Присвоение

Главы 1-4

ПРИСВОЕНИЕ

цикл рассказов о мире,

в котором женщины перестали рожать детей

Жанна Шульман

ПРЕДИСЛОВИЕ

Идея этой книги родилась не из фантастики, а из работы психолога. Сидя напротив пар на консультациях, я отметила одну и ту же, почти незаметную для самих участников закономерность: очень многое в том, как супруги делят обязанности, как строят ожидания друг от друга, как переживают появление ребёнка, — держится не на осознанном решении, а на молчаливом допущении, унаследованном настолько давно, что оно давно перестало казаться допущением и стало восприниматься как «негласное правило». Кто встаёт ночью к ребёнку. Кто берёт отпуск. Кто «должен» хотеть ребёнка сильнее. Чьё слово весомее в вопросах быта, а чьё — в вопросах денег.

Мне стало интересно: что из этого держится на реальном биологически обусловленном факте: на теле, беременности, кормлении, — а что просто выглядит так, хотя на самом деле является чистой культурной привычкой, давно пережившей причину своего появления. Прямо ответить на этот вопрос невозможно — слишком многое сплетено, и это не разделить на составляющие в реальной жизни. Поэтому я решила сделать предположение иначе: через мысленный эксперимент, убрав из уравнения беременность — саму физическую основу материнства, — и посмотреть, что произойдёт с ролями, ожиданиями и отношениями, когда единственная материальная причина, на которой они держались, вдруг исчезает.

Эта книга — не прогноз будущего. Это скорее увеличительное стекло, направленное не на технологию, а на нас самих: если убрать биологию, что из привычных ролей окажется действительно нужным, а что — просто инерцией, которая продолжает воспроизводиться, потому что никто не удосужился спросить, зачем она вообще здесь.

О НАЗВАНИИ

Слово «присвоение» пришло раньше, чем сложилась книга, и долго вызывало у меня сопротивление. Оно звучит холодно, почти оскорбительно. В нём слышится канцелярия — присвоить разряд, присвоить номер, присвоить категорию. Так не говорят про детей.

Я несколько раз пыталась заменить его на что-нибудь потеплее и каждый раз возвращалась обратно — потому что именно эта холодность и оказалась точной.

Во-первых, в языке книги это официальный термин, и он должен быть неуютным. Государство, распределяющее детей по квотам, не станет называть процедуру «обретением» или «встречей». Оно назовёт её так, как называют любую административную операцию. Герои живут внутри этого слова, привыкли к нему, произносят, не морщась — и в этой привычке, по-моему, больше правды о мире, чем в любом описании порталов.

Во-вторых — и это главное — у слова есть второй смысл, которого я сначала не заметила, а заметив, оставила название окончательно.

Присвоить — значит сделать своим то, что своим не было.

Ровно этим все герои книги и заняты. Няня из «Дома ожидания» присваивает себе ребёнка, которого обязана отдать через три недели. Бабушка из «Бабушкиного вопроса» пытается присвоить внука через выдуманное сходство и в итоге находит другой способ — через переданный рецепт. Трое детей из «Многодетного дома» тридцать лет присваивают друг друга, начав с одной общей даты в документах. Женщина из «Наследства» обнаруживает, что тридцать лет заботы и есть тот механизм, которым мать когда-то присвоила её, а теперь она возвращает то же самое обратно.

Кровное родство даётся даром. Всё остальное приходится присваивать — руками, годами, ежедневной работой, которую никто не считает и не оплачивает.

И третий, последний смысл — тот, ради которого написана финальная глава.

Присвоить можно не только человека. Можно присвоить собственное решение — сделать по-настоящему своим то, что тебе досталось от эпохи, от матери, от общественного давления. Бабушка из первой главы этого не сумела: она не жалела о самом выборе, она жалела, что выбор был не совсем её. Её внучке через сорок лет достался тот же вопрос, и три недели она потратила ровно на то, чтобы решение оказалось собственным, а не назло кому-нибудь и не из страха перед кем-нибудь.

Это, как мне кажется, и есть самая трудная форма присвоения из всех описанных.

