Мобилизация революции и мобилизация реакции

Но другого пути для правительства не было, ибо кассу нужно било пополнить и чиновников накормить. О том, что из этого выйдет, никто не задумывался: «Завтрашний день сам о себе позаботится», – рассуждали чиновники.

И завтрашний день действительно позаботился о себе. Самонадеянным слугам старого порядка он ответил крестьянскими волнениями в 113 уездах Российской Империи.

Другим источникам доходов для казни были крупные предприятия. Их гораздо легче облагать налогами, следить за их деятельностью и т. д. Обороты мелких мастерских исчезают от глаз, напротив, обороты крупных фабрик все на виду. Крупный промышленник просеивает карманы населения, он собирает в одну капиталистическую кубышку гроши мужика и рабочего. А из этой кубышки и казна при помощи налогов может выудить свою долю. Поэтому крупный капиталист стал любимчиком бюрократии, у него заискивали, его поощряли, его защищали. В свою очередь и он обещал в будущем денежную поддержку, но пока что просил повременить. Ему, видите ли, нужно встать на ноги, нужно запастись крупными суммами: «Папаша же ему оставил слишком мало, нельзя ли выхлопотать беспроцентную ссуду?». «О, конечно» – отвечали ему: «ведь за вами не пропадет». Он шел в государственный банк и там брал столько, сколько ему требовалось. Затем он направлялся в министерство финансов. Там он описывал, как ему тяжело сносить конкуренцию западных фабрикантов, снабжающих Россию дешевыми товарами: там, на западе и труд рабочих производительнее, и служащие образованнее и машины лучше, так им и легко забрасывать русские рынок дешевкой. А в России мужик – плут, рабочий ленив, машины скверные, попробуйте потягаться с европейским фабрикантом и понизить цены на товары. Нет, русская промышленность молодая: ей нужна поддержка, ее нужно холить и щадить, нельзя ли для ее поощрения обложить заграничные товары высокими пошлинами, чтобы они в России вздорожали, и покупателям к ним подступа не было? «Отчего же, возможно», – отвечали ему. И через несколько дней на английские ситцы, на австрийские плуги и лемеха накидывали такую пошлину, что они сразу вздорожали вдвое, и покупатель волей-неволей покупал всяческую браковку российского производства. После этого капиталист шел в министерство путей сообщения: дороги плохи, перевоз, товаров по ним обходится дорого, а русская промышленность молодая, слабая и не может за свой счет проводить железнодорожные линии. «Не будет ли вашей милости провести на казенный счет веточку к моей фабрике, считаться нам нечего: вы наши отцы, мы ваши дети». «Проведем, за вами не пропадет», – с ласковой улыбкой отвечал чиновник – звездоносец и, смотришь, через год-два казенный паровоз уже таскал со станции на станцию товары его степенства по удешевленному тарифу. Так много лет обивали промышленники министерские пороги – и всегда с неизменным успехом. Как Хлестаков, они всюду заявляли, что в дороге к всероссийскому благополучию они немного поиздержались. Им верили, сочувствовали и предоставляли в их распоряжение капиталы, собранные из тощего народного кармана. Не забывали дать им и крепкую веревку, чтобы получше скрутить плута – рабочего, который вечно отлынивает от работы. «Ну, что же и веревочку давайте, и веревочка в дороге пригодится» – с радостью отвечала они на предложенный дар.

Усилия их благодетелей не пропали зря: промышленные предприятия всякого рода: фабрики, заводы, рудники росли и множились. Предместья больших городов украшались целым лесом фабричных труб, мелкие кустарные мастерские исчезали и их самостоятельные хозяйчики превращались в наемных рабочих. Конечно, крупный капитал все равно скушал бы их со временем без остатка, даже без помощи правительства; но чиновники своей благосклонной политикой облегчали ему работу собирания денег, ускоряли рост крупной промышленности. Все меньше становилось мелких хозяйчиков – мещан, которые ничего не видели дальше колокольни родного города. Разоренные самостоятельным ремеслом они шли на фабрику или завод, смешивались с остальной многотысячной массой, жили с ней общей жизнью и общими интересами. Раньше в каморке какого-нибудь захолустного пошехонья можно было отвертываться от окружающих и говорить: «Ваше дело – не мое дело». А теперь, когда пришлось жить бок-о-бок с тысячами, в одинаковой обстановке, в одинаковых условиях труда, разум проснулся и сказал, что дело каждого рабочего – дело всех рабочих. Возмущенный постоянными притеснениями, он искал причины бесправия и нищеты, и находил причины не в скверном мастере, не в злом хозяине, а в целом классе всемогущих капиталистов, во всем капиталистическом строе. Борьба класса с классом, всех рабочих со всеми хозяевами – вот единственный путь к человеческому существованию, который указывает фабричная казарма, о которой ежедневно напоминают и штрафы, и ругань мастера, и проституция женщин – работниц.

