Одинокие в раю

© Штемлер И.П., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2018

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

Глава первая

Могло быть и хуже. Прорвись капилляры в обоих глазах, было бы гораздо хуже. А так… хотя бы один глаз был на ходу…

Грин Тимофеевич пристально смотрел тем единственным глазом в зеркало. Ждал, когда окончательно просветлеет затуманенная поверхность стекла и зеркало предъявит взору его физиономию.

Можно было расслабиться. До времени, означенного в повестке к следователю, оставалось семь часов. И хватит думать об этом, так можно умом тронуться. Все равно ничего не вспомнишь, перед законом он чист. Тем не менее с момента получения повестки в голову лезли всякие мысли. Ребятам, что сидят в следственном управлении, палец в рот не положишь, отхватят по локоть. Чепуха! Недоразумение, и только. Больше думать об этом он не будет…

Воздух в ванной свежел, и вместе с ним светлела поверхность зеркала. Из глубины которого выплывала, словно лодка из тумана, его физиономия.

– Привет, приятель, – поздоровался он сам с собой. – Как спалось?

Долго ворочался без сна? Все думал о визите к следователю? Тьфу ты, опять?! Лучше вспомни, сколько раз вставал ночью!

– Действительно, сколько раз я вставал за эту ночь, подумал Грин Тимофеевич. Неужели ни разу?! Ну и ну! Последние несколько лет он вставал не менее двух раз за ночь, а то и больше. А в эту ночь ни разу?! Редкое явление! Наверняка сегодня что-нибудь произойдет! Верная примета.

– Впрочем, что может сегодня произойти? Чепуха все это! В чем меня можно обвинить?! – произнес он и добавил с уверенностью: – Обязательно произойдет. Но хорошее! Плохого и так навалом. Редкие явления носят знаковые свойства… Даже бриться сегодня не буду, не спугну примету. Так и пойду к следователю небритым.

Грин Тимофеевич провел ладонью по щеке. Скудная суточная растительность не торопила к надоевшему утреннему бритью – да и дело на сегодня намечено пустяковое, можно управиться до визита к следователю. Надо заглянуть в контору, что в Таврическом саду.

К знакомому флористу. Тот обещал саженцы на дачу. Был у Грина Тимофеевича за городом приличный участок. Только облысел весь, несколько новых насаждений не помешают. Да и соседи перестанут подъелдыкивать, мол, хозяин никудышный. Их забота!

Грин Тимофеевич убрал ладонь со щеки и впялился взором в окончательно проявленную фотографию на зеркале ванной комнаты. Ничего особенного! Вытянутое лицо с запавшим подбородком, удлиненный нос с горбинкой, следствие давнего перелома. Темные прямые брови, особенно темнеющие в сравнении с сединой всклоченных волос над узким лбом. А глаза? После той, уже давней катастрофы с левым глазом он не особенно разглядывал их, словно боялся обнаружить признак нового вероломства в правом, здоровом глазу… Печально знакомая процедура прижигания лазером оставит злосчастный рубец на задней стенке глазного дна, напрочь пропадет зрение. Брр… После чего останется только одно – повеситься…

– Дрянь морда, – завершил обзор Грин Тимофеевич. – Типичный неудачник…Только что губы…

Губы и впрямь были хороши. Чуть припухлые, рисунком похожие на крылья парящей чайки, губы более всего выдавали суть характера их владельца. Характера мягкого, доброго, без особой скаредности, что проявляется с возрастом. В то же время прочие черты лица говорили обратное. Нос вещал об излишнем любопытстве, а прямые, почти сросшиеся брови – о бранчливости и неприятии чужого мнения. Или уши, со странным образом вывернутыми мочками, верный признак вспыльчивости и склочности характера. Каков же он был на самом деле? Этот вопрос Грин Тимофеевич годами задавал сам себе. Безответно…

– Морда, она и есть морда, – еще раз самокритично пробухтел Грин Тимофеевич. – И никаких внешних признаков ума. А в таком возрасте ум бы не помешал.

