- -
- 100%
- +
Пролог
На пороге стояла женщина, совершенно неуместная здесь, в городе серединного яруса. Как будто яркая экзотическая птичка случайно залетела в темную и мрачную пещеру и теперь недоуменно крутила головкой, соображая: как же я, такая пестрая, с изумрудными крылышками, и оказалась в такой липкой промозглой тьме?
Наверное, она откуда-нибудь со светлой стороны этого мира, успела подумать Леона. Возможно, даже бывает при дворе…
Птичка шмыгнула покрасневшим аристократическим носиком, еще раз смерила Леону удивленным взглядом и спросила:
– Вы… некромант?
Леона вздохнула. Стоило бы, конечно, отправить эту льессу восвояси, потому что, как показывала практика, все они приходили сюда только с одной целью. Но деньги были нужны. Чтобы исчезнуть и не отсвечивать на королевском ярусе, как изволил выразиться муж, и чтобы при этом достойно жить в Середине. Поэтому Леона шагнула в сторону, пропуская гостью внутрь, и ответила:
– У вас верные сведения, льесса. Прошу.
Леона шла первой. Ей не нужно было оглядываться, чтобы представить выражение лица незваной гостьи. Сколько их здесь побывало? Несколько десятков точно, таких вот ярких птичек. Все морщили носики, презрительно рассматривали убогую обстановку мансарды и наверняка задавались вопросом, почему при таких-то расценках на свои услуги льесса некромант не переедет куда-нибудь повыше, где солнце бывает чаще, где по осени цветут яркие хризантемы, а весной первая зелень расцвечена алыми тюльпанами. Мысленно Леона соглашалась с ними, что – да, пожалуй, она могла бы переехать. Могла бы даже туда, где раскинулись личные владения Вечной королевы, но… Ей очень хорошо объяснили, что женщине с таким даром совершенно нечего делать рядом с приличными людьми вроде маркиза Риквейла. Так хорошо, что до сих пор на погоду ныли когда-то сломанные ребра. Именно поэтому Леона предпочитала сидеть на ярусе, где солнце бывает от силы три часа в день и все продукты везут сверху, потому что здесь ничего не растет. Лучше так, чем потом ее найдут в канаве с перерезанным горлом.
Леона вошла в комнату, отгороженную от прочего пространства мансарды фанерной стенкой. Здесь получилась то ли гостиная, то ли рабочий кабинет – в общем, именно здесь она принимала всех, кому требовались услуги некроманта. Оглянувшись на гостью, Леона заметила сморщенный носик и все те же недоумевающие взгляды: женщина разглядывала простенькие обои, несколько аляповатых картинок, которые Леона развесила на стенах только оттого, что напоминали они о светлых ярусах, где все имеет цвет. Леона села за стол, положила перед собой руки.
– Присаживайтесь, не стойте. Как вас зовут?
В гостиной горела пара газовых фонарей, было сумрачно, но все же лучше, чем на улице. Снаружи все блекло, сыро, ночь или сумерки, и только по утрам и вечерам, когда солнце обходит ярусы по срезу, косые лучи света скользят, торопливо выхватывая из сумрака темные кирпичные стены, пыль на дорогах, жалкую растительность, что скудными пучками пробивается то тут, то там.
Женщина-птичка растерянно заморгала. Было видно, что ей очень не хочется говорить свое имя, и это было понятно. Леоне, в сущности, было плевать, как зовут эту льессу. Просто надо же как-то обращаться к человеку.
– Феломена, – наконец отважилась посетительница. Она достала кружевной платочек, богато вышитый по краю, и демонстративно промокнула уголки глаз. Глаза, кстати, Леоне понравились. Были они яркие, синие, и в них горели отблески света и был даже намек на некую внутреннюю чистоту, что нынче вообще редкость.
– Вы правда некромант? – несмело спросила Феломена. Оглядела кабинет и с легкой ноткой недоумения добавила: – Такая крошечная квартирка…
– А вы ожидали, что некроманты живут во дворцах? – Леона хмыкнула. Все-таки свет в глазах еще не гарантировал наличие мозгов и такта.
– Нет-нет, простите! – Феломена смущенно потупилась. – Мне дала ваш адрес аббатиса Керво.
– Какое у вас дело?