Классовая борьба в городе не менее страшна бюрократии, чем классовая борьба в деревне. Но бюрократия, во имя интересов казенного кошелька, сама помогала ее развитию. В десять лет Россия пережила столько, сколько другие страны переживали в двадцать, тридцать лет. Промышленные тузы с громадными состояниями и громадная масса рабочего люда, – вот на какие две половины делятся все большие города России. К этому привели успехи техники, рост больших капиталов, банкротство мелких предприятий, но в ряду этих причин немалое место занимает и чиновник, поощрявший промышленность. Но он ошибся в своих ожиданиях: напрасно он ждал, что всхоленные им капиталисты в благодарность за былые услуги понесут свои состояния на алтарь отечества. Капиталисты и поныне толкуют о плохих временах, о том, что надо щадить предприятия и не взыскивать с них налогов, а напротив, поддерживать их подачками. Папаши юной русской промышленности успели сгнить в могилах; их сынки успели обзавестись целыми выводками взрослых сыновей – либералов, А молодая русская промышленность, как старая дева, все еще скрывает свои годы, жалуется на свою неопытность и слабость, много требует и мало дает. Вожделенные барыши туго стекаются в казну. Но зато казаки и полиция в большом спросе…. Это дает знать о себе зародившаяся классовая борьба, это приносит свои плоды политика благосклонного покровительства.

Итак, сама русская бюрократия способствовала развитию классовой борьбы. Она запрещала книги, в которых говорилось о жестокой и неизбежной борьбе рабочих с капиталистами. Но она давала рабочим больше, чем может дать самая занимательная книга: она на их спинах записывала жестокие незабываемые жизненные уроки. Она помогала крупным состояниям еще более округляться, – а роскошный дворец миллионера яснее говорит нищему о его бесправии и голоде, чем обстоятельнейшая лекция ученого. Своими действиями бюрократия обостряла борьбу, поливала ростки недовольства, будила даже самые ленивые, самые отсталые головы. На чердаках и в подвалах городских домов давно уже выла буря – бюрократия не замечала ее, ибо казенный сундук требовал денег, и нужно было его пополнить, ничем не стесняясь, ни над чем не задумываясь.

Что происходило в городе, происходило и в деревне. Когда человеку нечего терять, он из труса превращается в храбреца. И серые забитые мужики мало-по-малу переживали это превращение. Мозолил глаза кулак-мироед, все более и более жиревший за общественный счет; барские земли по-прежнему оставались за господами – о прирезке не было ни слуху, ни духу; урядники и становые усердно отправляли свои обязанности, продавая за недоимки последний скарб. Чаша терпения переполнилась, и крестьянская мысль стала работать по-новому. Правда, сельский пролетарий еще не вполне сознал свое положение и не стремится к тому великому всечеловеческому будущему, которое дорого и свято развитому городскому рабочему. Он не вполне понимает, что деревенский толстосум не менее враждебен ему, чем богатый помещик: он только чует в нём своего врага, но еще не умеет и не решается пойти на открытую борьбу с ним. Он сознает себя просто нищим мужиком, которому неоткуда ждать помощи, и которому нужно самому бороться с гнетом помещиков и произволом властей. Но он ещё не сознает в себе пролетария, который должен ополчиться против всех господствующих классов ради освобождения всего рабочего класса. Словом, мужик раньше скверно жил, но хорошо слушался. Теперь ему жить совсем нечем и слушаться он перестает. Крытые соломой убогие хаты стали грозными очагами крестьянского бунта. К этому привело Россию её экономическое развитие, то есть накопление крупных капиталов и обогащение богатых за счет бедных; бюрократия не могла противиться этому разделению крестьянства на щук в карасей. Она, наоборот, помогала разделению, ускоряла его. Требования казенного кошелька гнала ее навстречу неотвратимой буре – классовой борьбе.

