Мобилизация революции и мобилизация реакции

1

Газеты приносят нам из разных концов России самые противоречивые известия; в одном месте волнуются крестьяне, вырубая помещичьи леса, составляя приговоры об изменении политического строя, в другом – идут забастовки рабочих, в третьем – толпа сражается с полицией и войсками, в четвертом – учителя, земцы, врачи устраивает союзы и препираются с властями, а в ряде других мест слышится свист черносотенной дубинки и патриоты в чуйках, сюртуках и мундирах искореняют «крамолу», не стесняясь средствами. Поэтому каждый считает себя вправе делать политические предсказания сообразно своим склонностям и желаниям. Карл Амалия Грингмут, например, ежедневно составляя списки раненных крамольников, с торжеством заявляет: «Смотрите, русский народ просыпается, он проклинает свободу и быстрыми шагами идет под знамя родного кулака и татарской плети». А человек противоположных воззрений, на основании других известий, скажет; «В народе проснулась мысль, он ищет новой жизни и бесстрашно борется за свои права и свою свободу».

Кто из них прав? Куда идет Россия? Что значат эти беспрерывные всероссийские бойни, эти песни свобода, этот хриплый вой воинственных охранителей? Обыватель, впервые переживающий такие события, теряется в предположениях; газетные листы с их противоположными вестями кажутся ему какой-то неразрешимой загадкой; ушибленный с детства бюрократической мамкой, он не понимает ничего, не видит ничего, не слышит ничего и, растерянно опуская руки, говорит: «Темна вода во облацех. Россия придет, куда Бог даст. Будущее для него туманно, и поэтому он на настоящее с отчаянием машет рукой.

Мы не последуем его примеру. Сумятица газетных известий не помешает нам научно разобраться в переживаемых событиях, оценить их значение и отчасти предугадать их исход. Ибо помимо намерений и планов отдельных людей существуют еще намерения и планы народной жизни. Каждый из нас, лично, знает только маленький уголок того, что есть; он надеется и отчаивается, любит и ненавидит, торжествует и падает, но его судьба, как песчинка, теряется в море многомиллионной массы. Беспощадный голод властно царит над ней, подсказывает ей заветные думы, толкает ее на ту или другую дорогу. Голод ее сплачивает, голод ее воспитывает, голод ведет ее на борьбу, голод рвет цепи, им же скованные. Он ее руководитель и вождь. И потому никакой человек не может повести за собой миллионы, если он не ответит им на вопрос: «Как ты накормишь нас?» Никакое слово не возбудит сильного могучего движения, если оно не обещает хлеба» Мы будем бродить в потемках, если позабудет этот основной закон жизни человеческого общества и понадеемся только на веру и безверие, знание и невежество, рабский дух или свободолюбие народа.

Все это растет на поверхности того океана, который зовется экономической жизнью страны: там «отношениях богача и бедняка, труда и капитала, голода и сытости, нужно искать разгадки того» что мы переживаем, и указаний на то, что вам предстоит*. Бессилен г. Грингмут, проклинающий либерального профессора; бессилен либеральный профессор, проклинающий г. Грингмута, их взаимные анафемы остаются на газетных столбцах. Но всемогущ кошелек объединенных капиталистов, всемогуща рука объединенных рабочих, приготовленная к удару. – ибо их жестокой борьбой, борьбой голода с обжорством движется вся история людей, падают старые учреждения в возникают новые.

Итак, ни черносотенные прокламации, ни постановления земского съезда, ни газетные корреспонденции не выясняют нам вопрос, над которым тщетно ломает себе голову обыватель – ''куда Россия идет, и откуда явились рыцари еврейских погромов, воины грингмутовской армии?» Только исследование экономических отношений современной России сможет нам разрешить задачу.

Обыкновенно говорят: интересы народа требования народа, благо народа. Народ – это кокарда, которою каждая партия освещает свое знамя. Но понимают это слово все по-разному.

