Вельяминовы. Начало пути. Том третий

ВЕЛЬЯМИНОВЫ – НАЧАЛО ПУТИ

КНИГА ТРЕТЬЯ

Часть первая

Москва, 1605

Федор Петрович Воронцов-Вельяминов заколотил рукояткой плети в мощные ворота городской усадьбы на Воздвиженке. Оглянувшись на старшего сына, он усмехнулся.

—Надо было тебя, Петька, сразу сюда отправить. Пока мы с Борисом Федоровичем говорили, нам бы и мыльню истопили и обед собрали.

Ворота, наконец, открылись. Бросив поводья холопу, соскочив на землю, Петя потянул носом.

—Из поварни, батюшка, вкусно пахнет. Не иначе, как и готово все.

— Да я вас с утра ожидаю, — Лиза вышла на крыльцо. Завидев отца, Марья капризно сказала:

—Ногами! Папе ногами!

Федор, наклонившись, подхватил дочку.

—Ты, Марья Федоровна, Великим Постом бойко ходить стала, а?

— Бойко! – согласилась дочка. Потянув отца за рыжую бороду, девочка рассмеялась. Петя пощекотал сестру.

—А Степа где?

— Исует, — ответила Марья, — там, — малышка показала на светелку.

— Как всегда, — рассмеялся Федор. Взбежав на крыльцо, поцеловав Лизу, он велел:

—Так, сначала в мыльню. Готова же она?

— Конечно, — удивилась Лиза, — как гонец из-под Кром прискакал, дак вас и ждем. Как там?

— По-разному, — вздохнул муж.

—Я Романа Михайловича, — он тонко улыбнулся, — в Кремле видел. Он на обед приедет. Ксения Борисовна с матерью на богомолье в Лавре и сестра моя с дочкой с ними. Зять мой нынче вдовец соломенный, пусть хоша домашней еды поест, а заодно и поговорим, — Федор поднял бровь.

Оправив на дочке синий бархатный сарафан, Лиза кивнула.

—Посмотрю, чтобы не мешал вам никто. Идите в мыльню. Я Марью мамкам отдам и принесу одежу чистую.

— Да мы бы и сами, — запротестовал Петр и Лиза вздохнула.

—Не каждый день-то вы дома бываете, Петенька, дай хоша поухаживать за вами.

Муж и сын пошли через чистый двор к новой, срубленной прошлой осенью мыльне. Лиза пробормотала:

—Господи, и не скажешь Феде, что не след мальчика на войне держать, Петенька хоша и вымахал, а все равно еще ребенок.

Оторвавшись от огромной карты, расстеленной на покрытом персидским ковром столе, Федор Годунов озабоченно спросил:

—Как вам, Роман Михайлович?

Сэр Роберт Пули незаметно усмехнулся.

—Если в Стамбуле я свыкся с Рахманом-эфенди, то и здесь пора.

Он внимательно осмотрел карту.

—Вы же хотели еще сделать план Москвы, ваше высочество?

— Вы помните, — красивое, еще детское лицо царевича расплылось в улыбке.

—У него уже хороший английский, — понял сэр Роберт, — с акцентом, но хороший. Умен царь Борис, умен и дальновиден, ничего не скажешь.

—Сейчас мы раздавим самозванца, и все успокоится. Теодор говорил, что мой старый знакомец бродит где-то на юге, народ на бунт подбивает, но с ним мы тоже расправимся.

— Конечно, помню, ваше высочество, — мягко ответил сэр Роберт.

В зеленоватом вечернем небе за окном золотились купола кремлевских церквей. Роберт послушал птичьи клики.

—Скорей бы Мэри из лавры вернулась, — вздохнул он, — а то так тоскливо, что и домой идти не хочется.

— Вот он, — царевич потянулся за свернутым в трубку чертежом, что лежал на столе.

—Давайте посмотрим, — одобрительно сказал сэр Роберт, — не зря же мы всю Москву для сего плана изъездили.

Выйдя на кремлевское крыльцо, он отыскал своего невидного, но резвого жеребца.