ДВА КОНТУРА

В сборнике мы идём по двум связанным, но разным контурам.

Первый — внутрисемейный. Здесь интересно то, что происходит между супругами и между родителями и детьми, когда исчезает единственная физиологическая асимметрия, на которой веками держалось разделение ролей. Кто хочет ребёнка сильнее — и что происходит, когда это желание распределено неравномерно, но оба партнёра боятся сказать об этом вслух. Как формируется привязанность, если больше нет девяти месяцев общего тела, — что вообще делает человека родителем, если не кровное родство и не роды. Что происходит с ревностью и иерархией между детьми, если сравнение больше нельзя списать на «старшего значит первого» — потому что все дети в этом мире одинаково не связаны кровью с родителями и друг с другом. Как переживает старшее поколение утрату уникального, только женского телесного опыта — и что делать с тоской по тому, чего объективно больше нет, но что субъективно ощущается как потеря. Что происходит с семейными тайнами, если само происхождение ребёнка становится административным фактом, который можно скрыть, исказить, обойти через нелегальные каналы.

Второй — общественный. Здесь мы смотрим на то, как реагирует социум на исчезновение биологического основания гендерных ролей, — и видим, что реакция редко бывает единой. Внутри самого феминизма возникает раскол: одни видят в новом устройстве мира окончательное освобождение от многовекового биологического диктата, другие — новую форму экспроприации уникального женского опыта. Мы смотрим, как идеология переживает свою материальную причину — как культурные ожидания продолжают действовать по инерции даже тогда, когда объяснявший их факт давно исчез, и как это цепляется за формально нейтральные, справедливые на бумаге институты. Мы видим, как старые формы неравенства — классовые, физические, культурные — просто переезжают на новое место, в критерии комиссий, вместо того чтобы исчезнуть вместе с прежней системой. И, наконец, мы смотрим, как меняется сама политика: спор о телесной автономии не исчезает вместе с беременностью, а просто меняет декорации, перемещаясь в область права на отказ, права на возврат, регулирования доступа к порталам как нового инструмента демографической политики.

О ТОМ, ЧЕГО В КНИГЕ НЕТ

Здесь нет злодеев. Ни одного — я убедилась специально.

Комиссия, отказывающая паре из-за инвалидности, действует по методичке, написанной людьми, искренне озабоченными безопасностью детей. Семь семей, отказавшихся от ребёнка с тугоухостью, приняли семь честных решений, каждое из которых имело основания. Инспектор, запустившая процедуру против измученной матери, выполняла регламент, который сама же потом пыталась изменить. Женщина, кинувшая в родительский чат псевдонаучную статью, просто испугалась за сына и обрадовалась, что кто-то назвал её страх вслух.

Это сделано намеренно. Мне кажется, что в реальной жизни вред чаще всего производится именно так — сложением множества разумных частных решений в результат, которого не выбирал никто. Со злодеем было бы проще: его можно уволить. С устройством сложнее — его приходится переписывать по одному пункту за десятилетие, и почти никогда не видно, сработало ли.

Каждый рассказ в этой книге стоит отдельно и может быть прочитан сам по себе. Но все они происходят в одном и том же мире — устройство которого, если захочется понять его целиком, лучше всего проясняет история о дне, когда всё началось, и о том, как хаос первых лет превратился в систему, знакомую героям остальных историй.

Ни один рассказ здесь не пытается сказать, что новый мир справедливее или хуже старого. Мне было интереснее другое: показать, что справедливость — не то, что приходит автоматически вместе с новой технологией, убирающей старое неравенство. Она требует того же самого, что требовала и до всякого портала, — постоянного, неудобного, честного разговора между людьми о том, чего каждый из них хочет на самом деле, а не о том, что придумала культура задолго до их рождения.

Глава 1. СВИДЕТЕЛЬНИЦА

Майя пришла к бабушке за два дня до собственного собеседования в Комиссии — не за советом, если честно, скорее за тем неосязаемым чувством опоры, какое ищут у людей, повидавших больше, чем ты сама. Людмиле Аркадьевне было восемьдесят три, и она была, насколько знала Майя, последней в семье, кто родился ещё до порталов, — не по рассказам, а собственным телом.

