом и перьями. Все это и было маской, – не простое подражание, а преображение, подразумевающее вхождение во вселенскую универсальность и вневременность.

И. Кант писал, что мимесис – отношение к неизвестному, к тому, что превосходит субъекта, делает его неравным себе, изменяя по мерке, не принадлежащей субъекту. В «Критике чистого разума»30 он говорит о возможности познания как единстве апперцепции, конкретная реализация которой достигается в синтезе воображения или в переходе от всеобщности мышления к единичности образа. Первобытный человек в маске с перьями несет в себе часть сакральной тотемной силы, которая выше него. Это недосягаемая мера позволяет отметить мерками свое тело и лицо в единичности образа коллективного сознания.

Для первобытного человека трудно было проводить различие между сферами бытия и мышления. Повседневность подвергалась сакрализации, ритуал становился частью повседневности, а символ наделялся магической силой. Архаическое сознание предполагало совмещение двух реальностей: повседневной и сакральной. В ходе свершения ритуала человек находился на грани реальной и воображаемой сфер. О. М. Фрейденберг отмечает, что «мир, видимый первобытным человеком, создается его субъективным сознанием как второе самостоятельное объективное бытие, которое начинает жить рядом с реальным»31.

Участвуя в ритуалах, архаический человек воссоздавал священное время – время начала, момента сотворения реальности. Первобытный человек становился «вневременным и внепространственным героем» (Ф. Ницше), рождаясь в сакральном времени заново. Герман Узенер объяснил этимологическое родство templum – лат. храм и tempus – время, трактуя их через пересечение: templum – пространственный аспект и tempus – временной32. Время повседневных практик растворяется в сакральном.

Человек в маске становился имманентно – трансцендентным существом. Сакральное становилось для него реальностью как становился реальностью рассказанный в древности миф. «Так поступали боги, так поступают люди», «Мы должны делать то, что боги», «Есть так, потому что сказано так», – говорили эскимосы. Таким образом, создавалась образцовая модель всех значимых человеческих видов деятельности и визуальной экспрессивности.