—Хороши кони у Теодора, — сэр Роберт вскочил в седло, — он вообще молодец. Получив вотчины, он сразу занялся лошадьми. Лучше его деда знатока на Москве не было.

Выехав на шумную, заставленную торговыми рядами Красную площадь, Роберт полюбовался Троицкой церковью.

— Здесь Теодор и встретился со своим учителем, — вспомнил он , выезжая на широкую Воздвиженку, — жаль, что Федор Конь умер. Он был великий архитектор, один Белый Город чего стоит. И Теодор вместо того, чтобы строить, воюет. Он мог сидеть в Италии, никто его на Москву не гнал. Хотя он такой человек, а впрочем любой из нас сделал бы то же самое.

Высокие ворота усадьбы отворились, сэр Роберт въехал на выметенный двор.

День был постный. После бочонка икры, ухи и пирогов с визигой принесли чиненых гречневой кашей лещей.

— По-простому, — сэр Роберт разлил водку, — а в Кремле по десять перемен подают. Пока встанешь из-за стола, и день пройдет, но готовят у вас все равно лучше.

— Холопы еще со времен матушки кое-какие остались, — Федор выпил полстакана, — а она, хоша мягкая, по щекам никого не хлестала, а все равно у нее не забалуешь. Я такой же. Вначале, правда, батогов пришлось кое-кому отведать, зато теперь все знают, кто здесь хозяин.

— Марья как говорит хорошо. На Пасху ей год исполнился? – спросил сэр Роберт.

—Я тоже удивился, — улыбнулся Федор, — когда я после Добрыничей домой приезжал в феврале, она только лепетала, а сейчас и не угонишься за ней.

—Надо было после Добрыничей добить мерзавца, — мрачно сказал сэр Роберт, — и сейчас не пришлось бы терять людей. Тех, что Семен Годунов с ядом в Путивль к нему в ставку отправил, арестовали.

Федор со вкусом выматерился.

—Надо было нам не под Кромами сейчас сидеть, а в Путивль идти. Впрочем, войском не я командую, а князь Мстиславский, — он махнул рукой.

Сэр Роберт потянулся за икрой.

—Что Болотников? Все обещает народу землю и волю?

Федор усмехнулся.

—После Добрыничей мы на юге народ к порядку призвали. Пришлось повесить кое-кого и сжечь деревни переметнувшиеся к самозванцу. Болотникову сие только на руку. Мол, под незаконным царем вы страдаете, дак идите к законному государю. Он и рабство отменит, и землю даст.

— Возьмет и отменит, — мрачно сказал сэр Роберт, — право, Теодор, что за дикость? Отмени царь Борис рабство, думаешь, народ бежал бы к Болотникову, или к тому авантюристу?

Оглядев стол, Федор пробормотал:

—Вроде наелся, а что до рабства, дорогой мой зять, дак я говорил тебе, что сиди я на престоле царей московских, все стало бы по-другому. Да только не видать мне его. Погоди, велю еще кваса принести и чернильницу с пером.

Сэр Роберт незаметно взглянул на шурина.

—У него прав на престол больше, чем у Бориса, потому что Федор кровный родственник царя Ивана, однако у Марии Старицкой еще больше. Жаль только, что никто не знает, где она. Умерла, должно быть. В первый раз, что ли, царь Иван свои обещания не выполняет?

Закрыв дверь на засов, откинувшись на спинку кресла, Федор стал диктовать.

—И как ты это все запоминаешь? – собирая грамоты, удивился сэр Роберт и Федор улыбнулся.

—Я, дорогой зять, могу все башни Белого Города начертить, хоша сейчас. У меня с детства так и у Стефана тоже. Я тебя водил в мастерскую к нему, показывал иконы, что он сейчас пишет.

— Жаль, что только иконы, — грустно сказал сэр Роберт.

— Я его в Европу увезу, — пообещал Федор, — дай время. Ты завтра донесения отправляешь?

Сэр Роберт кивнул.