Он повернул голову и боком, по-птичьи, оценил здоровым глазом свой профиль, надеясь узреть признак ума. И тоже никакого удовлетворения. Запавший подбородок придавал удлиненному рисунку забавный кувшинный контур…

– В таком возрасте и с такой внешностью мужчина не должен обижаться на жизнь, – повторил Грин Тимофеевич и подмигнул себе. – Радуйся, что как-то удалось протянуть семьдесят лет… Впрочем, на здоровье грех жаловаться, все согласно возрасту. А до истории с глазом, так вообще. Без гантелей и день не начинал. Собственно, из-за них и прорвался тот, сучий капилляр…

Грин Тимофеевич вышел из ванной. Длиннющий коридор большой квартиры еще не сбросил ночную промозглость. Не плотную, зимнюю, а уже весеннюю, короткую, готовую к теплу…

– Доброе утро, Билли! – Грин Тимофеевич тронул смуглый локоть манекена из легкого полиуретана, что стоял в конце коридора. – Как спалось? Сколько раз за ночь бегал? А я, представь себе, ни разу!

Полуголого черномазого парня с ножом и полотенцем на шее привезла из Варшавы бывшая женщина Грина Тимофеевича – Зоя, еще в восемьдесят шестом году. И назвала почему-то Билли Бонсом. Они с Зоей расстались лет пять назад, а складной манекен-сувенир все стоит в коридоре, наводя на тех, кто впервые попадал в эту квартиру, страх… Или вызывал гомерический хохот. Грин Тимофеевич привык к игрушке. И в своей одинокой жизни считал манекена членом семьи. Нередко, поверяя парню сокровенное, он чувствовал душевное облегчение, словно после исповеди. Вот и сейчас, привычно поздоровавшись с Билли Бонсом, Грин Тимофеевич какое-то мгновение подождал ответа, вздохнул и отправился на кухню…

В тот же весенний день молодая девушка по имени Тамара покинула метро, чтобы пройти к Таврическому саду, где размещалась контора «городских зеленых насаждений»… Зазывное объявление Тамара прочла на столбе и решила разведать, что почем. Предложений работы сейчас было немало – город готовился отпраздновать свое трехсотлетие, и многие юркие артели заключали договора на всевозможные услуги по благоустройству. Такой артелью значилась и контора у Таврического сада. Постоянной работы у Тамары не было, перебивалась случайными заработками. То в школьном гардеробе, то билетером в кинотеатре… Молодая девушка три месяца как приехала в Питер из Вологды. Вообще-то молодой Тамара была относительно, ей минуло тридцать два года, да и девушкой она только казалась – лет четырнадцать назад она покинула это целомудренное сообщество, присоединившись к славному племени молодых женщин. И с тех пор время от времени пользовалась возникшей привилегией. Но не злоупотребляла. Не торопилась и не изменяла своему вкусу, старалась быть себе хозяйкой…

Тамара Кузовлева смотрелась лет на двадцать пять: с круглым открытым лицом, пышными льняными волосами, синеглазая, с чуть вздернутым смешливым носиком. При своем невысоком росте она выглядела как-то уютно, тепло, доверчиво. Обычно таким проще устроить свою судьбу, их если не обманывают, то жалеют. Не то что других, патлатых матюгальщиц, воняющих табаком. Правда, и на них клюют, да только кто? Такие же «дыроколы». Настоящей семьи с ними не свяжешь, так, на перекур.

Тем не менее Тамаре пока не везло. Точнее, везло, но не всерьез. И слава богу, хватало ума и воли, чтобы вовремя порвать, поверить интуиции, не подчиниться обстоятельствам. Она и в Питер сбежала от последнего поклонника, хозяина автозаправки, мужика небедного, со связями. Тот плакал, клялся, что уйдет от жены, детей. После очередного нудного признания Тамара и сбежала. Ради чего такие жертвы? Большой любви у нее не было, а чья-то судьба разрушится. Вот и сбежала. Правда, была и другая причина – отношения с матерью, но думать об этом не хотелось…

Кирочная улица, что вела к Таврическому саду, была изрыта траншеями, укладывали какие-то трубы, и грохот стоял несусветный. Три мужские башки торчали над краем траншеи, точно в кукольном театре.

– Дэвичка. Иды сюда! – весело крикнул работяга, растягивая в улыбке усатое лицо. – Здэс тепло.

– Она узбека нэ любит, – охотно поддержал второй работяга. – Почему узбека нэ любишь?

– Узбек тоже водку пьет, – присоединился третий, перекрикивая грохот.