Волнуешься, сказала Людмила Аркадьевна не вопросом, а утверждением, разливая чай.

Волнуюсь. Хочу спросить тебя про самое начало. Не про то, как оно всё устроено сейчас, это я знаю. А как оно вообще появилось. В школе нам всегда рассказывали как-то куце изобрели, распространили, и всё.

Ну, это долгий разговор, сказала бабушка, но у тебя, кажется, есть время.

Мне было двадцать пять, начала Людмила Аркадьевна, когда учредили институт Хорион, слышала это название?

Смутно. Что-то из учебника.

Швейцарский институт репродуктивной биоинженерии, в Женеве. Их разработкой руководила доктор Мириам Ковач, тогда о ней ещё никто толком не знал, кроме узкого научного круга. Занимались они, если совсем просто, не порталами вообще, а искусственной маткой. Понимаешь, не заменить рождение целиком, а помочь недоношенным детям, снизить материнскую смертность, дать шанс тем, у кого не получалось выносить самим. Работа тянулась много лет, деньги были в основном частные, инвесторы нервничали, потому что результата не было.

И как получился портал вместо матки?

Никто до конца не знает, если честно, сказала бабушка, отпивая чай. Я читала потом, спустя годы, разные версии, научно-популярные книги, интервью самой Ковач, и даже она в конце жизни признавала, что ученые не могут воспроизвести именно теоретическое объяснение, только описать сам процесс. Была экспериментальная установка, называлась Хорион-7, где пытались стабилизировать среду для роста эмбриона каким-то полевым методом, что-то про иммунную совместимость, я в этом не специалист. И на одном из прогонов вместо того, чтобы вырастить эмбрион, установка выдала, как это описывали очевидцы, а не научная статья, разрыв, из которого сформировался полностью доношенный младенец. Без девяти месяцев. Без эмбриона внутри вообще, насколько они потом смогли восстановить хронологию.

Майя нахмурилась.

То есть они хотели вырастить ребёнка в пробирке, а вместо этого что, физика какая-то другая сработала?

Вот именно этого никто и не смог до конца объяснить. Есть версия, что они случайно нащупали что-то за пределами обычной физики, какой-то механизм, который сами не понимали и не понимают, а просто научились его запускать и контролировать. Хорион это, кстати, никогда особо не афишировал, засекретили саму суть процесса, патентовали не открытие, а только контроль над установками, чтобы никто не мог повторить без их лицензии. Это уже потом стало важно, почему технология распространялась так медленно и так неравномерно.

А когда объявили официально? спросила Майя.

Через полтора года после Хорион-7, сначала никто не поверил, если честно. Была куча статей, что это рекламный трюк, что не может настоящий научный прорыв выглядеть так, будто из воздуха достали ребёнка. Церкви, кстати, тоже сразу включились, одни говорили, что это дьявольщина, другие, что бог просто дал человеку новый инструмент. Но когда Хорион показал контролируемую демонстрацию, при независимых наблюдателях, всё это быстро смолкло, потому что отрицать очевидное было уже нельзя.

И сразу начали строить порталы повсюду?

Людмила Аркадьевна невесело усмехнулась.

Повсюду, далеко не сразу. Тут начинается не самая красивая часть истории. Оказалось, что для стабилизации портала в промышленных масштабах нужен редкий материал, тессерий, минерал, который добывали почти исключительно в нескольких бедных регионах Африки и Латинской Америки. И вот смотри, как это работало: богатые страны, у кого были деньги на лицензию Хориона и на постройку самих установок, скупали тессерий за бесценок через посреднические корпорации, а порталы строили только у себя. Регионы, где этот минерал добывали, сами не получали ничего. Ни порталов, ни справедливой цены за материал. Только шахты, тяжёлый труд, разрушенная экология.

То есть их эксплуатировали ради технологии, которой они сами не могли пользоваться?