—Очень удобно, что все делается через священников, и здесь, и в Новых Холмогорах. Даже Семен Годунов с его проницательностью, никогда не догадается.

— Н-да, — Федор выпил квасу, — не хотелось бы рядом на плахе лежать. Борис Федорович уже собирался меня туда отправить. И смотри, — хмуро добавил мужчина, — я знаю, что по его приказу Митьку убили, ты сие знаешь, а все равно для России лучше, чтобы Годунов на троне сидел.

Сэр Роберт помолчал.

—Отец нашего общего знакомого когда-то мне сказал: «Ставь благо страны превыше своего». Так и получается, Теодор.

Проводив зятя, он постоял на крыльце, глядя на золотистый серп луны. Поблизости лаяли собаки. Меделянские кобеля, которых ночью выпускали на двор, тоже завыли. Поднявшись наверх, Федор заглянул к сыновьям. Те спали спокойно, Степан положил щеку на свой альбом. Улыбнувшись, Федор плотнее укутал сына собольим одеялом.

Марья тоже сопела в колыбели, свернувшись в клубочек. Перекрестив девочку, он устроился рядом с женой. Лиза сонно сказала:

—Завтра спи до обеда. Я детям велю, чтобы не будили тебя.

— Только если ты тоже никуда не уйдешь, — отозвался Федор, — нам обратно на войну через два дня. Но все будет хорошо, Лизавета. Скоро все закончится, — он погладил жену по голове.

Федор проснулся от стука в дверь опочивальни, когда за окном уже сияло полуденное солнце. Топтавшийся на пороге Петр приподнялся на цыпочки. Выслушав шепот сына, Федор быстро оделся. Пора было ехать в Кремль.

Ксения Борисовна Годунова подняла заплаканные темные глаза.

—Как теперь будет-то, матушка?

Вдовствующая государыня, Марья Григорьевна Скуратова-Бельская, потрещала сухими пальцами.

—Молись, дабы батюшка твой, Борис Федорович, в небесных чертогах упокоился, и дабы Господь мудрость твоему брату даровал страной управлять.

Перекрестившись, Марья Григорьевна внимательно осмотрела пустой кремлевский двор.

— Как быстро, — вздохнула вдовствующая государыня, — утром он плохо себя почувствовал, потом кровь из носа пошла, а после обедни и преставился. Ах, Борис, Борис, на шестой десяток едва перевалил, и нет тебя больше. Федор ребенок еще, шестнадцати не исполнилось, а самозванец подметные письма рассылает. Неровен час, на Москву двинется.

Низкая, изукрашенная золотом, резная дверь отворилась. В палаты шагнул, пригнув голову, троюродный брат царя, Семен Никитич Годунов.

— Правое ухо царя, — кисло подумала Марья Григорьевна, — Борису он предан был, но останется ли верен сыну его?

Семен Никитич оглядел женщин.

—Москва присягнула на верность царю Федору Борисовичу, вам, государыня Марья Григорьевна и вам, царевна Ксения Борисовна.

Ксения, высокая, тонкая, с убранными под плат черными косами, положила семипоклонный начал у икон.

— Государыня, — Семен Никитич указал на боковую светелку.

—Иди, Ксеньюшка, — велела Марья Григорьевна, — найди Марью Петровну с дочкой. Почитайте Евангелие за упокой души Бориса Федоровича.

Подойдя совсем близко к государыне, Семен Годунов шепнул:

—Вы зачем из Лавры вернулись?

Марья Григорьевна ахнула:

—Муж мой преставился, Семен Никитич! Где сие видано, чтобы вдова царя на похоронах слезы не лила?

— Полили бы и обратно уехали, — Годунов подошел к окну, — а еще лучше в Ярославль бы отправились, али на реку Шексну. Подальше отсюда.

—Вы сказали, Семен Никитич, — темная бровь государыни поднялась, — что Москва нам на верность присягнула. Чего же нам в Кремле бояться?

Марья Григорьевна обвела рукой палаты и Годунов раздул ноздри.