Тамара улыбнулась, помахала рукой и перешла деревянный настил. Мужское внимание, даже такое, ее взбадривало, добавляло куража. Притупляло тревогу за свою неустроенность, годы-то бежали…

Сырые после зимы дома провожали ее прямоугольными глазами окон, передавая друг другу, как эстафетную палочку. Хотелось есть. И еще… петь. Странное желание. Она давно приметила: если под ложечкой начинало подташнивать, надо про себя заладить какую-нибудь мелодию, и тошнота пропадает. Правда, ненадолго…Одна мелодия со вчерашнего дня занимала ее. Просто какое-то наваждение. Из фильма «Крестный отец», как подсказала Надя, хозяйка квартиры, в которой жила Тамара. Да она и сама знала эту мелодию, кто же ее не знал. Но уж очень красиво ее выводил саксофон в фойе Дворца Ленсовета, где распродавали шмотки из секонд-хенда. Надя там купила юбку, а Тамара так, промурыжилась за компанию. Вообще с Надей у нее сложились странные отношения. Поначалу теплые, потом как-то выхолостились, напряглись. Не ее вина, что Николай – Надин молодой человек – пялился на ее грудь, словно спотыкался взглядом, когда видел Тамару. Болван! Тамара старалась не выходить из своей комнаты, когда появлялся Николай, но не всегда удавалось, и Надю передергивало, если она ловила масленый взор своего ухажера при виде квартирантки. Еще бы! Женщины с тощей грудью недолюбливают тех, у кого четвертый номер, а тем более пятый, как у Тамары…

– А пирожков?! – сбил мелодию заграничного фильма простуженный голос. – С картошкой, с рисом и яйцом…

Тетка в стеганом тулупе сидела у подъезда на табурете, придерживая коленями эмалированное ведро.

– А с мясом? – спросила Тамара.

– Кончились. С курятиной были, кончились. Бери эти, пока теплые. Один – пятнадцать, два – уступлю. – Тетка сунула руку в ведро и вытащила пирожок. – С картошкой попался. Возьмешь? И дешевле, и полезней. Мясо вредно.

Если с утра не заладилось – считай, день пройдет впустую, несмотря на все предыдущие благоприятные приметы…

Едва Грин Тимофеевич вышел из подъезда, как столкнулся с активисткой жилконторы Сяскиной Бэ-И. Нос к носу. Дамой не вредной, но ужасно назойливой и, главное, приносящей дурные вести. Это она ему повестку к следователю принесла, получила под расписку, активистка хренова.

– Пришли жировки за прошлый месяц, вы видели? – У Сяскиной был голос, сверлящий ухо.

– Жировки?! – Грин Тимофеевич встряхнул головой, как сгоняют с лица комара, когда заняты руки. – Так ведь недавно квитанции приносили.

Грин Тимофеевич невольно удивился тому, что соседка помнит такое архаичное слово, как жировка.

– Недавно?! Медленно живете, Грин Тимофеевич, месяц прошел. – Сяскина с укором разглядывала соседа. – Сорок рублей накинули за горячую воду, мерзавцы… А что вы головой трусите? Мигрень? Или шапка кусается? Она у вас из собачьего меха. Надо швы канифолью промазать, помогает… Весна на дворе, а вы все в зимней шапке, как Дед Мороз…

– Далась вам моя шапка, – пробухтел Грин Тимофеевич, обходя активистку. – Сами накинули и сами возмущаетесь…

– Как это сами?! За горячую воду отвечает ТЭЦ. Они и накидывают…

Дальнейшее Грин Тимофеевич не слышал, он свернул за угол дома под теплый пригляд весеннего солнышка. «Действительно, с чего это я напялил сегодня шапку», – подумал Грин Тимофеевич, но не возвращаться же обратно, домой… И досадуя на свою оплошность, направился к станции метро.

Время от времени жестяные сливные трубы домов оживали и с грохотом выплевывали на тротуар порции зубастых льдинок. Грин Тимофеевич испуганно прядал в сторону и, задирая колени, опасливо перешагивал через снежный плевок. А что, если сосулька с крыши свалится на голову? Нет, все же удачно он прихватил эту шапку…

Грин Тимофеевич вышел к проспекту, от которого рукой подать до метро. И тут от последней сливной трубы раздался резкий грохот, а через мгновение на асфальт вывалилась кошка… Грин Тимофеевич обомлел… Кошка вскочила на лапы и побежала прочь, пересекая дорогу. Как она оказалась в трубе, непонятно. Но в том, что это дурная примета, Грин Тимофеевич не сомневался, хотя кошка была вроде не черная. «Вот сволочь, – подумал Грин Тимофеевич, – не хватало мне Сяскиной…»

Грин Тимофеевич стоял столбом, в ожидании, что кто-нибудь обойдет его и прорвет магический круг. И уже отчаялся…

– Что с вами? – раздался за спиной противный голос Сяскиной. – Что вы стоите? Сердце прихватило? У меня есть валидол…

– Стою и стою, – буркнул Грин Тимофеевич, радуясь, что зловещий круг пересечет малосимпатичная соседка.

