Я — гейша

Глава 1

Моя история началась восемнадцать лет назад в крошечной, затерянной в башкирских горах деревушке. Пятнадцать дворов, два раза в день электричка, ни телефонов, ни магазинов, ни интернета, ни дорог. Мы были словно затерянными во времени и пространстве, хотя я знаю, что таких потерянных и отколовшихся от цивилизации поселений даже сейчас – вся Россия.

Я смутно помню своё раннее детство, но в памяти сохранились отчётливые блики: вот я совсем маленькая, беру крошечной ручкой ещё тёплое куриное яйцо, которое я нашла в колючем и сухом сене в курятнике, и складываю его к таким же округленьким коричневым братьям, уютно уложенным в моей пластиковой корзине. Мама в платке, серой заношенной кофте и растянутых, висящих бесформенным мешком на ней трениках стоит у электроплитки и жарит яичницу в огромной чугунной сковородке, а потом ставит её, ещё сердито скворчащую, прямо в центр простого деревянного струганного стола. Мои старшие братья Рафаэль и Камиль первыми зачерпывают прямо из сковороды ложками ярко-оранжевый летний желток, а мы с сестрёнкой Венерой ждём, когда они выедят из центра самое вкусное, чтобы начать выскребать каждая со своего края белый прилипший ко дну хрустящий белок. Я откусываю кусок чёрствого серого хлеба, который моя мама Катыча печёт сразу на неделю, и запиваю ещё хранящим тепло коровы молоком. В моей жестяной кружке плавает чёрная жирная муха: я выковыриваю её пальцем и бросаю на усеянный землёй и мусором деревянный пол.

В маленькое подслеповатое окно начинает пробиваться знойное июльское утро. Рафаэль и Камиль – двое мужчин в нашей семье, Рафаэлю – четырнадцать лет, а Камилю – шестнадцать. Я не помню своего отца Гейзуллу. Но я знаю, что он много пил, и однажды к нам в избу принесли его окоченевшее и пролежавшее в соседнем болоте целое сутки тело: соседи громко сочувствовали, но никто не удивился такому концу. И вся тяжёлая мужская работа окончательно легла на плечи моих ещё маленьких тогда братьев.

Мой следующий фотоснимок памяти: я иду босиком по утоптанному двору, усеянному мелкими горошинками козьих катышков, захожу в сарай и присаживаюсь на корточки рядом с низко висящим выменем нашей козы Гальки. Ставлю под него жестяное ведёрко и начинаю крепко сжимать длинные розовые соски, вытягивая их к низу, пока теплая белая струйка не начинает жёстко стучать о металлическое дно. Мои маленькие ручки с силой выжимают всё сладкое молоко из набухшего вымени, ведёрко наполняется наполовину, и тут Галька неосторожно переступает копытцами, и весь удой выплёскивается на пол, смешиваясь с чёрной грязью, мочой и навозом. Вся в слезах я бегу домой, где Катыча с громким криком отчаяния «ууу, блядь, курва, убью!» бьет меня прямо по виску пустым ведёрком, от чего кровь и остатки галькиного молока, смешиваясь на моём лице, просачиваются через прижатые к коже пальцы и текут кораллово-белой струйкой по моей майке…

Даже сейчас чуть выше моего правого уха я могу нащупать этот тонкий шрам – впадинку из моего детства…

Горное солнце обжигает мою ставшую карей, как лесной орешек, кожу. В чаше нашей долины царит только бесконечный звон мошкары, комаров, кузнечиков и низкий гул слепней и оводов, пока мы идем с Венерой через высокую траву на наш дальний луг. Пора сенокоса: Рафаэль и Камиль должны успеть скосить всю жирную траву, высушить и сметать её в стога. Каждое утро они уходят в пять утра, а к полудню мы с сестрой относим им обед. Мы находим их в тени у кромки леса, где они курят свои папиросы, и я специально пристраиваюсь в ногах Рафаэля, чтобы закутаться в вуаль его едкого горького дыма, надёжно защищающего меня от комаров и мошек. Братья молча едят принесённый нами обед, пока мы ползаем тут же в царстве травы, клопов и душицы, собирая лесную землянику. Мы встаём на колени, чтобы разглядеть прячущиеся от нас ягоды, и жёсткие стебли колют наши ноги через спортивные штанишки.

– Венерка, айда, – съев свой обед, отрывисто командует Камиль, и моя сестра послушно идёт за ним вглубь маленькой рощицы, переливающейся мелкими серебряными монетками-листьями.

Я смотрю им вслед, как слышу ласковый окрик Рафаэля:

– Мадина, глядь, что дам! – я подбегаю к нему, и он протягивает мне на своей почерневшей и шершавой ладони горсть алой ароматной земляники, которую я начинаю есть, как маленький доверчивый оленёнок, подбирая каждую ягодку губами прямо из его пахнущей табаком и сладостью руки.