— Нешто вы москвичей не знаете, государыня. Они аки девка срамная, простите такие мои слова, ложатся под того, у кого золота больше. Если в городе, — он указал на Красную площадь, — в набат забьют и крови Годуновых возжаждут, то я вас, Марья Григорьевна, не защищу. Батюшку вашего Григория Лукьяновича не зря Малютой прозвали. Не любили его на Москве, да и вас не привечают.

Красивые губы Марьи Григорьевны изогнулись в презрительной усмешке.

— Никуда я от сына моего, законного царя Федора Борисовича, не уеду, тако же и дочь моя. Защитников у нас достанет и без вашей помощи, Семен Никитич.

— Смотрите сами, — Годунов хотел выругаться, но остановил себя.

—Господи, дура набитая! — он прислонился к расписанной потускневшими фресками стене темного коридорчика.

—Ладно, сейчас Федор Петрович из-под Кром вернется и расскажет, что с войсками. Говорят, что сей Болотников под самой Москвой бродит, а может, он и в городе давно. Федор Петрович умный человек, как царь преставился, дак он семью в ярославские вотчины отвез от греха подальше

— А муж ваш где, Марья Петровна? – спросила царевна.

Аннушка прервалась, чтобы перелистать страницу Евангелия.

Леди Мэри Пули поправила бархатную кику.

—С вашим братом, Ксения Борисовна, как батюшка ваш велел.

Тонкая, унизанная кольцами рука женщины легла на длинные пальцы царевны. Лазоревые глаза блеснули и Марья Петровна шепнула:

—Не бойтесь, Ксения Борисовна. Я при вас была все это время, дак и останусь, не брошу вас.

Аннушка подняла серые, отцовские глаза.

—Дальше читать, ваше высочество?

— Ты устала, бедная, — Ксения ласково потрепала ее по льняным косам, — принеси мое вышивание, а матушка продолжит.

Приняв от дочери Евангелие, Мэри вспомнила как ночью, после похорон Годунова, Роберт сказал ей:

—Собирайся. Теодор семью на Волгу отправляет. Вы с ними побудете, пока здесь все не закончится.

Мэри приподнялась на локте.

—Я даже с места не сдвинусь. Кто-то должен остаться при Ксении, а ты сего делать не сможешь. И Энни без нас никуда не поедет.

— Это точно, — вздохнул Роберт. Обняв жену, он поцеловал маленькое ухо.

—Ты упрямая и я упрямый. Какая еще у нас дочка могла получиться?

— Марья Петровна, — ласково сказала Ксения, — вы поднимайтесь с Аннушкой в палаты, кои я вам показывала. Царь Федор Борисович велел их для вас выделить, чтобы вы и Роман Михайлович всегда оставались рядом.

Проводив глазами стройную фигуру боярыни, девушка прошептала:

—Господи, сделай что-нибудь! Зачем Ты батюшку от нас забрал так быстро? Кто теперь самозванца сего остановит? Уже на каждом углу письма от него читают.

В дверь постучали и Ксения вытерла глаза.

—Я сейчас.

Мать и Семен Годунов стояли на пороге. Внезапно постаревшее, оплывшее лицо вдовствующей государыни исказила гримаса страха. Ксения тихо спросила:

—Что случилось?

—Выдь, гонец из-под Кром вернулся, — коротко приказала Марья Григорьевна.

Ксения шагнула под сводчатые потолки крестовой палаты. Огромный мужчина потирал лицо, тяжело привалившись к стене.

— Простите, государыня, — выпрямился он, — я двое суток в седле провел.

— Сие боярин Федор Петрович Воронцов-Вельяминов, — сухо сказала царица, — нехорошие вести он привез.

Мужчина поднял смертельно уставшие, голубые глаза.

—Воевода Петр Басманов переметнулся на сторону самозванца, тако же и войско его. Дорога на Москву им открыта, — он помолчал. — В городе шумно, неспокойно. Лучше бы уехать вам, пока время есть.

— Я сына своего не брошу, — упрямо ответила Марья Григорьевна. Ксения все смотрела на него.