– Как знаете, – обиделась активистка.

Едва она шагнула навстречу предначертанным роковым неудачам, как Грин Тимофеевич почувствовал вину. Это чувство порой охватывало его, даже после пустякового проступка, требуя извинений. Он становился противен самому себе, но ничего не мог с собой поделать…

– Э-э… Послушайте, Берта Ивановна! – Грин Тимофеевич метнулся вслед за Сяскиной. – Я давно интересуюсь… как-то странно… Берта и вдруг… Ивановна, – пролепетал он, злясь на себя.

Активистка удивленно покосилась на соседа и придержала шаг.

– Что, собственно, странного? Я – урожденная Штрассе. Немка. Берта Иоганновна… Не более странно, чем Грин, это вообще не имя, а фамилия…

– Да, да, – торопливо согласился Грин Тимофеевич.

– …И вообще, вы в метро, а я на автобус. – Сяскина решительно шагнула под навес остановки.

Только Грин Тимофеевич подошел к метро, как услышал отдаленный визгливый крик, ошибиться он не мог – голос соседки. Но пока он раздумывал, решившись поспешить к автобусной остановке, крик прекратился. Сяскиной не было видно. Какие-то тетки возмущенно поглядывали вдоль проспекта. Грин Тимофеевич узнал, что «нерусский» слямзил у женщины сумку и убежал, а та бросилась за ним… «Кошка, конечно, кошка из трубы, – подумал Грин Тимофеевич, – а ведь могла бы и мне подгадить усатая сволочь». Но особой радости не испытывал, обычная маята совестливой натуры…

Контора по продаже зеленых насаждений разместилась в строительном вагончике, вблизи оранжереи Таврического сада. В таких вагончиках когда-то собирали бумажную макулатуру в обмен на дефицитные книги… Вообще-то это была не контора, а пункт – как можно быстрей провернуть дельце и смыться. Здесь даже городского телефона не было, поэтому в летучих объявлениях о работе дали только адрес, что и вынудило Тамару идти наобум. В чем она и попрекнула лысого мужичка, что копошился за служебной стойкой.

– Вот еще! – огрызнулся продавец. – Нет таких возможностей, чтобы каждому письма писать. Добралась, узнала, решай сама…

– Добралась, – в тон передразнила Тамара. – Наверное, при той власти в исполкоме работал…

– Ну ты вот что… Не устраивает работа, мотай отсюда, пока цела, не в министры тебя звали…

Продавец достал платок, смачно высморкался и поверх платка посмотрел на докучливую посетительницу. Работа, что предлагалась, и впрямь была непростой: шнырять по лесхозам, закупать товар, везти его в город. А оплата только после продажи товара, да и то не очень завидная. Пять процентов от стоимости метра товара. Тамара уже прикинула: к примеру, церападус, изображенный на стенной рекламе, – гибрид вишни и японской черемухи, ствол высотой до четырех метров, – стоит тысячу рублей за метр…

– Что же получается? За какой-то церападус я получу на руки двести рублей, – раздумчиво проговорила Тамара.

– Так это когда он вымахает до четырех метров-то, – пояснил продавец. – Мы продаем черенок. А он от силы тянет на метр. От метра и танцуй – пятьдесят рублей тебе отстегнут. – И добавил с укором: – А то считает себе по взрослому стволу…Тогда за один ясень или клен рейнский богачкой станешь, те деревья до семи метров вырастают…

Сырые стены конторы смотрели на Тамару красочными фото деревьев и кустарников. Вот пышный вяз шершавый на фоне нежного неба. Или рододендрон, осыпанный цветами, похожими на розу. На большом плакате у двери красовался барвинок со своими узкими листьями… Неожиданно кустарник зашевелился, и, как почудилось Тамаре, из-за листьев высунулась голова мужчины в зимней шапке.

– Могу я видеть Михайлова? – вопросил Грин Тимофеевич через порог.

– Какого Михайлова? Сережку, что ли? – отозвался продавец. – Он уволился.

– Вот те раз! Обещал подобрать мне саженцы для дачи и уволился, – расстроился Грин Тимофеевич.

– Дверь-то прикройте, не лето еще, – повысил голос продавец.

Грин Тимофеевич переступил порог и прикрыл дверь.