Феломена принялась рыться в маленькой дамской сумочке из нежного голубого бархата, с кружевом. Пришла она в плаще, но теперь было видно, что под грубой серой тканью дорогое платье, тоже голубое, и по корсажу белые бантики и жемчужное шитье, перемежаемое изящными мотивами из золотой канители. Леона усмехнулась. Прошло несколько лет с того момента, как она щеголяла подобными нарядами при дворе, а надо же, до сих пор цепляет. Но если так одеваться в Середине, будут косо смотреть, а то еще и ограбят. Там, где почти не бывает солнца, не любят таких вот веселых и пестрых птичек. В том, что Феломена аристократка, сомнений почти не осталось. Красивое личико, руки, никогда не знавшие работы, кружева и бархат. Интересно, она знакома с маркизом Риквейлом?
– Вот! – Наконец Феломена извлекла из сумочки старую курительную трубку и положила ее на край стола. – Видите ли, в чем дело… Мой свекор на днях скончался.
– И что? – Леона откинулась на спинку стула. Все то же. Ничего новенького. Скукота.
– Он ненавидел меня! – с отчаянием в голосе мяукнула Феломена и некрасиво скривилась. – Из-за того, что Филипп на мне женился, он грозился лишить его наследства. Однако завещания не оставил. А Филипп… Он знал, что у отца в сейфе были фамильные драгоценности. Сейф вскрыли, а там – пусто!
Разволновавшись, Феломена покраснела, начала отчаянно жестикулировать. Ее тщательно завитые каштановые локоны, свисающие словно уши спаниеля, забавно болтались из стороны в сторону.
– Двести королевских крон, – сказала Леона.
– Хорошо, – мгновенно согласилась Феломена. – Нам нужно узнать, куда делись драгоценности.
– Вы это узнаете, – кивнула Леона, – половину суммы вперед.
Глядя, как алчно заблестели глаза Феломены, Леона думала о том, что, возможно, вся эта история сплошное вранье. И, возможно, дела обстояли совсем не так, как это представила несчастная невестка. Возможно, свекор припрятал сокровища от сыночка, который мог все спустить за вечер, проведенный за картежным столом. Или даже сама Феломена никакая не невестка, а, допустим, любовница умершего и хочет просто урвать кусок пожирнее. Но теперь это уже не имело значения. Щурясь на блестящие в свете газового фонаря монеты, Леона прикидывала, откуда будет сподручнее отправиться в меморум, чтобы выловить отпечаток умершего свекра и таким образом узнать судьбу сокровищ.
Вдруг Феломена как будто насторожилась. Глянула подозрительно, прикусила губу.
– А как вы гарантируете, что я узнаю правду? Что не вы заберете себе драгоценности?
– Через три дня, – сказала Леона, – вы придете сюда еще раз. Сами спросите у вашего почившего родственника, где он припрятал драгоценности.
И, наслаждаясь видом вытаращенных глаз и приоткрытого рта, добавила:
– Его отпечаток будет вот в такой колбе, – постучала ногтем по тонкому стеклу, – я его даже касаться не буду. Если бы я собирала на себя все гадости ушедших, уже сошла бы с ума.
Глава 1
Леди некромант
…Последнее было чистой правдой. Если случайно поймать на незащищенную кожу чей-нибудь отпечаток – один из тех, что свободно плавают в меморуме, – он впитается, сольется с твоей памятью и гадкие сны на ближайший месяц обеспечены. Все это не смертельно, с течением времени отпечатки рассыпаются, растворяются, как сахар в кипятке, и все, что составляло память умершего, перемешивается с памятью всех предыдущих поколений и становится нечитаемым. Так перегнивают опавшие листья. Так все то, что когда-то принадлежало жившим, уходит в прошлое.
Феломена давно удалилась, пискнув напоследок, что очень надеется, рассчитывает, да и вообще, некромант – это последняя надежда. К подобным вещам быстро привыкаешь, и Леона пропускала мимо ушей все эти причитания. Аккуратно приоткрыв плотные шторы, она проследила за тем, как к вышедшей из подъезда аристократке присоединился темный мужской силуэт. Они помедлили, о чем-то переговариваясь, а затем растворились в липких густых сумерках серединного яруса. Леона вздохнула с облегчением. Ей все казалось, что ее муж кого-нибудь подошлет, чтобы на самом деле избавиться от неугодной жены. Но нет, пока все было спокойно. Сколько продлится этот мертвый штиль, Леона не знала.