После обеда Венера идёт сумрачная и молчаливая, а мне обидно, что она не хочет рассказывать мне свои секреты. Я плетусь за ней, перебирая своими тонкими, в порезах от травы, ножками, пока мы не доходим до переката. Здесь река окончательно мелеет и гонит свои прозрачные ледяные воды через обкатанные миллионами лет камешки-голыши. Венера всё так же, не проронив ни слова, снимает с себя всю одежду и ложится прямо на дно, и вода с громким плеском бьётся о её худенькие мальчишеские бёдра, даже не доходя до ямки пупка. Мягкие струи обтекают её тонкое смуглое тело, смешиваясь с её волосами, она закрывает глаза, и мне начинает казаться, что она утонула, и река принесла и оставила её детский русалочий труп на мелководье. Я начинаю громко плакать и кричать «Венера!», пытаясь растормошить её, пока она, словно очнувшись от зачарованного полуденного сна, не смотрит на меня не узнающими ничего глазами, а потом садится, и её чёрные длинные волосы облепляют змеями просвечивающие венами рёбра.

Вечер гонит с гор облака, Катыча спит пьяным сном у себя за печкой, громко охает во сне и бормочет что-то невнятное, когда мы с Рафаэлем идём искать нашего коня Тумана. Мы пробираемся сквозь молочные хлопья по влажной от росы дороге на звон его колокольчика, и я беру брата за руку, чтобы не потеряться в ночной мгле. Дыхание огромного животного где-то рядом, мы подходим к нему, Рафаэль нагибается, чтобы снять с его ног путы, надевает на морду уздечку, продевая её через фиолетовые дёсны, и, подняв меня как лёгкий прутик с земли, перекидывает через широкую мягкую спину коня, а сам ловко запрыгивает следом. Мы тихо бредём вдоль реки: я крепко держусь за жёсткую гриву, между ног у меня перекатывается выпирающий хребет лошади, а спиной я крепко прижимаюсь к твёрдому напряжённому животу Рафаэля.

Мы заводим Тумана в хлев, и пока мой брат поит его и насыпает сена, я пробираюсь по приставленной на второй этаж лестнице, чтобы проверить, там ли Венера и Камиль? В слепой, дышащей зверобоем и мятой темноте, я не могу ничего разглядеть, мне лишь мерещится тихий шёпот сквозняков и ветра.

– Айда, спускайся, – слышу я сзади тихий окрик Рафаэля и нехотя следую за ним в дом.

В нашей деревне нет школы, да и саму деревню вы вряд ли отыщете на мировых картах: тихое умирающее пятнышко лишайника на растрескавшейся шершавой коре времени… Я иду в первый класс в соседнее большое село с восьми лет. Мы ходим с Венерой каждое утро через лес по берегу нашей струящейся между гор реки по пять километров в одну сторону, но часто пропускаем занятия. Мне очень нравится учиться: я сразу же начинаю читать, и набираю как можно больше книг про запас из библиотеки, чтобы было чем заняться в недели вынужденных прогулов.

Осень покрывает сусальным золотом горы, вставляя здесь и там камешки малахита, рубинов и оникса, а в деревне идёт суматошная подготовка к зиме, чтобы успеть всё законопатить, замуровать на долгие-долгие месяцы, когда снег и лёд скуют весь наш маленький мир и окончательно отрежут нас от остальной планеты. Я перебегаю в своих резиновых сапогах от хлева в сарай, на огород, в дровяник и обратно. Венере незаметно исполняется одиннадцать, впрочем, дни рождения у нас в семье отмечать не принято: мать просто вечером выпивает водки больше, чем обычно, и Камиль с Рафаэлем тоже к ней присоединяются. Пьяные и раскрасневшиеся они сидят за столом, пока за окном кружится ранний октябрьский снег, а потом Камиль надолго уходит в баню, и Венера тоже на это время куда-то исчезает из избы.

Так из дней складываются недели, из неделей – месяцы в нашем зачарованном королевстве, моя семья существует на окраине мира, про нас поговаривают «разное», но я этого всего не замечаю за своими книжками и постоянной изнурительной работой. Я не замечаю, как Венера вдруг резко вытягивается буквально за два летних месяца, не замечаю, как теперь между братьями идёт скрытое соперничество, и не замечаю, чем занимается Рафаэль, когда я теперь каждый вечер хожу забирать Тумана с пастбища одна. Наш огромный конь, осторожно переступая через кочки, тихо несёт меня на своей широкой спине вдоль вечной горной реки, а вокруг нас молча, как стражи, обступают одетые в изумрудные ливреи горы. А я представляю себе, что я – заколдованная принцесса из сказки, которую спасает прекрасный волшебный принц.

Но принц не пришёл за мной. В двенадцать лет Венера умерла от странного кровотечения, очень быстро, за один день, и мне так и не объяснили, от какого. Камиль практически за несколько дней собрался и ушёл в армию, как будто их с Венерой вычеркнули одним движением пера из наших жизней, а я словно застыла на месте, запертая в одном доме вместе с ушедшей в запой после смерти дочери Катычой. Я практически забросила школу, потому что десятилетней девочке приходилось вести всё тяжёлое и неповоротливое деревенское хозяйство, а Рафаэль появлялся в доме не каждый день.