Итак, бюрократия завязала глаза русскому обывателю, он стал чувствовать спиной. Она запрещала ему знакомиться с вредными мыслями: голод научи его думать по-своему. Рожденные под спудом думы, рвались наружу, – их можно было на время задержать, но не задавить окончательно. Японская война еще более подогрела умы и заставила заговорить даже самые трусливые языки. Начались речи, статьи в газетах, жгучие разговоры о хлебе насущном, – о правах человека, о свободе угнетенных, о сытости голодных, – словом, началась та пора русской истории, которую «Московские ведомости» именуют «всероссийской смутой».

Для нас ясны теперь ее причины, ясен и ее исход. Не зажигательные слова родили современное движение: оно появилось благодаря классовой борьбе, которая уже давно зрела и развивалась в недрах русского народа. Пока различные классы не выделялись ярко, не научились понимать свои нужды и отстаивать их, – до тех пор несколько тысяч исправников могут, хотя с грехом пополам, справляться с народом отеческой палкой в зубосокрушительным поучением. Но когда классы переходят к сознательной борьбе друг с другом – бюрократия не в силах направлять ее по своему усмотрению: конь вырвался из рук и разорвал уздечку. Купцы – фабриканты кричат: «Дай!» Дворяне кричат: «Дай!» Рабочие кричат: «Дай!» Крестьяне кричат: «Дай!» Если удовлетворить одного – обидишь другого, и он озлобится еще сильнее. Благодетельствовать под сурдинку тоже трудновато по нынешним временам: газеты болтливы и быстро раскрывают секреты. Если же никому ничего не дать, то ополчатся все и, в конце концов, уничтожат то, что никому не приносит выгоды. Отношения современной русской жизни так сложны, нужды различных классов населения так многочисленны, что бюрократия в них не может разобраться и теряет голову. В этом и заключается ее слабость и причина ее близкого падения. Но, несмотря на очевидность фактов, бюрократия всеми силами цепляется за свою слабеющую власть: ведь трудно отказаться от того, к чему приучили века беспрекословного повиновения. А если события таковы, что отдельными полицейскими мерами с ними не справиться, необходимо искать себе союзников среди различных общественных классов. Наиболее близким для бюрократии классом является дворянство. Мы видим, чего хотят и жаждут его представители: татарский кнут и плетка – вот их любимые воздействия, А это все вещи, достаточно оцененные попечительной властью. Кроме того, сыновья родовитых фамилий стоят в тесной связи с администрацией: из них выбирают земских начальников, губернаторов и вообще всякого сорта укротителей. Чиновник и дворянин понимают друг друга и идут нога в ногу, рука в руку. Чиновник укрощает недовольных, дворянин организует черную сотню. В Петербурге, в Москве, в Харькове, в Киеве открывает свои действия» так называемое, «Русское собрание». Цель этого общества искоренять крамолу и содействовать властям. Это так сказать, неофициальный застенок, в котором на каждом заседании выслушивается до дюжины доносов, намечаются неблагонадежные лица, которых нужно изгнать из школы, из больницы, из фабрики, из завода. Занимаются там больше делом, чем рассуждениями, и ко всяким пространным мыслям относятся неодобрительно. Словом, охотятся на красного зверя, и потому больше улюлюкают, чем говорят. Но есть и другое общество, которое старается привлечь в себе сторонников воззваниями и речами: эго «союз русских людей», заседающих в помещениях государственного конозавода – там другие приёмы и другое обращение. Там вы все время будете слышать о благе русского народа. Дворянин не грозит там плеткой мужику, а наоборот, ласково треплет его по плечу и убеждает: «Ты, братец, того, поддержи! Будем жить по-хорошему, по-старинному – мы к вам, вы к нам». Этой осенью туда вздумала явиться депутация от рабочих, чтобы «по-хорошему попросить графа Шереметева и других русских людей насчет землицы». Но благородные русские люди не привыкли заниматься такими вопросами: они ответили, что такая просьба несвоевременна. «Русское собрание» и «Союз русских людей» – две крепости старого дворянства, из которых бомбардируют современную смуты.[1] Когда вы видите прокламацию, приглашающую бить студентов, жидов, забастовщиков – знайте, что там один из «истинно-русских человеков» руку свою приложил. Когда происходит еврейский погром, вы непременно увидите где-нибудь в стороне, на безопасном месте «истинно-русского человека», с умилением наблюдающего плоды своей проповеди. Но могут спросить: откуда же берется та масса, которая громит, жжет, убивает? Откуда «истинно-русские человеки» набирают себе заплечных мастеров? Ответ дать нетрудно. В каждом городе есть масса бездомных босяков, специалистов по части чужого имущества; они пойдут всюду, если почуют добычу. В каждом городе немало и полицейских чинов; для них весьма привлекательно попользоваться имуществом крамольника, особенно, если кроме награбленного добра получить еще и благодарность от начальства. Наконец, во всех местах России кишмя кишат сыщики. Они хватаются за погромы, как утопающий за соломинку, ибо прекрасно сознают, что в свободной России государственная казна не будет щедро оплачивать доносчика. На Западе и на Юге к ним присоединяются еще и русские купцы, с удовольствием громящие еврейские магазины, чтобы уничтожить конкурентов. Словом, член «русского собрания» всегда найдет себе много помощников и исполнителей. Вся трудность только в деньгах и в руководителях. Полиция великодушно помогает и в этих затруднениях. Таинственными путями тощий кошелек какого-нибудь дворянина Павлова быстро пополняется: строки воззвания пиши пострашнее – заплатят столько, сколько Лев Толстой не получает за свои романы. Тебе надо громил? Изволь: городовые хорошо знакомы с ворами и сыщиками своего участка, наберут их сколько угодно. Не знаешь, где живут крамольники и жиды? Полиция укажет тебе их адреса. Нет оружия, и ты боишься отпора? На сей случай, имеются казенные револьверы и казачьи сотни, которые быстро усмирят строптивых. Опасаешься, что народ будет возмущен убийствами? Ах, какой ты недогадливый: дело можно обделать чисто. Пономари зазвонят во все колокола, батюшки скажут умилительную проповедь насчет злодеев и разбойников, потом отслужат молебен об одолении внутренних врагов и уйдут попить чаек. А молящиеся, сперва прослезятся, потом вознегодуют, потом возликуют и тронутся в благочестивый поход против грешников. И выйдет все очень даже трогательно и по-христиански. Правда, нужно для этого много черной работы: нанимать громил, рядиться с ними, распределять их по участкам. Но это может взять на себя полиция. А ты, господин сочинитель, знай себе, говори и пиши: источай слезы патриотической скорби, пускай фонтаны благонамеренного негодования, скрежещи зубами, скрипи пером, толкуй о русских дубинах, топорах и дрекольях. О денежках же позаботится русская казна: ведь мужицких денег в казначействе довольно.