Вернувшись в гостиную, она снова села за стол, потом аккуратно, через бумажную салфетку взяла трубку и подвинула ее к себе. Плохо, что Феломена хватала ее руками, а до Феломены, небось, еще и ее муж или любовник. Чем больше людей касается предмета, тем тяжелее настраивать компас и, соответственно, труднее разыскать нужный отпечаток.
Леона прикрыла глаза. В голову снова лезли совершенно ненужные мысли – о том, что был бы маркиз Риквейл нормальным человеком, они бы поладили и жили бы припеваючи неподалеку от дворца Вечной королевы. Там, где солнце встает и заходит и светит весь день. Там, где много зелени и где можно без опаски прогуливаться по парку, вдыхать аромат свежескошенной травы, чувствовать прохладу родника, слышать, как перекликаются в кустах птицы… О том, что, возможно, она сама во всем виновата, потому что не нужно было выходить замуж за этого человека. Но замуж хотелось. Она была так юна и наивна, а Риквейл так красиво ухаживал. Их брак, конечно, многие сочли мезальянсом, потому что Леона была последней из захудалого рода Кьеннов, но Риквейлу было плевать на любые досужие разговоры, кроме… кроме того, что молодая жена окажется дипломированным некромантом. Скрыла. Уже зная перед свадьбой о невероятной чистоте крови Риквейлов от какой-либо магии, но все равно скрыла. Сама виновата.
Так больно было думать обо всем этом даже теперь. Но маркиз был красивым и молодым, Леоне так льстило его внимание, что она убедила себя в том, что влюблена. Их хрустальная сказка разбилась через три года после брака, когда Риквейл по чистой случайности нашел старую переписку жены с наставником, известным на королевском ярусе мэтром некромантии. И хвала небесам, что у них так и не родился ребенок, потому что будь это так, Леона вообще не представляла бы, как жить дальше.
Ну вот. Еще чуть-чуть, и она расплачется. Не хватало еще слез накапать в идеально уравновешенную октаграмму заклинания, начертанную цветными мелками прямо на столешнице. Там и одной слезинки хватит, чтобы все испортить.
Затаив дыхание, Леона мерной трубочкой капнула в вершины октаграммы положенные в таком случае ингредиенты: настойку на сушеных лапках летучей мыши, концентрированный уксус, розмариновое масло. Затем поводила над октаграммой рукой. С пальцев срывались невесомые частицы силы, туманом оседали на линиях начерченной фигуры. Октаграмма начала неторопливо и словно бы нехотя наливаться тьмой. Линии, оставленные цветными мелками, поблекли, затем и вовсе пропали, чтобы через несколько мгновений сверкнуть аспидной чернотой поверх ореховой столешницы.
– Так, прекрасно, – пробормотала Леона.
Иногда, создавая заклинания, она разговаривала сама с собой, потому что хотелось разбить стеклянную тишину и пустоту квартиры.
Стараясь не делать лишних движений, чтобы, упаси боже, не нарушить равновесие активированных ингредиентов, Леона взяла в руки компас и поднесла его к центру октаграммы, туда, где покоилась старая и потертая курительная трубка. Над начертанной фигурой начал собираться серый с перламутровым отливом туман и, поднимаясь легким облачком, окутал компас.
Компас был старым, испытанным и принадлежал наставнику. Он мало походил на компас, которым пользуются мореходы. Простая стеклянная полусфера на латунной подложке, никаких стрелок.
«Возьми, деточка, на память. Ни разу меня не подводил, и тебе будет служить исправно», – вот что сказал Леоне старый наставник, когда она, получив диплом, возвращалась домой.
Леона уже и не знала, жив ли он, ее дорогой мэтр Флорье.
Но в одном старик оказался прав, компас не подвел еще ни разу.
Туман, окутавший компас, сделался густым, словно дым от подгоревшего на сковородке кушанья. Руки наливались тяжестью, начинали подрагивать. Леона стиснула зубы: нельзя, нельзя шевелиться, иначе все насмарку и придется начинать сначала.
Пф-ф! С легким вздохом туман втянулся под стеклянную полусферу и там заклубился. Иной раз казалось, что внутри то и дело поблескивают крошечные молнии, как будто там, под толстой линзой, собрались грозовые тучи.
Леона откинулась на спинку стула и поставила перед собой наполненный компас.
Завтра утром она отправится в меморум. Завтра. Не потому, что слишком устала сегодня, а потому, что за годы, проведенные в одиночестве на серединном ярусе, привыкла делать все последовательно и не торопясь.