Я помню нашу последнюю с ним встречу. Мать как обычно спала беспробудным сном, а мой шестнадцатилетний брат позвал меня в свою комнату за перегородкой:

– Мадина, глядь, что дам! – и я послушной курочкой прибежала на его зов. В раскрытой ладони он держал ягоды клубники, Бог весть откуда найденные им в ноябре. И я, как послушный телёнок, нагнулась, чтобы прямо губами взять их из его жёсткой уже мужской руки.

Я ела ягода за ягодой, растягивая удовольствие, из его дрожащих пальцев, как вдруг он, резко оттолкнув меня, закричал:

– Пошла на хрен отсюда! – и я, как вспугнутая птица, убежала прочь…

На следующий день Катыча не проснулась. Я помню как в больном бреду забитую до отказа людьми избу, торопливые похороны наспех, осиротевшие сени, в которых, после того как схлынула толпа, остались только незнакомый мужчина и мой брат.

– Вы позволите? – больше машинально, чем спрашивая у кого бы то ни было разрешения, кивнул мужчина, и, присев передо мной на колени, внимательно осмотрел моё лицо, крепко зажав его своими мягкими длинными ладонями, от которых пахло чем-то лимонно-незнакомым. – Поразительно, – пробормотал он сам себе и, снова кивнув безмолвно стоявшему рядом Рафаэлю, спросил: – Где можно её осмотреть? – и взяв меня крепко за руку, завёл в жарко натопленный дом.

– Где здесь самый яркий свет? – спросил он моего брата, озираясь по сторонам, и, заметив горящую лампочку над нашим кухонным деревянным столом, смело двинулся к нему. – Вы позволите? – снова не обращаясь ни к кому конкретно, он просто взял и смахнул остатки всей еды и посуды, которые посыпались на грязный истоптанный десятками сапог пол.

Легко, как детский манекен, мужчина подхватил меня подмышки и поставил прямо с ногами на столешницу, отчего его пытливое лицо оказалось как раз на уровне пояска на моих штанишках.

– Всё хорошо, деточка, – не обращая никакого внимания на мою реакцию, словно я была безжизненная кукла, он мягко но твёрдо ощупал меня своими деловитыми пальцами. – Просто прекрасно, – кивнул он в сторону брата.

Всё так же абсолютно безучастно он продавил каждую косточку моего тела, попросил повернуться, чтобы рассмотреть внимательно спину, ягодицы, прощупать затылок.

– Мне нужно покрывало, – кинул он деловито через плечо молчаливо наблюдавшему за всем происходящим Рафаэлю, и когда тот принёс ему грязное, пахнущее рвотой и смертью покрывало с холодной постели матери, расстелил его, слегка поморщившись, прямо на столе. – Ложись, девочка. Оставьте нас, – уже Рафаэлю, и я, завороженно уставившись в яркий шарик засиженной мухами лампочки, только услышала звук открывающейся и закрывающейся двери в сенях. Я увидела, как он натягивает на руки резиновые перчатки. – Не бойся, деточка, это совсем не больно, – продолжал бормотать незнакомец, и я почувствовала его резиновые твёрдые пальцы, снова ощупывающие каждую мою складочку. – Последний штрих, открой, пожалуйста, ротик, – попросил меня мужчина и посветил туда оказавшимся у него в руках фонариком. – Как тебя зовут, девочка? – спросил он уже обращаясь ко мне.

– Мадина, – вяло промямлила я, одурманенная горем и происходящим осмотром.

– А меня зовут Иван Иванович. Я доктор, – представился наконец-то мужчина. – Ты была когда-нибудь в Москве, Мадина? – с улыбкой спросил он меня.

– Нет, я нигде не была, кроме своей деревни и Архангельского, – испуганно пролепетала я в ответ.

– А теперь ты увидишь весь мир, если будешь послушной девочкой, договорились? – не дожидаясь моего согласия сказал мне Иван Иванович, и уже обратился к вернувшемуся в дом Рафаэлю: – Я её забираю. Через сколько там у вас, вы говорите, электричка? Только сначала переоденься вот в это, – протянул он мне большой пластиковый пакет, в котором оказались трусики и маечка с бантиком, детские джинсы, яркая кофточка, новенькие кожаные ботинки, розовая куртка с натуральным мехом и вязаная шапочка с шарфом из мягкой пушистой шерсти.

– Рафаэль, не отдавай меня! – заплакала я, когда мы уже выходили с Иван Ивановичем из калитки, но мой старший брат не глядя мне в глаза закрыл её за нами, а мы с моим новым спутником дошли до электрички, проехали две остановки и пересели на автомобиль, который всю дорогу до Москвы вёл огромный неразговорчивый мужчина.

Так закончилось детство зачарованной Мадины на окраине мира, и началась история Аюм Сююмбике.