Спросите, например, дворянина Павлова, известного сотрудника «Московских Ведомостей» – за кого он стоит? – и он ответит вам: «За народ». Далее, он скажет вам, что для блага народа необходима крепкая лоза, зубодробительный кулак, земские начальники с воинским духом, сельские стражники, наблюдающие за каждым шагом мужика. И господин Павлов не может рассуждать иначе: ведь за его спиной стоят целые поколения дедов и прадедов, воспитывавших мужика на барской конюшне и превращающих мужицкий пот в дорогие английские духи, мужицкое сукно и холст во фраки и сюртука, сшитые по последней моде. Все эти фокусы проделывал кулак – с ним связаны воспоминания о вольготной барской жизни, – жизни без труда, печалей и воздыхания, – и, когда умирали все эти предки, они передавали наследникам один и тот же завет: «Мужика нужно держать в ежовых рукавицах для его же пользы». И последний глава дома Павловых передал, вероятно, в наследство сыну ту же истину, в придачу к закладным и векселям. Таких Павловых не один и ни два, но сотни и тысячи. Разоряющееся русское дворянство и по сие время живет прошлым: ему кажется, что старое можно возвратить, что настоящая жизнь осталась позади, что теперешние передряги и «смута» – одно только недоразумение. Гордо выпячивая свою грудь, оно кричит: «Истинная Россия есть только Россия, записанная в родословную книгу. Остальные классы ей служат, для нее работают, для нее живут. Поэтому истинное благо народа – свобода тысяч и рабство миллионов. Народ лишь тогда счастлив, когда ему скручены руки».

Пойдите к купцу, и он тоже заговорят с вами от имени народа. Он припомнит вам Минина, сибирских купцов – завоевателей, похвастается нижегородской ярмаркой, банками и пароходными пристанями, укажет на фабрики и заводы, которые все стянуты в его мясистых руках. Он подсчитает вам свои капиталы и расскажет, сколько людских жизней зависит от одного его властного слова. Дворянство живет прошлым, купец живет настоящим. У дворянства – разваливающиеся усадьбы, сведенные леса, приближение банкротства. У купца – надежды на новые барыши, расширение предприятия, невидимая власть денег, покоряющая себе голодные рты. Он идет плавно, уверенно, – и рушатся старые барские дворцы, рушатся мужицкие хаты, чтобы очистить место фабричным казармам и заводским корпусам. Все перед ним ломает шапку, все сторонится с его пути, и требования его кошелька становятся законными для целой страны, для целого народа. Ему не нужно кулака – он учит рублем. Ему не нужно конюшен и крепких розог – ибо у него в руках есть лучшие средства: голод и нищета. Ему не нужно полицейской власти над его приказчиками и управляющими: сыновей своих вчерашних господ вооруженных знаниями и наукой. он взял к себе на завод в техники, управляющие, директора, и привязал к своей особе крепкой цепью – двадцатитысячным окладом. Он с усмешкой смотрит на крепостнические замашки отживающего дворянина и требует не кулака, а свободы. Пусть все учатся: тем лучшие у него будут служащие. Пусть все свободно пишут, свободно говорят – тем легче ему будет подобрать себе вполне подходящих людей. Пусть, наконец, все участвуют в политической жизни страны, выбирают своих представителей в парламент, образуют партии и союзы. Пока это ему не опасно: ведь в его руках капитал – это единственная власть и сила нашего времени. Но пусть не вмешиваются в отношения между трудом и капиталом, между бедняком и богачам. Нищий должен свободно нищать, богач свободно богатеть, не следует законом ограничивать рабочий день – это было бы произволом, насилием над предпринимателем. Не следует рабочим предоставлять права вмешиваться во внутренний распорядок фабрики и заводов, ибо все должно зависеть от того, кто владеет ими, то есть от хозяина, от капиталиста. Словом, нужно предоставить всем людям право свободной борьбы. Купцу не страшна она: он знает, что сейчас непременно победит сильный, а сильным является он, купец, владелец миллионов, собственник машины, зданий, земель, хозяин науки, откупщик просвещения.

И он, этот вчерашний крепостной, уверенно говорит всем и каждому: «Я отправляю насмарку дворянские надежды и требования. Я требую свободы, полной свободы для всего народа – свободы в обогащении и обнищании». И я говорю так от имени всей России, ибо деньги народа, его труд и его наука – мои. Я – это весь русский народ. Чего хочу я, того хочет и он». Здесь, как видите, опять постоянный припев о народе; здесь, как и всюду, пожелания отдельной, сравнительно с населением России, небольшой группы людей именуются требованиями 130 миллионов. А глупый мужик, дохнущий с голодухи где-нибудь в Симбирской или Вятской губернии, и не знает, что нашлись верные выразители его воли, те самые благодетели, которые осенью у него скупают хлеб по дешевым ценам, а весной продают ему тот же хлеб втридорога.