Ее всегда будил рассвет.
Солнце, выкатываясь из Тени, медленно поднимается вверх, словно просматривая все ярусы, все пласты нависших друг над другом земель. До того, как воцарится над верхним королевским ярусом, мельком и с пренебрежением взглянет на каждый из них. И вот этот скользящий взгляд дневного светила обязательно попадет прямо в окно спальни Леоны, бесцеремонно сверкнет прямо в закрытые веки, а затем поползет дальше, в угол спальни, чтобы через полтора часа погаснуть, затерявшись среди верхних ярусов.
Леона сжалась в комок под одеялом. Всю ночь снилось что-то тяжелое и кровавое. Ей казалось, что она убегает от чудовища и ноги вязнут в мокром песке. И сколько ни оглядывайся, никого не видно. Только страшная ломаная тень, в которой клубится багровая тьма.
Почему так холодно? Дрова в камине только-только прогорели, угли алеют сквозь белесую завесу пепла. Одеяло толстое, пуховое. И все равно она мерзнет каждую ночь. То ли не хватает мужчины в постели, то ли те, кто родился наверху, просто не переносят Середину. Страшно даже подумать, что творится в самом низу, там, куда и солнце-то не заглядывает и неба не видать, а только изнанки нависших сверху других ярусов.
Вздохнув, Леона выбралась из-под одеяла, сунула ноги в растоптанные мягкие туфли и побрела умываться. Она спала в толстых шерстяных носках, которые можно натянуть до самых колен, а все равно мерзла. Дрянь эти серединные ярусы, как есть дрянь.
Некромант зарабатывает достаточно, чтобы если не жить, то хотя бы существовать достойно. Леона в память о былых прекрасных днях обустроила свою ванную комнату. Это оказалось непросто, но она справилась, заплатив втридорога нанятым строителям. И вот теперь могла насладиться и теплой водой из латунного крана, и фаянсовым умывальником, и даже такой роскошью, как унитаз.
Поставив свечу на полку, Леона покрутила вентиль и несколько минут держала руки под струей теплой воды. Определенно, она никогда не привыкнет к сумрачной Середине. Руки мерзнут, ноги. Да и вся она… Постоянная темень словно выпивает тепло.
Из плохонького зеркала на Леону уныло смотрела блондинка. Леона, не сдержавшись, фыркнула. От жизни в потемках в ней самой даже красок стало как будто меньше. Раньше – чудесные светлые волосы с золотистым отливом, теперь – невнятная солома из-под чепца. Губы сочные, яркие были. Превратились в скорбно сжатые бледные полоски, да еще и морщинки в уголках рта. Цветом глаз, редким оттенком морской волны, восхищался ее бывший муж, маркиз Риквейл. Называл их «парой самых лучших изумрудов». Глаза потемнели и поблекли. И под ними теперь вечные синяки, как от недосыпа. В общем, тот еще вид. Хотя, может быть, она сама виновата. Запустила себя. Красотой нужно заниматься. А для кого? Здесь, в Середине, все тусклые, одинаковые, и мужчины и женщины, и никому не интересно, как ты выглядишь, все только и думают, как бы заработать да отправиться куда-нибудь ближе к солнцу. Только вот не понимают, что там их тоже никто не ждет.
Леона, хмуро глядя на свое отражение, быстро умылась и вышла. Наверное, ей тоже надо собрать деньжат и уехать куда-нибудь повыше. Но вот беда – драгоценный супруг дал понять, что в ее же интересах больше никогда не появляться там, где ее могли узнать.
«Я бы тебя убил, да жаль», – вот что он ей сказал. Милосердная сволочь.
И Леона исчезла. И поэтому до сих пор жива.
Так, размышляя понемногу о том о сем, Леона одевалась. Рубашка с длинным рукавом, мужские штаны и куртка – свободная одежда, чтобы не сковывала движений. Удобные башмаки. Перчатки. Шею – а потом и голову – обмотать платком, да так, чтобы никакой бесхозный отпечаток не забился за шиворот.
В небольшую поясную сумку Леона положила флягу с водой, заряженный компас и колбы с пробками. В карман штанов – миниатюрный фонарик, купленный у одного пироманта еще на королевском ярусе. И обязательно регенерирующий перстень, тяжелый и массивный. Его делали явно на мужскую руку, на Леоне он болтался, и поэтому она его носила на большом пальце.