Именно. Лет пятнадцать это продолжалось практически без изменений. Была огромная международная кампания, журналисты, активисты, ООН собирала комиссии. В итоге дожали Всемирное соглашение о равном доступе, оно обязывало передавать технологию и строить порталы во всех регионах, включая те, что добывали тессерий. Но, бабушка развела руками, на бумаге одно, а по факту совсем другое. Даже сейчас, спустя десятилетия, плотность порталов и качество домов ожидания в бедных регионах сильно уступают богатым странам. Формальное равенство есть, а настоящее нет.

А у нас в стране когда появились? спросила Майя.

Через десять лет после Женевы, примерно. Мне было тридцать пять. И вот тут личная часть истории, раз уж ты спрашиваешь. Твоя бабушка, то есть я, она усмехнулась своей формулировке, родила твою маму ещё старым способом, году в двадцать восемь. А второго, дядю твоего Пашу, уже через портал, когда мне было тридцать семь, вскоре после того, как их у нас разрешили.

А почему выбрала портал во второй раз? Ты же уже знала, каково это, по-старому?

Людмила Аркадьевна помолчала, глядя в чашку.

Знала. И, если честно, не всё в этом решении было простым. Врачи тогда уже вовсю говорили, что естественная беременность, риск, который больше не нужно нести, раз есть безопасная альтернатива: смертность при родах, осложнения, всё то, что раньше просто считалось платой за материнство, вдруг стало выглядеть как что-то почти безответственное, если можно этого избежать. Страховые компании начали поднимать взносы тем, кто рожал по-старому. Работодатели морщились, когда узнавали, что сотрудница беременна естественным путём, не потому что закон запрещал, а потому что это стало непредсказуемым, редким исключением, а редкие исключения всегда пугают начальство больше, чем привычная норма.

А феминистки что говорили? Я читала, что там был раскол.

Был, и серьёзный. Часть женского движения, я сама тогда во многом их разделяла взгляды, говорила: наконец-то, вот оно, освобождение от биологии, от той самой тирании тела, о которой ещё в семидесятых годах писала Файерстоун, слышала про неё?

Немного, по программе.

Вот она за полвека до порталов уже предсказывала: пока размножение привязано к женскому телу, равенства не будет никогда, потому что это тело всегда можно использовать как повод для контроля. И часть женщин восприняла портал именно так, как долгожданное освобождение. А другая часть, как раз наоборот, как отъём. Говорили: у нас отбирают единственное, что веками принадлежало только нам, единственный вид опыта, единственный источник особого авторитета. И, знаешь, обе стороны были по-своему правы. Я до сих пор, если честно, не могу сказать однозначно, на чьей я стороне была тогда до конца.

А правда, что естественную беременность вообще не запрещали, просто она сама исчезла? спросила Майя.

Правда. Никто и никогда не издавал закон беременеть по-старому нельзя. Формально это разрешено до сих пор, в любой стране. Но представь: если тебе почти без всяких рисков дают ребёнка через год ожидания, а по-старому ты рискуешь здоровьем, репутацией на работе, страховкой, многие ли выберут риск просто из принципа? Ещё и контрацепцию к тому моменту сделали практически бесплатной и повсеместной, каждой девочке к шестнадцати годам предлагали обратимую стерилизацию как рутинную медицинскую процедуру, вроде прививки, на всякий случай, чтобы не думать об этом до тех пор, пока сама не решишь. Так что и та самая хаотичная, непредсказуемая возможность забеременеть, она никуда не делась юридически, но практически перестала происходить, потому что закрылась сама собой, без единого запрета. Просто одно поколение за другим выбирало не рисковать, и лет через тридцать естественная беременность превратилась в редкость, а ещё через двадцать почти в маргинальную практику, которую сохраняют разве что некоторые религиозные общины, куда смотрят примерно так же, как в твоё время смотрят на людей, отказывающихся от прививок.

То есть женщины сами это право сдали?