—Так все плохо, Федор Петрович?

— Не слишком хорошо, — он поклонился. —Пойдемте, Семен Никитич, к царю. Будем думать, что дальше нам предпринять.

Они ушли, а Ксения все глядела на закрывшуюся дверь, комкая на груди тонкий черный шелк опашеня.

—Дворню я отпустил. Кого в Ярославль с Лизаветой не отправил, тому велел в тверские вотчины ехать.

Федор обвел глазами пустую, запыленную трапезную. Взяв холщовый ручник, вытерев грубые стаканы, он разлил водку.

—Не обессудь, — Федор указал на стол, — окромя лука и соленых огурцов, ничего более нет.

Сэр Роберт выпил, хрустко откусив половину огурца.

—Я смотрю, коней ты тоже вывез.

— В подмосковной они, где кое-кто из дворни спрятался, — Федор вздохнул. — Место глухое, может, и не заглянут туда. Где он сейчас?

Сэр Роберт погладил светлую бороду.

—Ходят слухи, что из Орла в Тулу отправился, а войско его во главе с князем Голицыным на Москву идет.

Федор выругался.

—Васька Голицын перед тем, как на его сторону перебежать, связать себя велел. Якобы в плен его взяли. Ох, зять, была бы моя воля, дак я бы все там колами уставил, — он указал в сторону Троицкой церкви, — мы зимой народ вешали на юге, на каждом дереве человек по десять. Сразу все забыли, как самозванца сего величают.

— Я вот что подумал, — задумчиво сказал сэр Роберт, — может, вывезти царя Федора отсюда? И семью его тоже, разумеется. Только вот разрешения нам никто не давал, а ждать, дак время потеряем.

Голубые глаза Федора Воронцова-Вельяминова холодно заблестели.

—Знаешь, зять, не всегда разрешения-то спрашивать надо. Попробуй, царь тебе доверяет, — он помолчал, — хотя Семен Годунов на коленях просил государыню с дочерью уехать, дак они отказались.

Сэр Роберт налил себе еще водки.

— Я его отцу покойному обещал царевича не бросать и не брошу. Сие законный царь, не шваль без рода и племени, которая страну Его Святейшеству продать собирается с потрохами. И Мэри царевну не оставит.

Федор положил руку на саблю:

—Что я тебе могу сказать? Я отсюда не уеду, пока все не успокоится, но сие ты и сам знаешь, дорогой зять. С царем поговори. Если он решится, дак и сестра с матерью за ним отправятся. Пойдем, — Федор поднялся, — провожу тебя до Кремля. Не след одному по Москве ночью ходить, особливо сейчас.

На дворе сэр Роберт вскинул голову.

—Какие звезды крупные. Совсем как зимой, после нашего венчания. Мы охотились целый день, а потом в поместье вернулись, там камин горел. Мэри взяла бутылку вина, на меня посмотрела, улыбаясь, и легла прямо на ковер. Господи, следующим годом мы десять лет как женаты, а каждую ночь все равно, что в первый раз.

— Ты чего улыбаешься? – подозрительно спросил Федор, открывая ворота.

— Так, — сэр Роберт рассмеялся, — сестру твою люблю очень.

— Сие, дорогой мой, видно, — Федор похлопал его по плечу. — Смотри, какая ночь теплая, но в конце мая могут еще и заморозки ударить.

— И правда, — согласился сэр Роберт, — словно в Стамбуле. Ты, наверно, оттуда и не помнишь ничего?

— Какое там, — отозвался Федор, — когда матушка оттуда бежала, мне и трех лет не исполнилось. Я только с Венеции начал помнить что-то. Когда я туда приехал, то ходил и узнавал все вокруг. Даже удивительно, я совсем ребенком там жил. Хорошо, что Тео нашлась, я больше двадцати лет ее не видел. Матушке лучше, когда Тео при ней, — Федор усмехнулся, — спокойней.

