95% меня – это ты

Глава 1

«И голос, такой ясный,

Раз за разом продолжает

Звать тебя…»

Королева «Отец сыну»

День первый.

Коэн вышел из палаты Дэнни Кроу в больнице Сибли Мемориал в Вашингтоне. С ним всё будет в порядке, врачи приняли его после перестрелки, осмотрели и оставили в стационаре для восстановления на пару недель.

Свой долг официального лица он выполнил – сопроводил Дэнни в больницу, и теперь можно было вернуться в офис. Коэн шёл по длинному коридору, повернув голову в сторону больших, светлых, недавно вымытых окон, выходящих на внутренний двор. Там, несмотря на глубокий сентябрь, всё ещё стоял зной, которого и летом-то не всегда дождёшься, деревья были зелёными, чирикали птички, выздоравливающие гуляли под руку с медсёстрами или с родственниками, пришедшими их навестить. Коэна такая идиллия неизменно вводила в замешательство – с одной стороны, конечно, это больница, и такие прогулки были терапевтическими и реабилитационными, люди после травм и операций восстанавливали способность ходить, говорить, видеть, дышать. С другой стороны, этот внутренний двор навязчиво ассоциировался у Коэна с тюрьмой, откуда могли выпустить только по решению руководства больницы, и люди сидели внутри, за забором, как за колючей проволокой, и не могли вернуться в жизнь, пока не получат уведомление о выписке и план, согласно которому их будут готовить к выходу из больницы и организовывать уход на дому. Это немного угнетало и вызывало жалость к заключенным… то есть к больным.

И тем не менее, Коэн замедлил шаг и остановился у окна. Его внимание привлекла пожилая, очень хрупкая, по складу фигуры скорее похожая на ребёнка, седовласая женщина, видимо, недавно сломавшая ногу. Теперь гипс уже сняли, и она шла очень медленными шагами, шаркая, одной рукой опираясь на костыль, а другой – на руку молодого, тощего человека, шедшего с ней рядом. Он был среднего роста, но и при этом возвышался над ней как маяк над островом. На мужчине был одноразовый халат-накидка поверх одежды – это был либо сын женщины, либо волонтёр из местной социальной службы. Коэн придумал для себя, что это всё-таки её сын, у которого с матерью были сложные отношения, они редко общались, но когда с ней приключилась беда, он бросил все дела, приехал в больницу и теперь навещает её каждый день, они ходят по дворику, болтают, она рассказывает ему свою жизнь, о которой он раньше не знал. Коэн всегда верил в хорошее в людях до тех пор, пока те не доказывали ему обратное, а они, как назло, часто умудрялись это делать. Эта его черта характера, с одной стороны, приносила много разочарования и боли, но с другой – развивала в нём эмпатию и позволяла интуитивно вставать на сторону невиновных людей и бороться за них перед жестоким безжалостным законом.

Продолжая смотреть на эту странную пару – маленькую женщину и тощего молодого человека, Коэн усмехнулся и подумал, что воображение рисует проекцию его детской травмы, ведь он рано ушёл из родительского дома во взрослую жизнь. Вот теперь и получай такие выдуманные сценарии развития чужих взаимоотношений с подоплёкой из своего прошлого.

Коэн Хангерфорд был чрезвычайно симпатичным молодым человеком тридцати лет, чем-то похожим на актёра: высокий рост, тёмные волосы, добрые серо-голубые глаза с маленькими морщинками, которые, несмотря на его ещё совсем молодой возраст, уже проложили свои паутинки. У него было сильное, упругое тело (натренированное по необходимости из-за его рода деятельности), кожа на тон темнее, чем у других жителей Вашингтона (в роду его матери, кажется, были настоящие индейцы) и пристальный, глубокий взгляд, как будто смотрящий в бездну (такой взгляд бывает у людей, в жизни которых произошла глубокая трагедия). Коэн родился в Соединённых Штатах Америки, но от своего деда – барона, британского наследственного пэра и члена Палаты Лордов Великобритании, перенял культуру и дух старомодной Англии. Он был вежлив, учтив, даже иногда слишком для современного молодого американца, очень эрудирован и молчалив. Будучи руководителем Отдела уголовных расследований Федерального Бюро Расследований, среди подчинённых и коллег он приобрёл прозвище «Капитан Америка», на которое он резко реагировал и, услышав от кого-либо, метал глазами гром и молнии, но где-то в глубине души оно ему чрезвычайно льстило.