От хозяев современного общества: дворян и купцов, перейдем к его рабам – рабочим и крестьянам. Как они понимают слово «народ», чего хотят, чего требуют? Рабочие ютятся в маленькой каморке, где рядом с ним живут товарищи по работе, которые также одеваются, едят, пьют, работают, как он. Каждое утро подходит к воротам фабрики эта армия в рубахах в блузах, проводит долгие часы за неутомимой машиной и возвращается домой усталая, измученная, разбитая. Жизнь каждого проходит на глазах у всех; ремни машины соединяют не только колеса с колесами, – они одну человеческую жизнь соединяют с другой человеческой жизнью. Вот на воротах висят фабричные правила: они одинаковы для всех и для каждого. В расчетных книжках вписаны расценки: когда рука конторщика выводила их, она ценила гуртом рабочую силу, заносила Ивана, Сидора, Петра по номерам, совершенно не заботясь о том, что этот Иван или Петр, чего он хочет, как живет, что думает. Номер записан. – человек исчез. Осталось людское стадо, которому хозяин в субботнюю получку так же равнодушно выбросит кормежку, как конюх бросает сено лошадям. И людское стадо понимает это: для всех этих измученных вечным недоеданием Иванов, Сидоров, Петров труд – не здоровая трата накопившихся сил, а болезненное, мучительное выматывание жизни. Когда подходят они к красным зданиям фабричных корпусов – кажется порою, что кирпичные стены впитали в себя кровь стариков, умирающих по лачугам, кровь молодых, надрывающихся на работе, кровь детей, родившихся, и детей, еде только зачатых во чреве голодных матерей – работниц.

Изобретательная фантазия художников изображает гения промышленности в виде молодой красивой женщины с светочем в руках; но если бы художники спросили рабочего, как им изобразить эту могучую силу, строящую дворцы, заводы, железные дороги, – рабочий ответил бы: «Это не обольстительная сказочная женщина, это противная костлявая старуха с клюкой в руке, которая затыкает грязными тряпками разбитые окошки моей лачуги, вырывает у моих детей кусок изо рта, гонит меня к хозяину с поклоном, заставляет меня сносить брань, ругань, унижения, забывать, что я человек. Имя этой старухи – «голод».

Такова обстановка, в которой живет рабочий. Такова сила, властвующая над ним – сила денег, всемогущий капитал. И смотрите, какое чудо совершил он над людьми, одетыми в блузы и рубахи: они уже не отдельные, бессильные слуги старого хозяина, они – целый класс, объединенный общими интересами. Много времени пришлось бы потратить красноречивому проповеднику, чтобы доказать людям, что они братья. Об этом говорили пророки, их побивали камнями. Об этом писали в книгах ученые, – их читали и забывали. Об этой толковали религии всех стран и всех народов, но религии исповедовались на словах и забывались на деле. Но вот пришел жестокий господин современного человечества – Его Величество Капитал. Он не говорит проповедей, не учит добру и справедливости, – он суровым бичем нищеты сгоняет людей в одно место во имя прибылей и барыша. Он кормит их объедками, удлиняет часы работы, делает всё, чтобы каждую человеческую жизнь превратить в кредитный билет или звенящее золото. И чудо, которого не могли совершить проповедники, свершил золотой телец. Каторжная тюрьма объединила людей крепче, чем обещания рая. Рабочие глядят на свое настоящую жизнь, – и видят серые сумерки жалкого прозябания; они вглядываются в свое будущее, – и видят похоронные дроги. В них работает мысль, работает возмущение, и все громче раздается голос разума: «Братья, вы нищи, слабы, больны, измучены телом и духом. Неужели так может продолжаться вечно? Неужели счастье, которое сотни взяли от миллионов, миллионы не могут возвратить себе? Могут, возвратят, добудут его. Но только миллионы. Отдельные личности бессильны: они погибнут в борьбе, их стон забудется, их протест заглохнет. А сила всех рабочих рук – она всемогуща. Если черви останавливают поезда то неужели армия людей, привыкших к труду, закаленных тяжелыми уроками жизни, не в состоянии захватить той власти богатства, которая губит нас? Невольники, запертые в тюрьмах, разбивали свои кандалы и выходили на волю; мы, рабочие, разобьем золотые цепи капитала и заставим его служить нам. Но для этого нужна упорная работа, нужно напряжение разума, нужен объединяющий порыв братского чувства, смелость в борьбе, последовательность в действиях. Поймите это все, – вы победили». И голос разума звучит, так громко, что теперь уже миллионы уст повторяют его слова, разнося по всем рабочим каморкам и казармам весть грядущего избавления. Угнетение проложило дорогу свободе: оно заставило возненавидеть общего врага – капитал, полюбить будущее царство равенства, и свободы и тех, кто вместе с многомиллионной массой борется за это царство и погибает во имя его. Капиталист помимо своей воли воспитал и облагородил рабочего; огненная ненависть породила огненную любовь. Гордо идут рабочие по этому пути, не пятясь назад, не оглядываясь по сторонам, и не остановятся, пока не дойдут до цели.