Вот и все. Можно было выходить. Подумав немного, Леона все-таки прихватила несколько мелких монеток. Еды у нее не водилось, а лезть в меморум на голодный желудок было не лучшей идеей.
Когда Леона впервые сошла на мостовую Люция с откидных ступенек дилижанса, первой ее мыслью было – да как здесь жить-то можно? Даже крылатые плантосы, что тащили дилижанс, аккуратно пролетая сквозь расщелины между парящими землями, всем своим видом показывали, как им не нравится без света. Плантосы ежились, закрывались крыльями и выпускали сквозь темную влажную кору толстые шипы. Им было непривычно без солнца, без нормального неба над головой. А сам город словно в насмешку был назван Люцием – кажется, здесь повсюду клубилась тьма. Газовые фонари, что зажигают днем и ночью, лишь делали мрак гуще. Он казался ощутимым, льнул к коже мерзкими липкими языками. Леона тогда задрала голову в попытке увидеть хотя бы клочок привычного неба… И взгляд уперся в черноту, лишь далеко, у горизонта, подсвеченную золотистым. Прямо над Люцием вольготно расположилось жирное брюхо верхнего яруса, и Леоне даже показалось, что она видит беспомощно свисающие корни деревьев. Их угораздило пробраться сквозь толщу грунта и вылезти с изнанки той земли, на которой деревья росли. Все это сентиментальная чепуха конечно же. Но, ступив на мостовую Люция, она в самом деле не понимала, как здесь возможно само существование людей.
Потом оказалось, что ко всему можно привыкнуть. И что на серединных ярусах тоже живут обычные люди – не такие, конечно, богатые и вовсе не такие красивые, как на верхнем королевском ярусе, но все же. Неподалеку от Люция оказалась действующая шахта, где добывали сапфиры. Поэтому и город был совсем небедным, и продукты сюда привозили не самые плохие. Ну а то, что солнце было видно лишь утром и вечером, к этому как-то постепенно привыкаешь. Тяжело, болезненно, но привыкаешь…
Леона шагала по мостовой. Мимо двухэтажных домов из темного кирпича, притиснутых друг к другу так плотно, что порой между стенами и руки не просунуть. Мимо фонарных столбов и фонарщиков-пиромантов. Тусклое свечение газа в закопченных стеклянных колбах едва-едва освещало улицу. Дело шло к полудню. И в полдень в Люции было особенно темно, потому что солнце находилось в это время как раз над верхним ярусом и дарило свет и тепло тем счастливчикам, кто мог себе позволить жить наверху.
Шла она к знакомому пустырю. Там недавно снесли ветхий дом, новый возводить никто не торопился, и поэтому за плотным забором находился изрядный кусок замусоренной земли, с которой, как ни крути, гораздо удобнее нырять в меморум – и соседи хозяйке не нажалуются и подглядывать будут разве что крысы. Особенно Леону радовало отсутствие зевак и вообще желающих приобщиться к современной некромантии. Не то чтобы в Люции ненавидели некромантов – наверное, сложно найти того, кто бы ненавидел их больше, чем ее бывший муж, – но всегда оставалось нездоровое любопытство и твердое убеждение в том, что некромант – это непременно хмурый мужик, который выкапывает разлагающиеся тела и заставляет их выполнять какие-то немудреные задания.
Разумеется, и такие некроманты были.
Но современная некромантия уже давно не рассматривала телесное в качестве объекта исследований. Последние пятьдесят лет было модным работать с бестелесным, а именно с отпечатками умерших, хранящими воспоминания, собранные при жизни и составляющие сущность человека. Единственным неприятным и опасным занятием для некроманта оставались походы в меморум, но тут уж ничего не поделаешь.
Примерно на полпути к цели своего похода Леона остановилась перед булочной. Пощупала сквозь ткань кармана монеты, а затем вошла. Весело звякнул колокольчик, Леона с наслаждением потянула носом – пахло свежей выпечкой, корицей, лимонной цедрой. На витрине красовались ватрушки, маленькие пирожки и очень большие круглые пироги. Пышные хлеба, длинные багеты, пухлые крендели, присыпанные дроблеными солеными орешками.
Уютно здесь было, гораздо приятнее, чем снаружи. И казалось даже, что газовые фонари здесь светят куда веселее и ярче.