Коэн был одет в дорогой чёрный классический костюм – брюки и пиджак, кипенно-белую рубашку с жёстко стоящим воротничком, чёрный в серую полоску галстук, кожаные ботинки. Он носил часы нидерландской марки «Гронфельд», сделанные на заказ. Будучи давним приверженцем этого брэнда, он обожал их удобство и неубиваемость.

Мужчина уже почти завернул за угол коридора, чтобы на лифте спуститься на первый этаж, как вдруг встал как вкопанный. Остановило его непонятное чувство, ощущение, как будто его кто-то позвал. Он развернулся в ту сторону, откуда, как ему показалось, он услышал этот странный звук, к ряду белых больничных палат без опознавательных знаков. В другой день он, наверное, и внимания бы не обратил, пошёл бы дальше, не раздумывая, стряхнув внезапное оцепенение. Но сейчас, радостный от того, что с Дэнни всё в порядке, проникшийся теплотой к той придуманной им истории матери и сына во дворике, он так ясно ощутил притяжение, что не смог не остановиться.

Коэн осторожно заглянул в ближайшую палату, дверь которой была приоткрыта. Там лежал человек, подключённый множеством трубок к различным медицинским аппаратам. Коэн огляделся – никого из персонала или посетителей рядом не было. Его взяло любопытство, более того, ощущение притяжения к этой палате у него не пропало, а наоборот, только усилилось. Он решил, что если его застанут на «месте преступления», он скажет, что искал друга и просто перепутал палаты (благо, у него теперь есть знакомый в числе пациентов этой больницы, так что это даже не будет считаться ложью). Что-что, а выкручиваться из скользких ситуаций ему приходилось не раз.

Коэн зашёл в палату, оставив дверь чуть приоткрытой, и подошёл к человеку на кушетке. Изо рта и носа лежащего торчали тёмно и светло-серые трубки, тянувшиеся к большому количеству аппаратов. Одни с маленькими экранчиками со множеством различных цифр, графиков, иногда издающие пикающие звуки, а другие и вовсе без них, но зато с кнопками и рычагами. На кушетке, небольшим куполом укрыв ноги и туловище лежащего человека, стояла специальная конструкция, которая, как знал Коэн, позволяла поддерживать температуру тела. Рядом был подключён равномерно жужжащий аппарат искусственного дыхания. Лицо человека было полностью забинтовано, тело по горло укрыто одеялом, поэтому Коэн не мог даже понять, мужчина это или женщина.

Он огляделся – это была одноместная палата, с одной стороны располагалась дверь в туалет, с другой – кровать с различного рода медицинским оборудованием, прямо – окно. Оно было закрыто, дверь в туалет тоже. На прикроватной тумбочке стоял стакан с тремя ручками и одним карандашом, для персонала, а также маленькая корзинка с некоторыми вещами, которые явно принадлежали женщине: зеркальце, губная помада, кольцо, расчёска. Всё. Ни документов, ни букета цветов с запиской, по которой он бы смог узнать её имя.

Коэн на автомате взял из корзинки кольцо и покрутил в руках – простое кольцо из чернённого серебра. Знакомое… Нет, просто показалось. Сколько тысяч, нет, миллионов таких колец продаётся и в маленьких магазинчиках, и в больших ювелирных салонах, да даже на китайских сайтах. Нет, это просто чьё-то чужое кольцо.

Коэн мотнул головой, отгоняя наваждение, положил кольцо обратно в корзинку, и снова посмотрел на женщину, лежащую на больничной кровати. Ему очень хотелось узнать, кто она, как её зовут, по какой причине она здесь находится и как долго длится это её состояние.