Теперь спросите рабочих – кто они? И они ответят вам: «Мы – народ, не народ сословия, не народ капитала, а народ труда, и требуем, чтобы нашей борьбе с капиталом никто не мешал. Мы требуем свободы собраний, стачек, союзов, печати. Мы требуем, чтобы наши избранники были в собрании народных представителей. Мы требуем, чтобы закон обуздал алчность наших хозяев, установил бы 8-ми часовой рабочий день, обеспечил бы вас в старости и болезни. На это мы имеем право, так как все богатство создано нашими руками. И мы говорим так от имени рабочего народа всей России!».

Пойдемте в мужицкие избы с закопченными стеклами, где в одном углу лежит теленок, а в другом – играют дети. Здесь тоже живет народ. Он изо дня в день говорит о земле, о том, что пахать негде и сеять нечего; о том, что надо землицы прирезать, чтобы жить стало легче и вольготнее, – неисчислимы крестьянские нужды: тут и высокие подати, и косвенные налоги, и земский начальник, пишущий приговоры на мужицких затылках, суд волостного правления, куда засели кулаки и мироеды, и дикий произвол своего же выбранного старосты. А барские поля, раскинувшиеся кругом, столь привлекательные для мужицких коров и столь больно обжигающие мужицкий карман потравными штрафами, – они день и ночь рисуются крестьянину и нашептывают ему одно и тоже страстное желание: «Земли, земли». И чем больше проникает сознание в забитую мужицкую голову, тем сильнее в ярче говорят крестьяне о своих исконных нуждах. Пусть приедет к ним дворянин Павлов и предложит им от имени русского народа обнажить мягкие части тела, нарезать для себя розог в ближайшем лесу и пойти к начальству с просьбой «посечь для вразумления». Вряд ли они назовут почтенного дворянина своим защитником и благодетелем. Они, вероятно, скажут ему; что народ – это они сами и есть и что за свой труд они желают не розог, а хлеба и человеческих прав. Их ведь в России 80 миллионов, а это побольше, чем дворян Павловых, и как ни забыты они, но свои требования они сумеют высказать понятным и ясным языком, без иудушкиной помощи наемных писак и благородий в кокардах.

Здесь, в этих двух других классах современного общества – в рабочем классе и крестьянстве – мы замечаем тоже самое, что видим у дворян и купцов: и крестьяне и рабочие высказывают свои требования от имени народа. Но их народ – совсем другой, чем народ Павловых в Морозовых. Его интересы и требования совершенно противоположны интересам и требованиям дворянства и купечества. Так, где же, наконец, истинный народ, который все и каждый признают своим?

Вот здесь то мы и приходим к тому выводу, который подсказывает современникам наука: народ не есть что-то одинаковое, однородное, цельное. Он разделился на ряд враждующих друг с другом классов, имеющих свои собственные интересы, проводящих свои собственные требования. Как примирить дворянина, стоящего за плетку, с купцом, отстаивающим свободу борьбы? Никакое примирение тут невозможно; спор их решит не мир, а победа одного над другим. Иди дворянин Павлов, во главе казачьих эскадронов и наемных черкесских отрядов, загонит Морозовых, Рябушинских и других промышленных тузов на свою родимую конюшню и сделает с ними все, что хочет; или Морозовы и Рябушинскне предъявят дворянину Павлову и его сородичам векселя и продадут дворянские гнезда с публичного торга, а затем превратят своих врагов в своих наемников. Другого исхода нет, и чем дальше идет время, тем очевиднее становится, что победителем выйдет купец.