По большей части да, сами. Но, Людмила Аркадьевна подняла палец, не в вакууме сдали. Экономика подталкивала, страховка подталкивала, работодатели подталкивали, часть собственного же движения подталкивала идейно. Это трудно назвать чистым свободным выбором, и трудно назвать чистым принуждением. Правда где-то посередине, как обычно и бывает.

А сироты? спросила Майя. Мне вот всегда казалось странным, раз каждый ребёнок при рождении вообще ничей, то само слово сирота должно было исчезнуть.

И да, и нет, сказала бабушка. В одном смысле исчезло полностью то, что раньше называли позором: незаконнорождённые, брошенные из-за стыда, дети незамужних матерей. Этого больше нет вообще, потому что происхождение больше не несёт никакого клейма, все дети одинаково начинают путь из дома ожидания. И это по-настоящему хорошо, без всяких оговорок.

Но, она сделала паузу, сироты в старом смысле, те, кто теряет уже назначенных родителей, никуда не делись. Разводы случаются, болезни случаются, несчастные случаи случаются, родители по-прежнему иногда оказываются негодными, и детей забирают органы опеки. Это уменьшилось, потому что случайные беременности и материнская смертность при родах ушла почти в ноль, но не исчезло совсем.

А главное, появилась совершенно новая категория, о которой в твоих учебниках, подозреваю, пишут скупо, потому что это неприятная правда. Если в регионе порталов формируется больше детей, чем местное население способно или готово через Комиссию присвоить, дети просто остаются в домах ожидания дольше положенного, иногда на годы, иногда навсегда. И это, как ты, наверное, уже догадываешься, сильнее всего бьёт по тем же бедным регионам, которые изначально пострадали от неравного доступа к самой технологии.

То есть в бедных странах сирот, наоборот, стало больше?

В абсолютных числах, боюсь, что да, сказала Людмила Аркадьевна тихо. Это не то, чем принято гордиться в официальных отчётах, но это правда. И вокруг этого, кстати, вырос целый теневой рынок, детей из переполненных домов ожидания в бедных регионах нелегально переприсваивают в богатые страны, в обход очереди, за деньги. Слышала, наверное, что-то похожее уже краем уха?

Майя кивнула, вспомнив разговор с подругой про знакомую семью.

А как решили вопрос с наследственными болезнями? спросила она. Я слышала, что раньше это было огромной проблемой.

О, вот это, пожалуй, была самая честная, самая бесспорная победа науки, сказала бабушка, впервые за разговор улыбнувшись без всякой горечи. С самого начала генетический материал, из которого формируется ребёнок в портале, проходит отбор, это было одним из главных аргументов Хориона ещё на первой презентации, даже раньше, чем начали говорить про безопасность родов. Наследственные болезни, которые раньше передавались из поколения в поколение неизбежно, многие из них просто перестали появляться. Целые генетические заболевания, которые твоя прабабушка застала как страшную, обычную часть жизни, для тебя просто строчка в учебнике истории медицины.

Звучит однозначно хорошо.

Звучит, согласилась бабушка. Но тут началась своя борьба, о которой тоже не любят особо рассказывать. Потому что сразу встал вопрос, а кто решает, что считать болезнью, которую нужно устранить? Движение людей с инвалидностью тогда очень громко и, на мой взгляд, справедливо, восстало против того, что Хорион и государственные комиссии в первые годы отсеивали не только смертельные, мучительные состояния, но и вещи вроде глухоты, некоторых форм аутизма, то есть, по сути, просто человеческое разнообразие, которое не про страдание, а про инаковость. Была долгая, жёсткая борьба, много судов, много публичных скандалов, пока не выработали более взвешенный регламент: устранять то, что напрямую ведёт к тяжёлым страданиям или смерти, но не трогать то, что просто отличается от статистической нормы. Хотя, она пожала плечами, где именно проходит эта граница, до сих пор спорят, и я подозреваю, будут спорить ещё долго.

А ты говорила, что есть ещё что-то про разнообразие, помимо болезней?

Людмила Аркадьевна кивнула, будто ждала этого вопроса.