Коэн изучал медицину как предмет и в Гарварде, и в Академии ФБР, а также получал много информации от соответствующих специалистов в процессе своих расследований. Судя по всем признакам, эта женщина была в коме. Ему много раз приходилось видеть людей в коме и после неё. Обычно проходят дни, недели, а то и месяцы. В одних случаях мозг в конце концов справляется с травмами и выводит человека обратно в мир живых и сознательных, в других – нет. Часто, чтобы дать человеку шанс, требуются сложные и дорогостоящие операции. Для их проведения врачи специально, с помощью седативных препаратов, вводят пациента в ещё более глубокую искусственную кому, чтобы снизить болевую чувствительность и дать организму дополнительное время для самостоятельной борьбы. Иногда это не даёт результатов, и человек так и остаётся до конца жизни подключённым к аппаратуре. При более удачных обстоятельствах ему всё равно требуется много времени, чтобы восстановить когнитивные способности и начать хоть как-то жить самостоятельно. В любом случае – это долгие месяцы и годы реабилитации. Работать с такими жертвами или свидетелями преступлений чрезвычайно трудно, ведь пока человек выйдет из комы и сможет хоть что-нибудь вспомнить и рассказать, может пройти слишком много времени, потеря которого часто дорого обходится правоохранительным органам.

Но иногда состояние комы может длиться недолго. Коэн помнил случай, когда один из его свидетелей вышел из комы спустя сутки, отделавшись лёгкой черепно-мозговой травмой, сохранив и память, и сознание, и физическую активность. Его скоро выписали из больницы, и они с Коэном смогли собрать очень ценный для дальнейшего расследования материал, который помог посадить за решётку кое-кого нечистого на руку из правительственного аппарата. Вот Коэну тогда досталось за это от заместителя директора Джонса…

Неизвестно, сколько времени прошло, пока он стоял около больничной кровати. Коэн задумался, что за импульс заставил его зайти в эту палату, и пытался снова поймать то чувство, которое его сюда притянуло словно магнитом, как вдруг услышал в коридоре голоса людей. Он автоматически поправил и без того идеально лежащее неподвижное одеяло, ещё пару секунд посмотрел на перебинтованное лицо женщины, зачем-то мысленно пообещал вернуться и выскользнул из палаты. Его никто не заметил выходящим, только при повороте к лифтам он столкнулся плечом с идущим навстречу сотрудником в белом халате, но Коэн коротко извинился и успел заскочить в закрывающийся уже было лифт.

Он даже представить себе не мог, к каким переменам в его жизни приведёт эта нечаянная встреча.

Вне времени…

Трейси стояла на песчаном пляже Северного моря. Холод пробирал до костей, подол её платья намок, но она привыкла к холодным родным водам. Она смотрела вдаль, выглядывая какое-нибудь судно, которое (а вдруг!) принесёт сегодня в их края нелюдимое море. Ей показалось, что-то забелело вдалеке, и сделала шаг навстречу призрачному незнакомцу. Но тут внезапно ей категорично перегородила дорогу лохматая махина – огромного размера леонбергер по кличке Файген, весом в пятьдесят килограмм и ростом Трейси по пояс, собака встала в сантиметре от стоп девочки. Трейси вспомнила про предупреждение о шторме, схватила Файгена за хохолок на макушке и сделала несколько шагов назад, продолжая вглядываться в море.

Она жила с родителями на острове Амрум в Германии. Её отец, Стефан Бецкер, держал маленький отель – белый двухэтажный домик с тростниковой крышей, целиком покрытый розовыми цветами. Мать, Клаудия Бецкер, работала в нём и хостес, и шеф-поваром, и горничной. Конечно, в самые пиковые туристические месяцы они нанимали ещё поваров, помощниц по хозяйству, но большую же часть года отец и мать содержали отель вдвоём. Трейси в свободное от учёбы время помогала им по мере своих сил.

Отец и мать были счастливы в своем маленьком бизнесе. Для Германии двадцатых годов ХХ века это был нелёгкий труд, но это была их общая мечта. Возможно, они даже и поженились не по любви друг к другу, а благодаря любви к своей мечте. Вдвоём было легче её осуществить, и они с удовольствием вместе возились в саду, ходили на рынок, подсчитывали бюджет.

Трейси же здесь было скучно. Она никогда не была за пределами Германии, да и внутри страны всего пару раз ездила в Берлин с родителями да в Мюнстер к тётушке Хельге.

Родители назвали Трейси совсем не немецким именем в честь своей второй любви после отеля – следам на песке (с английского имя Tracy означает «оставляющая следы»). Они обожали гулять около моря, причём сначала в одну сторону, а потом обратно, по пути находя свои же следы. У них была такая игра – успеть вернуться и найти отпечатки ног до того, как море их заберёт себе. По мнению Трейси, это было странное развлечение, но она любила своих чудаковатых родителей, и в детстве тоже играла в эту игру вместе с ними.