– Может, я смогу быть полезен? – взглянул продавец.

– А где он сейчас работает, Михайлов? – спросил Грин Тимофеевич.

– Хрен его знает, – неохотно отозвался продавец. – Бегает где-то, сшибает копейку.

Грин Тимофеевич оглядел помещение, задержал взгляд на Тамаре: не помешал ли он переговорам, не показал ли себя нахалом, нет?!

– Она просто так сидит, трудоустроиться желает, – пояснил продавец и погладил ладонью лысину. – Видать, не сгодились условия: мотаться по лесхозам, товар добывать. Это тебе не дизайнер по ландшафту, в белых перчатках…

– Как раз мне и требуется такой консультант, на дачу, – обронил Грин Тимофеевич и улыбнулся.

И Тамара улыбнулась ответно.

– Смешной вы. На лошадь похожи, – простодушно проговорила она.

– На лошадь? – удивился Грин Тимофеевич без обиды.

Но почему-то обиделся продавец.

– Сидит тут, насмешки придумывает – процедил он. – Человек ей в отцы годится. А то и в деды!

– На лошадь в шапке, – упрямо продолжила Тамара.

Она злилась. Опять сорвалось с работой. Опять возвращаться к Наде, в ее опостылевшую квартиру. Но покидать сейчас этот уютный сарай с деревьями на красочных плакатах Тамаре не хотелось…

– Как же мне быть-то? – вслух раздумывал Грин Тимофеевич. – Вроде бы мы договорились… Куда же он подевался, этот Серега Михайлов?

Продавец пожал плечами и пообещал все передать, когда появится Михайлов…

– Ага! – Грин Тимофеевич продиктовал номер своего телефона и добавил: – Спросить Грина Тимофеевича. Или просто Грина… Собственно, спрашивать не надо, я обычно тут как тут…

– Грин, – записал продавец. – Известная фамилия.

– Имя это, имя, – с привычной обреченностью ответил Грин Тимофеевич. – Так меня назвали папа с мамой…

Тамара фыркнула, прикрыв пальцами губы.

– Что смешного? И у меня были папа с мамой когда-то, – шутливо проговорил Грин Тимофеевич. – Надеюсь, как и у вас…

– Я в Питере сирота. Круглая, – продолжала смеяться Тамара.

– Бедняга, – тем же тоном посочувствовал Грин Тимофеевич. – Надо бы вас удочерить…

– Согласна, – кивнула Тамара.

– Такую удочеришь, останешься без штанов, – вмешался продавец.

– А вам что за забота?! – все веселилась Тамара. – Без штанов даже интересней.

Грин Тимофеевич замахал руками, покачал головой и, не простившись, вышел…

В узком кругу радостей Грина Тимофеевича Зотова особое место занимал подобный променад… Ветерок запускал пальцы во взъерошенную шевелюру ветвей и разносил запах молодой листвы. Солнечные блики рисовали на тротуаре живые тени деревьев. Грин Тимофеевич старался их пришлепнуть, но ветерок игриво уводил тени в сторону, приглашая повторить забаву… Грин Тимофеевич стянул с головы шапку, и ветерок тотчас пометил темя прохладным компрессом. Помешкав, он вытянул из куртки пакет, припасенный на всякий случай, сунул в пакет шапку. Пожалуй, и куртку придется сменить на серый жилет. Жилет, как и куртку, подарила ему Зоя к шестидесятилетию, десять лет назад. Грин Тимофеевич с особым трепетом ждал поры, когда можно будет сбросить надоевшие за долгую зиму одеяния и влезть в более легкие одежды, особенно в серый жилет, что непостижимо хранил запах ее тела. Зоя вообще питала слабость к мужским вещам и сама какое-то время носила этот удобный жилет, которому, видимо, не было сносу.

Зоя купила жилет и куртку в Варшаве, на конференции по гидрогеологии. Там она прихватила и черномазого парня Билли Бонса. Жилет Грин Тимофеевич частенько носит. Очень удобная штукенция, множество накладных карманов избавляли от таскания сумок. И все необходимое под рукой, даже складной зонт умещался. Он с большой охотой облачался в этот серый жилет, пропуская сквозь вырез шелковистые рукава черной рубашки и натягивая брюки из шерстяного крепа. В такие часы, казалось, он сбрасывал пару десятков лет, обретал пружинистую походку и поглядывал на окружающих с некоторым вызовом. В такие часы, казалось, даже проклятое пятно на незрячем глазу истончалось и сквозь его прохудившуюся толщу он видел предметы с такой же четкостью, как и здоровым глазом…