Тоже самое происходит в борьбе предпринимателя, хозяина с рабочим. Никакая власть в мире не примирит их друг с другом, либо выгоды одного – убыток другого. Введен 8-ми часовой рабочий день, устроено за счет купца и казны государственное страхование рабочих от болезни, старости, безработицы – значит, рабочий победил купца, Останется все по-прежнему – значит, купец победил рабочего. Не в примирении дело, а в победе одного класса общества над другим. Беспрерывной борьбой враждующих классов направляется вся хозяйственная и политическая жизнь страны; остановить, задержать борьбу так же невозможно, как прекратить движение небесных светил. Мы можем плакаться и негодовать на дурные человеческие страсти, взывать к милосердию и любви хоть целую вечность, – но наши жалобы ни на йоту не изменят положение вещей. Жизнь пойдет своей чередой, разрушая старое, создавая новое под жестокую команду голода и брюха.

Но все-таки ведь русский народ, то есть сотня миллионов людей, живущих в одном государстве, говорящих одним языком, остается. Как же его понимать? Какова его цель, его назначение? На это ответить не трудно. Посмотрим, как природа поступает со своими детьми: она всем дает воздух, солнце, свет, тепло – людям и зверям, растениям и животным. Выдвигается все сильное, могучее, здоровое: красивый дуб вытягивается над слабыми ольхами, физически слабый человек силой знания и науки побеждает льва – царя пустыни, – и сажает его в клетку. Неспособное и непригодное к жизни отходит на задний план; напротив, умное, ловкое, сильное побеждает и торжествует. То же самое и с народом: в его многомиллионной массе ярко выделяются враждующие лагери, и одни организованные классы борются с другими организованными классами. Каждый класс хочет добиться первенства, а для этого старается соединить всех своих отдельных членов под одним общим знаменем и повести их по одной дороге. Побеждает тот из них, у кого в данный момент больше всего капитала, больше всего знаний и классового объединения, А затем из низов жизни выдвигается другой, сваливает с нас недавнего повелителя и сам становится на его место. Народ не знает, какой из составляющих его классов более всего способен, более всего энергичен; поэтому он и представляет им всем полную свободу борьбы, свободу организаций, чтобы победил самый могучий, самый умелый. Каждый класс и каждый отдельный человек познается по делам его. Поэтому народ, желающий жить, не может и не должен задерживать и тормозить развитие классов: пусть объединяются дворяне, купцы и фабриканты, рабочие, крестьяне – все без исключения, каково бы ни было их звание и положение. Пусть каждый класс общества скажет свое последнее слово, разовьет все таящиеся в нем силы, и тогда – им останется наверху, если он способен к жизни, или пойдет ко дну, если он негоден и гнил. Тонет в трясине банкротства старородовитое дворянство: оно не привыкло к труду, которого требует современный строй, – и потому никто и ничто не может остановить его гибели. Народ, то есть 130 миллионов людей, – должен искать себе новых избранников и руководителей. Да они уже и появились: в роскошных дворцах, на заседании союзов фабрикантов, в биржевых и купеческих обществах решаются вопросы о хлебе и труде, – то есть о том, чем живет вся народная масса. Там денежные тузы распоряжаются судьбой народа. Не пойте им благодарственных гимнов, не называйте их гениями и вождями: об этом восхвалении уже позаботились наемные писатели и вся многочисленная свита их продажных почитателей. Помимо вашей воли они властвуют над вами и уйдут не раньше, чем будут побеждены другими.

Но знайте – они лишь господа сегодняшнего дня, их смертельный враг – рабочий класс – уже зреет, растет и всюду дает чувствовать свою силу. Назавтра он будет господином и, уничтожив господствующих, сделает всех людей – людьми труда.

В лице дворянства погребено прошлое народа; в лице купечества и промышленного класса говорит и действует его настоящее; а в лице рабочего класса – пролетариата – подает свой голос его будущее и, как часовой с мачты, кричит ему: «Готовься, обетованная земля впереди».