Сама же Трейси хотела оставить свой след не только на песке, с которого он точно будет смыт водой через несколько минут или даже секунд. Она хотела бороздить на кораблях моря – и не их маленькое Северное, а пересекать Атлантику, а может даже когда-нибудь попасть в Индийский океан. Она грезила о высоких мачтах, деревянных палубах, ночами зачитывалась историями о пиратах и отважных моряках, их прекрасных дамах и невероятно опасных приключениях. Трейси хорошо училась в школе и втайне от родителей мечтала пойти учиться в морскую школу, хотя сомневалась, возьмут ли туда девушку, а спросить было не у кого. Долгими вечерами она сидела с Файгеном около моря и рассказывала ему, как она, взрослая и строгая, будет ходить в белом костюме по палубе и раздавать указания мальчишкам-матросам.

Родители взяли Файгена в тот же год, когда родилась Трейси – тринадцать лет назад. Тогда он был маленьким (насколько маленьким может быть леонбергер), рыже-коричневым с милой чёрной мордочкой. У него был шоколадного цвета нос и хвост «бубликом». Среди заводчиков это считается «браком», и щенка стали предлагать по сарафанному радио по знакомым.

Он был и остаётся отличной нянькой – собаки этой породы легко уживаются с людьми и обожают детей. Родители никогда не волновались за Трейси, когда Файген был рядом, а находился он около неё всегда. Трейси с детства называла его «своим рыцарем», а себя – его «прекрасной дамой», и когда была маленькой, разыгрывала балы и турниры, усаживая все свои игрушки на коробки-трибуны, а противником в этой неравной схватке были мячик или косточка. Файген покорно исполнял свою роль, роняя «плохого парня» на пол большой мохнатой лапой.

У Трейси особо не было друзей – может, только Сабин из школы, но она никогда не чувствовала себя одиноко. Они с Файгеном понимали друг друга без слов – когда у Трейси замерзали ноги, Файген приносил ей носки, а когда она по рассеянности забывала закрыть входную дверь – носом выдавливал у неё из рук книгу и за талию подпихивал девочку в сторону холла. Между ними было притяжение, будто магнит, так говорили все вокруг. Трейси не представляли без Файгена, а Файгена без Трейси. Они как Чип и Дейл, как Гензель и Гретен. Он смотрел на неё своим умным глубоким взглядом, молчаливо поддерживая во всех её играх. Она знала, что что бы ни случилось, она всегда может на него опереться, поделиться, поплакать, обняв его за пушистую шею. И он всякий раз как будто давал ей ответ на её вопрос – ей даже иногда казалось, что он тихо-тихо шепчет ей на ухо, что она умница и что всё будет хорошо.

Собака была уже стара – этой породе отмеряно максимум одиннадцать лет жизни, а Файгену уже тринадцать. Он всё медленнее ходит и больше спит. Трейси не понимала этих изменений, ей всё ещё хотелось бегать с ним вдоль пляжа, играть в мячик, но при этом чувствовала, что надо давать ему больше покоя. Ей часто становилось грустно, когда она садилась возле спящего пса и слушала его тяжелое дыхание. Родители всё чаще отвозили Файгена к ветеринару. Трейси с собой не брали, так как когда в машине на заднем сидении ехал Файген, места больше ни для кого не оставалось. Трейси каждый раз упрямо сидела около дома и трепетно ждала его обратно, гадая, какие новости о его здоровье привезут родители. И каждый раз они привозили хорошее вести: ветеринары удивлялись могучему здоровью собаки и предрекали ему долгие годы жизни. Так говорили родители.

Трейси ещё немного постояла на берегу, смотря на надвигающиеся тучи и усиливающиеся волны. Файген повернулся в сторону дома. Трейси вздохнула, пожелала попутного ветра всем судам, которые сейчас находятся в море в преддверии шторма, развернулась и пошла за Файгеном в дом.