Но до этого дня еще было далеко, окаянный питерский климат. Бывают годы, когда почти летом, в разгар белых ночей, приходится кутаться чуть ли не в зимнее. А все император Петр, угораздило дылду прорубать окно в студеную Северную Европу. Чем его не устроил бы юг, или, на худой конец, окошко к французам-итальянцам, все было бы теплее. Нет, шведы его донимали. Вот и страдай из-за царской прихоти…

На станции «Чернышевская» три узкие двери лениво втягивали людей в свое ненасытное чрево. Особенно напрягаться не стоило, надо лишь вклиниться, а дальнейшую работу толпа возьмет на себя. Грин Тимофеевич оказался за спиной тетки, плащ которой рельефно рисовал обширный зад. Толпа напирала, прижимая его к тетке. Та оглянулась и произнесла: «Что, дед, офонарел?» Но без злости, даже с некоторым одобрением.

– Я-то при чем? – смутился Грин Тимофеевич и отпрянул вправо, в сторону молодого бородача.

– Не тушуйся, папаша, – осадил его бородач. – Тут все свои, как в бане.

Грин Тимофеевич смолчал, продолжая мелко семенить к эскалатору. Едва он занял выплывшую ступеньку, как его обошла тетка в плаще. Ловким движением тетка втиснулась перед Грином Тимофеевичем и обернулась. Широкое лицо под ободком берета улыбалось.

– Ты, отец, не сердись, – проговорила она. – Столько вокруг дряни…

– Вы уж решите, кто я – дед или отец?!

Грин Тимофеевич сорвался с места, пропустил несколько нижних ступенек и занял свободную щель в людской гирлянде.

Он бездумно смотрел на встречную живую ленту соседнего эскалатора. Ни одной привлекательной физиономии, ну ни одной, как нарочно. Словно их специально штамповали по одному лекалу там, в преисподней метрополитена. Поменялся народ, уровнялся, увеличился в количестве, стало быть, более притерся. Эффект кильки в банке. Выходит, не всегда количество переходит в качество, наоборот – бывает, количество сохраняет и качество… А может, думают об одном и мысли, материализуясь, придают одинаковость облику.

Долгие годы Грин Тимофеевич чурался метро, ездил на своем автомобиле. За всю прошлую жизнь он, последовательно, имел их около десяти. С 1972 года. Или нет – одиннадцать. В восьмидесятом году имел сразу две тачки. «Жигули» и «Волгу». Вскоре «Волгу» он продал, много с ней возни. А жигуленок был очень приличный автомобиль, несмотря на свой кургузый вид. Грин Тимофеевич подарил его сыну на шестнадцатилетие. Мотька погонял года два и запер в гараже на даче, в Комарово, перед тем как свалить в эмиграцию, там жигуленок и стоит…

Давние эти годы, шестидесятые – восьмидесятые, были весьма удачные у драматурга Грина Зотова. Только авторских отчислений за свои пьесы он получал по несколько тысяч в месяц, в кассе на Владимирском проспекте. Тогда он и дачу купил, и квартиру кооперативную. Даже две квартиры, вторую для Зои, в доме театральных работников на Пушкарской. Помнится, какой поднялся вопль при распределении квартир на собрании пайщиков: почему Зотов претендует на вторую квартиру?! Больные родители? Знаем таких родителей, у многих есть такие длинноногие родители! Наш кооператив не бордель! Зотов известный драматург?! Никакой он не известный, просто удачливый драмодел! Вот и пришлось ловчить, доставать какие-то справки, водить в рестораны нужных людей, унижаться. И все ради любовницы Зои при законной жене Ларисе, которая уже махнула рукой на выкрутасы своего Гринки, как она называла мужа двадцать четыре года совместной жизни…

Остервенело тараща фонари, из тоннеля вырвался поезд и смиренно припал к платформе. Толпа привычно внесла в вагон Грина Тимофеевича, протянула через площадку и прижала к противоположным дверям. Черное зеркало стекла вобрало лица ближних пассажиров и среди них улыбчивую тетку в берете. Вот привязалась так привязалась, подумал Грин Тимофеевич, затылком чувствуя ее взгляд…

– Парень, эй, парень, уступи место пожилому человеку! – раздался голос той тетки.

В глянце стекла всплыла чья-то виноватая фигура, и Грина Тимофеевича потянули за рукав.