Так дворяне из русского собрания и полицейские чиновники высшего и низшего полета распределяют друг с другом работу. Одни – гончие, другие – охотники; одни – тявкают, другие – стреляют. Шкуру же «красного зверя» делят сообща. В середине октября произошел целый ряд погромов. Известия о кровавых ужасах, совершенных «черной сотней» в России, облетели весь мир. В каждой почти корреспонденции сообщалось: погромами руководили переодетые полицейские, указывая квартиры, где живут «крамольники». В грабеже участвовали казаки, и поддерживали хулиганов, расстреливая тех, кто смел сопротивляться.

В Твери сожгли здание губернской управы, где несколько служащих сгорело живьем. В Томске подожгли здание, где собрались около 600 железнодорожных служащих: многие сгорели, прочие ранены и убиты. В Одессе войсками и хулиганами убито около 1000 человек, около 8000 – раненых, из которых многие находятся при последнем издыхании. В Иваново-Вознесенске несколько сот вооруженных лавочников, в сопровождении хулиганов, подпоенных местными фабрикантами, казаков и полиции громили квартиры сознательных рабочих и фабричных депутатов, избранных рабочими. Многие убиты, некоторых, сперва, калечили – выкалывали глаза, ломали руки и ноги, а потом уже убивали. И эти зверства кровавым потоком разливались до всей России. Некоторых губернаторов, например, Минского губернатора Курлова, – даже русское правительство, втайне сочувствующее всем этим погромам, было вынуждено отставить. До такой степени чудовищны и откровенны были их злодеяния.