Они двинулись к пустой Красной площади. Незаметно прижавшись к стене монастыря Воздвижения Креста Господня, Болотников пробормотал себе под нос:

—Вот оно, значит, как. Рахман-эфенди здесь и пан Теодор тоже, — Болотников едва слышно свистнул, — посмотрим, как оно дальше пойдет.

—Вот что, — велел он выступившему из-за угла парню, — посади здесь юродивого, не мне тебя учить. Пусть за усадьбой присматривают. Если что, сразу на Яузу бегите. Ты знаешь, где мы обретаемся.

Болотников пошел по Чертольской улице вниз, к Москве-реке.

Федор проводил глазами скрывшегося за низенькими дверями кремлевского крыльца зятя.

—Ох, Марья, упряма, ровно матушка. Уехала бы в Ярославль с дочкой, Роберту легче было бы, да и мне тоже. Хотя Ксению она защитит, здесь бояться нечего.

Прислонившись к резному столбику крыльца, он заставил себя не думать о Ксении.

—Да, — вспомнил Федор, — Басманов тогда к самозванцу перебежал, я из-под Кром приехал. У царя мы долго просидели, я с ног валился. Шел на улицу, и опять ее увидел у женской половины.

— Федор Петрович, — позвала девушка, — что приговорили вы? Меня батюшка с братом воспитывал, я о делах государственных тоже знаю. Скажите, пожалуйста.

Он подошел ближе. От Ксении пахло ладаном.

—Правильно, — подумал Федор, — она на богомолье была, а потом Годунов преставился.

— Приговорили, что не пошлем к нему никого из Думы Боярской, и что присягающие ему, те законного царя враги, — жестко ответил Федор.

Ксения вскинула голову.

—Сие правильно, спасибо вам, Федор Петрович. Вы, наверное, есть хотите, вы столько в седле пробыли?

—Мы у государя потрапезовали, — он рассмеялся, — я спать хочу, с ног валюсь.

Ксения повернула бронзовую ручку двери.

—В светелке вам никто не помешает, а одежду вашу я велю постирать и починить. Спите, пожалуйста.

— Да, — смешливо подумал Федор, — я тогда сутки проспал, а когда проснулся, все на сундуке сложили, чистое и сухое. И обед рядом стоял на подносе.

Он взглянул на закрытые ставнями окна женской половины. Где-то в палатах горела единая свеча.

— Забудь, — жестко сказал он себе, — кроме Лизаветы, никого тебе не надо. Забудь, Федор.

Он постоял, глядя на парящие над стенами Кремля купола Троицкой церкви, на луну, плывущую в усеянном звездами небе. За его спиной раздался неслышный шепот:

—Федор Петрович?

В ее глазах отражалось сияние Млечного Пути.

—Словно вода, — подумал Федор, — странно, они темные, а прозрачные. Я видел ее в Милане. Синьор да Винчи написал портрет любовницы герцога Сфорца с горностаем. Одно лицо с Ксенией.

Ксения была высокой, но все равно, еле доставала головой до его плеча. Он поклонился.

—Ночь на дворе, Ксения Борисовна, идите почивать с Богом.

— Как тихо, Федор Петрович, — вздохнула она, глядя на кремлевский двор, — что дальше с нами будет?

— Вам бы уехать с матушкой, — он вдохнул тонкий запах ладана. —Правильно вам Семен Никитич советовал, оставайтесь в Лавре, а лучше на Волге. Я жену с детьми в наши ярославские вотчины отправил.

В углу тонкого рта девушки появилась морщинка. Федор вспомнил, что царевне уже двадцать три года. Ксения сцепила длинные, унизанные перстнями пальцы.

—Я от брата никуда не двинусь. Ежели что с государем случится, дай Бог ему здоровья и долгих лет жизни, то мне на престоле сидеть, тако же и супругу моему. Из Москвы мне бежать не пристало, Федор Петрович. Спокойной ночи.

Девушка поклонилась, лязгнул тяжелый засов на двери. Федор вышел через Фроловские ворота на Красную площадь. Оказавшись на Воздвиженке, он присел на своими руками срубленную ступеньку усадебного крыльца.