У Клаудии было хорошее настроение – как, впрочем, и всегда, когда она хозяйничала на кухне. Сегодня на ужин она готовила тушёное мясо и картофель. Это была типичная еда людей среднего класса в послевоенной Германии. В семье такую пищу любили любили, но и не знали почти ничего, кроме неё. Для своих гостей Клаудия в качестве деликатеса иногда готовила жареные колбаски, а Трейси с Файгеном, облизываясь от запаха, стояли около неё и ждали, пока на сковородке не случится «брак» – колбаска получится некрасивой или пережаренной – тогда это лакомство доставалось им.

После ужина Трейси и Файген поднялись в её детскую. Файген тяжело шёл, ему нелегко давались одиннадцать винтовых ступеней наверх. Как обычно, он улегся в ноги к Трейси и долго-долго на неё смотрел, пока она читала очередную книгу про пиратов. Когда была окончена очередная глава, Трейси поймала глубокий и очень грустный взгляд пса. Она легла ногами на подушку, а лицом к нему и сказала:

– Вот видишь, Файген, пираты смогли пройти сквозь английский флот! Хотя команда не верила в это, но капитан знал, что возможно всё! И мы с тобой же тоже верим, что возможно вс, ведь правда? Я вот верю. Верю, что через много лет буду стоять на палубе у руля, а ты рядом со мной, и мы будем самой известной командой Германии, которая совершит кругосветное путешествие! Мы будем останавливаться на разных берегах, посетим все-все страны, увидим других людей, и других собак тоже. Познакомимся с ними, будем рассказывать, кто как живёт в своих домах, и кто что ест. Ты веришь в это, Файген?

Файген вздохнул и положил голову на лапу, которая была размером с голову Трейси. Он явно хотел ей что-то сказать, возможно, он был не согласен с ней, и думал, что будет умнее сначала закончить школу, а уже потом решать, плыть им вместе в кругосветное плавание или нет. Она закрыла глаза и попыталась прочитать его мысли. Иногда ей это удавалось, и она кидала палку, чтобы он принёс и погрыз её, или отпускала поводок подлиннее, чтобы он мог почувствовать больше свободы. Сейчас она ничего не слышала. Он будто пытался от неё что-то скрыть. Трейси открыла глаза и нахмурилась, но тут её внезапно охватила зевота. Она зевнула три раза подряд, а последний раз даже в голос. Смутилась, ведь мама ей говорила, что воспитанные девочки так себя не ведут. Файген тоже зевает широко, но при этом тихо. Она старалась прикрывать рот ладошкой, но при нём ей не надо было притворяться, и Трейси с удовольствием зевнула в голос ещё раз, а потом захихикала, представив, как зевает в голос Файген.

Она чмокнула его в мокрый нос, потрепала за уши, перевернулась снова головой на подушку, укрылась одеялом и тут же провалилась в сон. В отличие от других ночей, когда после прочитанных рассказов ей снилось море, шторм или наоборот, яркие солнечные дни, в эту ночь ей не снилось ничего. Вернее, ничего привычного. Была темнота, но был кто-то рядом. Он него веяло заботой и любовью. Этот кто-то большой тёплой рукой гладил её по голове и молился за неё. Между ними была нить, от темечка до темечка. Трейси не было страшно, но она хотела повернуться и посмотреть, кто этот человек, но не могла даже пошевелиться. А ему скоро нужно было уходить. Она хотела ему закричать, чтобы он не уходил, что он нужен ей, кто бы он ни был, но не могла вымолвить ни слова. И тут голос, незнакомый, но такой близкий голос, произнёс: «Дорогая моя девочка, моя душа всё время будет рядом с тобой. Я буду с тобой бороздить океаны жизней, открывать новые земли, знакомиться с разными людьми, но в других обличиях. И я всегда найду тебя, и ты непременно меня узнаешь, если будешь держать своё сердце открытым для любви, как оно открыто у тебя сейчас. Помни, что у всего и у всех есть свой срок, и это правило жизни. Самое главное, что мы будем друг у друга вовеки, и вместе мы сильнее. Не забывай об этом».

Связывающая их нить становилась всё тоньше и тоньше, она удлинялась, так как говоривший с большими тёплыми руками начал от неё удаляться. Но она не оборвалась, когда он исчез. Трейси чувствовала её, исходящую из своего темечка, а на втором конце она увидела большой светлый шар, пришедший с той стороны, куда ушёл этот кто-то.