Так осуществляется на деле священный союз умирающего дворянства с умирающей бюрократией. В этом союзе дворянства мало – помалу отходит на второй план: одни бегут за границу из страха перед русской революцией, другие отстают, боясь, что ими вызванное движение против них же и обратится. А признаков, что это именно так и случится, достаточно много. В Тамбове во время погрома местной интеллигенции, один из крупных помещиков, г. К., произносил с балкона благодарственную речь «черной сотне». Через несколько дней в Тамбовском уезде начались крестьянские беспорядки, причем крестьяне разбирали хлеб, как у помещиков, так и у помещиков – черносотенцев. Раз проснулась страсть к разрушению, – ее не остановить ни сыщикам – руководителям, ни их добровольным помощникам: рано или поздно стихийный взрыв злобы и ненависти обрушивается на их же головы. Иногда при самом зарождения черносотенного союза непросвещенные «ученики» бросаются на своих просвещенных «учителей». Вот, например, поучительная телеграмма из Курска:

Курск, 7 ноября. По слухам, собрание «народной партии», в которой предполагалось объединение черносотенцев, с нетитулованными закончилось трагикомически: по вопросу о прирезке крестьянам земли между дворянами и крестьянами возникли пререкания, грозившие закончиться избиением дворян, если бы атому не помешали казаки («Русское слово», № 294).

Некоторые из членов «союза русских людей», напуганные всем происходящим, уже заявили о своём выходе из почтенного общества; они увидели, что ни перо г. Грингмута, ни митра епископа Никона не в силах сохранить за ними насиженные гнезда. Страх толкает их ко всяким «свободам»: не избавила дубина, так, может быть, избавит речь о благе народа. Лишенные веры в силу самодержавного порядка, не видящие союзников, изгнанные из вотчин и деревень крестьянским восстанием, они мечутся из угла в угол, и всюду слышат одно грознее слово: «горит». Почва под ногам потеряна, дороги нет… Так мало – по – малу распадаются и сгнивают «русские собрания» и «союзы русских людей». Барин – крепостник создал их и пригласил себе в помощь губернаторов, сыщиков, хулиганов; при помощи земских начальников и батюшек он постарался использовать весь запас тьмы и невежества, все злые силы, взлелеянные старым порядком. Ему это удалось на короткое время. «Священный союз» заключен: хулиганы с Хитрого рынка наняты и вооружены, а хулиганы из «Московских Ведомостей» пишут для них листки и воззвания. Но этот союз уже и разрушается: создавшие его графы Шереметевы и Бобринские уползают из него, как тараканы из горящего дома. Умирающая бюрократия, однако, остается там и делает «союз русских людей» своим собственным полицейским учреждением, Ну что же, – тем лучше: архитектор, построивший дом на скверном фундаменте и оставшийся в нем жить, первым погибнет под его развалинами. А те массы, которые попали туда по непониманию, с тем большей яростью обрушатся на своих предателей, на титулованных и нетитулованных лжецов. Рублевая подачка и непроглядная тьма – вот сады, соединяющие на минуту Грунгмута, московского оборванца, курского барина и бессознательного курского мужика. Но есть более могучая, всепобеждающая сила: вражда голодного к сытому, обездоленного к богачу. Зовется она – противоречием классовых интересов. И она – то разлучит вороватого барина – черносотенца со случайным черносотенцем – мужиком, – разлучит не на минуту, а навеки.