—Со мной бы Ксения уехала, куда угодно уехала бы. Но и Лизу я бросать не могу. Господи, — Федор горько усмехнулся, — почему так?

Потянувшись, он понял, как смертельно, до самых костей устал за эти дни.

— Пойду, посплю, — Федор поднялся, — завтра с царем обедню стоять, а потом должны люди вернуться, которых Семен Никитич в тайности в Тулу посылал, в его стан. Хоша узнаем, что у него происходит.

Он вслушался в молчаливую, затаившуюся Москву:

—Хотя по серпуховской дороге уже бежит кое-кто, торопится присягу на верность принимать.

Добавив крепкое словцо, Федор закрыл за собой двери терема.

— Марья Петровна, — Ксения просунула голову в палаты, — не спите вы?

Боярыня устроилась в большом парчовом кресле у тлеющей углями печи. Завидев царевну, поднявшись, она поклонилась. Марья Петровна носила лазоревый, расшитом серебром летник и бархатную душегрею. Белокурые косы спускались на стройную спину.

—Нет, Ксения Борисовна, — тонкие губы улыбнулись, — Аннушка почивает, тако же и муж мой, а я все улечься не могу. Больно тихо на дворе, непривычно.

Усевшись в кресло напротив, скинув сафьяновые туфли, Ксения подобрала под себя ноги.

—Я тоже подышать на двор выходила.

Девушка подперла кулаком подбородок.

—Когда жених мой умер, дак я думала, что вы обратно в Данию уедете, Марья Петровна. Что вам Москва, сие же не ваша земля.

Мэри взяла теплую руку Ксении.

—Ах, ваше высочество, да разве в том дело, где кто родился? Люди здесь хорошие. Вот вы, например…

Ксения, покраснев, что-то пробормотала.

— Хорошие, хорошие, — продолжила Мэри, — и семье моей здесь нравится. Не бойтесь, мы с вами останемся. Самозванца разобьют, а вы выйдете замуж. В Европе еще принцев достанет, — женщина рассмеялась.

— А вы замуж по любви выходили? – Ксения спохватилась. — Простите, Марья Петровна, не след о таком спрашивать.

— Отчего не след? – Мэри нежно улыбнулась. —По очень большой любви, Ксения Борисовна. Мужа я своего всегда любить буду, сколь живы мы.

Девушка помолчала.

—Помните, вы мне переводили повесть из итальянской жизни о влюбленных, чьи родители враждовали?

Боярыня внимательно посмотрела на горящие щеки Ксении.

—Бывает так, — девушка смутилась, — что любишь человека и знаешь, что сие нельзя, грех такая любовь, а все равно любишь?

—Сердцу-то не прикажешь, Ксения Борисовна, — мягко ответила боярыня. Встряхнув косами, девушка решительно сказала:

—Нельзя сие, — Ксения вздохнула, — значит, так тому и быть.

Она отвернулась и стройные, покрытые душегреей плечи вздрогнули.

— Не надо, ваше высочество, — Мэри обняла царевну, — скажите, кто сие? Вам легче станет, может, ничего греховного и нет в сей любви?

— Женат он, — найдя руку боярыни, Ксения прижалась к ней мокрой щекой.

—Ах, Марья Петровна, а я бы за ним куда угодно пошла, оставила бы и царский венец, и почести, и трон московский, только бы вместе нам быть. Да нельзя, не судьба, знать.

Девушка тихо заплакала и Мэри только погладила ее по голове.

Болотников вытянулся на соломе под сырым сводом подвала.

— Сыро, но безопасно, — хмыкнул он, — на усадьбу князя Масальского соваться не след. Нам здесь осталось пробыть не больше недели. Завтра на Красной площади прочтут грамоту от истинного государя, а потом кликнем народ Годуновых резать. Удавим суку с ее отродьем и останется только открыть ворота царю. Жаль, что Ксению велели не трогать. Я бы потешился, хоша она и вражеское семя, но, говорят, что девка красивая.