Есть более тонкая вещь, о которой узнали не сразу. Тот самый генетический материал, из которого портал формирует детей, он ведь берётся не из воздуха в буквальном смысле, а обрабатывается на основе огромных баз данных, накопленных к моменту изобретения. А кто на тот момент был больше всего оцифрован, чьи геномы больше всего изучены и занесены в базы? Богатые страны, конечно, и определённые этнические группы больше, чем другие. Просто потому, что там было больше денег на медицинские исследования до того, как всё это началось. И это, представь, до сих пор аукается, небольшим, но заметным перекосом, своего рода скрытой однородностью в том, что производят порталы, особенно в первые десятилетия. Сейчас над этим целенаправленно работают, стараются расширять и выравнивать базы, но полностью не исправлено до сих пор. Ещё одна вещь, знаешь ли, которая формально решена, а на деле нет.

Майя долго молчала, глядя в остывающий чай.

Слушай, сказала она наконец, а ты вообще ни разу не пожалела? Что тогда, второго, через портал?

Людмила Аркадьевна улыбнулась, не грустно, скорее с той спокойной, немного ироничной теплотой, с которой смотрят назад люди, прожившие достаточно, чтобы не держаться за прошлое слишком крепко.

Знаешь, если честно, иногда жалею не о самом решении, а о том, что решение это было настолько не только моим. Столько всего давило со всех сторон, и страховка, и работа, и подруги, и движение, в которое я тогда верила. Хотелось бы знать, каким было бы моё чистое, ничем не подпёртое желание, без всего этого шума вокруг. Но такого мне уже никогда не узнать, и, боюсь, ни одной женщине из тех, кто рожал после меня, тоже.

Майя взяла бабушкину руку, сухую, тёплую, с той самой мягкостью кожи, какая бывает у людей, проживших долгую, полную жизнь.

А я вот через два дня буду сидеть перед комиссией и, наверное, тоже не до конца пойму, где моё желание, а где то, что вложили в меня заранее.

Скорее всего, согласилась бабушка просто, без утешительной лжи. Так почти всегда бывает. Важно не то, чтобы разложить это до конца на чистое и наносное, такое, кажется, никому не под силу, ни при каком устройстве мира. Важно, хоть иногда спрашивать себя об этом вслух, а не молчать, как я тогда молчала.

Она поставила чайник на плиту ещё раз.

Расскажу тебе, кстати, как непросто было получить разрешение на второго, очередь, комиссия, всё как у тебя сейчас будет, только куда грубее и несправедливее нашей нынешней. Разговор долгий, чайник как раз успеет.

Глава 2. ЕСТЕСТВЕННЫЙ ОТБОР

Первый раз Дарья заметила это за полгода до подачи заявки, не событие, а именно отсутствие события, тонкую деталь, которая тогда показалась незначительной. Они с Глебом гуляли по парку, и мимо прошла пара с коляской; Глеб посмотрел им вслед, не мельком, а долгим, каким-то тоскующим взглядом, задержавшимся на секунду дольше, чем требовалось для простого любопытства. Дарья тогда ничего не сказала. Просто отметила про себя, как отмечают деталь, которая позже пригодится.

Дальше таких деталей накопилось много. Глеб, листая ленту, задерживался на постах друзей про присвоение. Глеб однажды, гладя соседского кота, сказал вслух, ни к кому не обращаясь: хорошо, наверное, когда дома кто-то маленький есть. Глеб, увидев в переходе метро рекламный плакат дома ожидания, младенец в белом одеяльце, надпись ваша семья ждёт вас, замедлил шаг, хотя вообще-то они спешили на поезд.

Сама Дарья таких деталей в себе не находила. Не потому что была против, просто ребёнок как идея существовал для неё где-то в области когда-нибудь, наверное, надо будет, рядом с ремонтом на кухне и накоплениями на новую машину, а не в области жгучего, тоскующего желания, с которым, судя по всему, жил всё это время Глеб.

Разговор случился в апреле, на кухне, за ужином, случайно, Дарья спросила, не хочет ли он добавки, а он вдруг, без всякого перехода, сказал:

Дашь, а давай подадим заявку.

Она замерла с половником в руке.