В народных низах в многомиллионной массе, так называемой «черни», тоже происходит сплочение сил. Там руководящим классом является рабочий класс – пролетариат. Мы уже видели, какими надеждами и деяниями он живет, чего требует от государства, каких прав добивается. Непосредственный шкурный интерес заставляет рабочего требовать самой полной свободы, подобно тому, как шкурный вопрос заставляет дворянина требовать самого полного закабаления. Без свободы слова, собраний, печати, союзов; без политических прав, без народных представителей, издающих законы и избранных всем народом, а не одними его верхами, – невозможна успешная борьба с капиталистами за хлеб насущный. Рабочий класс понимает это, и всеми силами борется за выставленные им требования. Крестьянская масса слышит грозные раскаты рабочей борьбы, доносящиеся в деревню из города, и, в конце концов, приходит к убеждению, что политическое освобождение России так же важно для мужика, как и для рабочего. Бесправный раб, загнанный нуждой в жалкую хибару, будет голодать до тех пор, пока не получит власти, пока не добьется влияния на государственную жизнь. Пока он не смеет выражать свои нужды и добиваться их удовлетворения, не смеет соединяться с другими товарищами по нищете, до тех пор нерушима власть земского начальства, старшин, сельского кулака, до тех пор просвету нет. Многие сельские общества выразили эту мысль в своих приговорах – и чем дальше идет время, тем больше просыпается сознание мужика, тем яснее видит он в «забастовщиках» не коварных врагов, нанятых японцами, а верных союзников и учителей борьбы.

Итак, в современной России, бьющейся в судорогах политического возрождения, наметались два главных лагеря. Один лагерь – это закореневшее в старых преданиях дворянство, телом и душой преданное правящей бюрократии. Его орудие – дубина для сварливых и ласковые речи для недалеких простаков. Другой лагерь – пролетариат, ведущий за собой просыпающееся крестьянство. Его орудие – слово горячего убеждения и бесчисленные жертвы личной жизнью и личным счастьем рада жизни и счастья порабощенных миллионов.

Между этими двумя лагерями расположены другие общественные классы, настроенные более примирительно. Тут мы видим и крупных промышленников и часть крупных землевладельцев, и так называемую, интеллигенцию – врачей, учителей, адвокатов, инженеров. Они тоже признают необходимость политической свободы; их интересы требуют, чтобы мысль человека, его слово и его личность были избавлены от опеки ближайшего городового. Кроме того, у некоторых из них имеются другие веские причины добиваться политического освобождения. Во время Одесских, Бакинских, Иваново-Вознесенских волнений не только лилась кровь рабочих: для предпринимателей это еще не беда, потому что у ворот крупных помещичьих экономий, у дверей фабричных и заводских контор дожидаются заработка целые сотни и тысячи безработных, готовых заместить убитых. Беда в том, что во время волнений горят здания, машины, за которые страховые общества отказываются выдавать премии; беда в том, что расстраиваются налаженные предприятия и летят в трубу миллионы; беда в том, что заграничные капиталисты, напуганные русской смутой, не верят в долг и не хотят ссужать деньгами. Выхода из такого положения не видно, если требования взбудораженных масс не будут удовлетворены. Конечно, свобода приносит выгоды кошельку, но для него еще важнее порядок. А при теперешних условиях порядка быть не может, если нет политической свободы. Горнозаводчики, железоделательные промышленники и еще целый ряд других вот уже целые полгода составляют докладные записки во всевозможные министерства, где говорят об одном и том же: нам нужна политическая свобода, потому что иначе наши капиталы не обеспечены от разорения. Но, само собой разумеется, что полную политическую свободу, которой требуют рабочие, они очень непрочь урезать. О всеобщем избирательном праве они хотя и говорят, но морщатся, и если бы можно было обойтись без него, они, конечно бы о нем не заикались. Они сердятся, что бюрократия не делает никаких уступочек: как только уступочки, хотя и мелкие, будут сделаны, – они сразу перестанут ворчать и толковать о благе народной. Насколько не прочно их народолюбие, показывает хотя бы следующий факт. После сожжения Бакинских нефтяных промыслов было созвано совещание Бакинских нефтепромышленников. Сперва они заявили, что для успокоения необходима свобода стачек, собраний союзов, ибо иначе рабочие не перестанут волноваться. Министр финансов сказал им, что это вопрос общегосударственный, и что, если без этих условий начало работ на Бакинских промыслах невозможно, то придется оставить разговор! обо всяких ссудах и льготах пострадавшим предпринимателям. Нефтепромышленники оторопели. – «Итак, что же нужно для успокоения Бакинских волнений?» – снова спросил их министр. На этот раз они дали удовлетворительный ответ: «Нужно еще на подмогу полиции прислать 4 пристава. 16 околодочных и 150 городовых». Вопрос об успокоении был решен, вместе с ним и вопрос о льготах и ссудах. Ради интересов кошелька, разговоры о всяких свободах были отложены.