Итак, если народ хочет развиваться, а не застыть на месте, он должен дать простор борющимся классам, обеспечить свободу борьбы. Но застыть он не может, если бы даже и хотел: китайская стена тысячу лет ограждала Небесную Империю от человеческой истории, а теперь ее прорезали железные дороги, принесли с собой крупные капиталы и крупные предприятия, а вместе с ними их неизбежных спутников – капиталиста и пролетария. То, что только теперь совершается в Китае, в России совершилось давно: в ней уже резко обособились классы, ведущие жестокую борьбу за жизнь. Признать это, обеспечить свободу всем и каждому, чтобы старое и дрянское скорее умирало, а сильное, и молодое скорее росло – таково неизбежное назначение русского народа, как всех других народов мира.

2

Теперь мы вплотную подошли к той смуте, которой «Московские ведомости» и их подражатели посвятили столько страниц. Как она появилась и чем объяснить это брожение, эти глухие раскаты бури?

Много лет Россия жила в железных тисках. Безграничная власть администрации подрезывала все, что казалось ей резким, смелым, выделяющимся. Полиция сторожила действия, цензура сторожила мысли. Человека подстригали со всех сторон, хотели сделать так, чтобы в его голове гнездились одни только циркуляры да устрашающие статьи грозных законов.

Наука должна была делать под козырек околоточному и приставу. Ей позволяли говорить только о том, что совершалось в тридевятом царстве, в тридевятом государстве. А когда вместо исследования ассирийских рукописей он хотел заняться болячками русской жизни, подсчитать в цифрах, сколько у нас умирает с голоду, сколько сходит с ума от невыносимого гнета, сколько рубцов и синяков зияет на исполосованной спине русского рабочего и мужика – полицейский мундир одергивал ее и говорил: «Проходи дальше, не твое дело». И робким, жалким, бессильным стал русский обыватель; для него не было других интересов, кроме интересов семьи и кухни. В университетах, гимназиях, реальных училищах воспитывались выводки будущих пенкоснимателей; в сельских школах, церковно-приходских и городских училищах маленьких оборванных мальчуганов учили обгрызкам грамоты и послушанию: из детей бедноты старались сделать смирных и покорных рабов. По-видимому, полицейский мундир победил. Когда на Западе народы волновались и шумели, русские чиновники с видом превосходства говорили своим европейским собратьям: вы невежды в деле обуздания. У нас тишь, да гладь, да божья благодать.

Но задержать развитие жизни было невозможно. Казне приходилось тратить массу средств на армию, флот, вооружение, приходилось кормить сотни тысяч чиновничьих ртов. Для этого нужны были деньги. Откуда их взять? Ответ оказывался простой: пощупай хорошенько в мужицких клунях и амбарах, и благо тебе будет на земле. Верные этому завету, чиновники рыскали по деревням, продавали с публичного торга последнюю корову, последнюю овцу; разумеется, и коровы и овцы переходили в руки сельских кулаков и мироедов, которые за счет недоимщиков округляли свои состояньица и становились из маленьких паразитов большими пауками, а разоренный мужик все больше и больше попадал в кабалу к богатому соседу, превращаясь мало-помалу в безземельного батрака, в пролетария. Конечно, рано или поздно богач все равно скрутил бы его; но это обнищание одних и обогащение других происходило бы медленно, извилистыми путями. Правительство же ускорило ход развития, расчистило в деревне торную дорогу крупному капиталу. Чтобы пополнить государственную кассу, оно разоряло среднего мужика и поощряло богатого; дни взыскания выкупных платежей, податей и налогов стали праздниками сельских буржуа. Ежегодно в эти дни рушились тысячи мелких хозяйств, а десятки тысяч крестьян окончательно становились пролетариями, передавая свое имущество и свою жизнь в цепкие лапы сельских ростовщиков. Когда с аукциона продавали коров и лошадей, это значило, что одна часть крестьян продается другой части, что казна ради своих интересов полунищего делает нищим, состоятельного – богачом. Рука полицейского чиновника неустанно углубляла пропасть между нищетой и богатством и разделяла деревню на два враждующих класса. Бюрократия больше всего боялась классовой борьбы, так как знала, что она погибнет в бешеном вихре классовых противоречий, и, тем не менее, она сама способствовала обострению борьбы, приближала минуту взрыва. Ее ревностные слуги разносили по всем углам России гнет и разорение; они отнимали у полунищего мужика всякую надежду на лучшую жизнь, обостряли голод, а голод сам собой вырастает в революцию.