Тем временем из смежной комнаты выплыла румяная девушка, огненно-рыжая, с толстыми косичками, уложенными в бублики по сторонам лица. У нее была бледная кожа, большие, чуть навыкате, голубые глаза и курносый нос пуговкой. Губы улыбались – впрочем, как и всегда. Девушка эта – так уж получилось – была единственной подругой Леоны в этом темном городе.
– А, это ты! – Улыбка Златы стала еще шире, превращаясь из дежурной в настоящую, радостную. – Что будешь? Я только-только кофе сварила.
– Буду! – Леона осторожно оперлась локтями на край витрины, чтобы не задеть румяный бок пирога с мясом. – Кофе буду. И пирожок с лимонным желе буду. И с вишней.
Она покопалась в кармане, выудила деньги и звякнула ими о керамическую тарелочку, которая именно для этой цели и стояла на витрине.
Злата окинула Леону беглым взглядом, покачала головой.
– Ты опять туда собралась?
– А что делать? – Леона усмехнулась. – Город дорогой. Хочешь жить хорошо, еще и не туда полезешь.
Злата давно знала о том, чем именно занимается Леона Кьенн, но удивительно, слово «некромант» ее не испугало. Наоборот, она то и дело просила, чтобы Леона за чашкой кофе рассказала о каком-нибудь интересном случае из практики. И Леона решила, что Злата с превеликим удовольствием поменялась бы с ней местами. Но беда в том, что родители Златы были пекарями, и у самой Златы не было магии в крови, поэтому выбора у нее особенно и не оказалось. Пеки себе да торгуй булками. А Злате наверняка хотелось чего-нибудь этакого: полететь на другие ярусы, вырастить своего плантоса, спуститься на нем в самую Тень… Да мало ли какие приключения можно себе вообразить! Но такова жизнь. Стой себе, торгуй сдобой.
Злата вынесла круглобокую кружку, всю в разводах синей глазури, и в булочной запахло еще лучше. Леона обхватила керамические бока пальцами, наслаждаясь теплом, вдыхая аромат дорогого кофе. Тем временем Злата положила на тарелку два пирожка, с лимонным желе и вишней, а сама уселась на стул и подперла круглый подбородок ладонью.
– Кого теперь ловить собралась?
– Какого-то старика, который спрятал от семьи сокровища. – Леона откусила пирожок и даже зажмурилась от удовольствия. – Златушка, ты – богиня!
– Да что там! – махнула рукой подруга. – Расскажи лучше, что тебе принесли, чтобы ты нашла, ну, это…
– Отпечаток. Курительную трубку мне принесли.
– Как-то даже не интересно, – вздохнула Злата.
Леона согласилась. Да, как-то скучно. Вот в прошлый раз ей приносили панталоны утонувшей герцогини, которая очень хорошо спрятала завещание, а так как была довольно стара, то забыла, куда именно. А еще ей приносили накладные ягодицы, дырявый носок и дневник куртизанки. Да чего только не приносили… Тут Леона поймала себя на мысли, что она могла бы основать свою школу некромантии, собрать учеников и совершенствоваться в магических изысканиях. Вот было бы здорово! Но тут же одернула себя. Школа всегда подразумевает публичность. А ее супруг был очень настойчив, когда просил ее исчезнуть. Весьма настойчив, до сих пор ребра побаливают.
– Какая-то ты бледная, – сказала Злата, – тебе бы мужчину надо. Ко мне льесс Торн захаживает. Между прочим, младший сын какого-то там виконта. Сюда приехал заниматься добычей сапфиров. Хочешь, познакомлю?
– Зачем? – Леона устало отмахнулась. – Одни проблемы от всех этих виконтов.
– Ты могла бы выйти замуж, – заметила Злата.
О том, что она и без того замужем и что развестись не велит храмовое уложение о браке, Леона предпочитала помалкивать. А потому поморщилась.
– Замуж… Это ж начнется – дети, сопли, пеленки. Не хочу.
Ложь далась ей очень легко.
На самом деле Леоне очень хотелось и детей, и даже сопливых детей, и пеленок. Но не задалось. И вряд ли что получится. Может, конечно, это и маркиз был виноват в том, что у них так никто и не родился. Она ничего не знала о существовании бастардов. А может быть, как говаривали, у магов с этим все сложнее. Может случиться так, что некроманту непременно подавай мага жизни. А где его найдешь, когда они так редки? Не объявление же вешать, в конце концов.