Трейси проснулась поздно. Была суббота, уроков сегодня не было, родители не стали её рано будить. За окном шёл проливной дождь, видимо, на море продолжался начавшийся ночью шторм. В комнате было зябко, Трейси замёрзла. Файгена у неё в ногах не было.

Ещё немного повалявшись под тонким одеялом, прогоняя сон, она внезапно села на кровати. Файгена у неё в ногах не было.

Трейси начала плакать. Она смутно вспомнила свой сон, и ей стало настолько тоскливо и одиноко, что только Файген мог ей сейчас помочь. Посмотреть грустными большими глазами в её глаза, положить голову ей на плечо так, чтобы не было тяжело, но чтобы она ощущала его присутствие рядом. Но Файгена у неё в ногах не было.

Трейси накинула тёплый махровый халат и спустилась на первый этаж. Она знала, что гостей в эту ночь в отеле не было, и она могла не стесняться выйти в домашней одежде к завтраку. На первом этаже стояла звенящая тишина. Трейси не помнила такого, обычно в субботу днём у них весь дом шёл ходуном – родители возвращались с рынка, раскладывали продукты по полкам холодильника или в чулан, громко смеялись, вспоминая того или иного продавца, и как хорошо им удалось выторговать мясо. Но сегодня не было слышно ни звука. Трейси заглянула на кухню, предчувствуя неладное.

Родители сидели на кухне за большим столом, державшись за руки. На столе ничего не было. Они сидели и смотрели друг на друга. У матери были заплаканные глаза. Отец держал во второй руке платок. Когда Трейси вошла на кухню, они с ужасом обернулись на неё. Девочке не нужно было слов, она сразу всё поняла. Её сон, гнетущая тишина в доме, покрасневшее от слёз лицо матери, испуганные и растерянные глаза отца.

Файгена не было.

Трейси не помнила, как выбежала из дома в одном халате и тапочках. Она задыхалась. Она не плакала, она просто не могла дышать, у неё будто отняли воздух. Родители сразу выбежали за ней, но всё же она успела убежать далеко, к морю. У Трейси в голове звучало только одно: Файгена не было.

Она, наверное, знала, что так случается. У её подруги Сабин месяц назад умерла кошка. Сабин сидела в школе на уроках и весь день плакала. Её ругали, но она не могла ответить ни на один вопрос учителя. Так Трейси узнала, что живые существа умирают. Вернее, она это знала в теории, по книжкам, но что это может произойти с кошкой подруги, совсем рядом с ней, она не представляла. Что в таких случаях делать она тоже не знала. Более того, она не знала, что ей делать сейчас. Как жить, когда его нет рядом. «А как это вообще – его нет рядом? Разве такое может быть? Нет, не может! Это неправда, надо вернуться к родителям и спросить, почему они плачут. Может, умерла ещё чья-то кошка, а Файгена просто в очередной раз повезли к ветеринару, просто сделали это пораньше, чтобы успеть вернуть его к её пробуждению, но она проснулась раньше?»

Трейси уже знала, что это всё только оправдания в её голове. Она знала правду и не знала, как с этим дальше жить. Голос из сна сказал ей, что они всю жизнь будут вместе, но он солгал – его нет рядом, она одна и теперь всегда будет одна. «Как это можно вынести…»

Всё это промчалось в голове девочки одной бешеной мыслью, пока она бежала к пляжу. Море успокоит её, как успокаивало в любой момент. Может, Файген сидит у моря? Нет, глупенькая, ты же знаешь, что не сидит. Или всё-таки сидит? Она бежала и ей казалось, что она сквозь назойливые капли дождя видит его огромную фигуру, вот он сидит и смотрит в море, а вот он повернул морду в её сторону, но не побежал навстречу, а встал и своей тяжёлой походкой пошёл в волны. Трейси побежала быстрее, задыхаясь и зовя: «Файген, Файген!». Она была вся мокрая от дождя, грязная от песка, в котором застревали её ноги. Она где-то уже потеряла один тапок, но какая ей была разница, ей нужно было догнать его, обнять и вернуть домой.

Как же это работает одновременно – и знание, что его больше нет, и странная неосознанная надежда, что он где-то есть?

Когда родители добежали до пляжа, Трейси стояла по пояс в воде и продолжала судорожно кричать вдаль: «Файген, вернись!»