Дозор с бульвара Капуцинов

Пролог

Риск неблагоприятного развития событий имеется всегда.

Этот риск и добавляет жизни азарт. По крайней мере Марсель Каро полагал именно так. Хрупкий шанс, что девушка все-таки не придет, испугается, примет все за дурной розыгрыш или экстравагантную попытку соблазнения, оставался неизменным. Каро видел это в линиях судьбы, которые не спеша, как пасьянс, раскладывал перед собой прямо над недопитым «Сьюз» в низком гобеле.

Но теперь карты сложились. На последней из линий возникла странная неопределенность, однако Каро не обратил на нее должного внимания. План исполнялся.

Девушка пришла.

Остановилась на пороге «Олимпии», левой рукой придерживая юбку так, чтобы шлейфик не касался пола, тревожно оглядела зал.

Амулет, скрытый до поры под шелковой сорочкой Каро, ожил и словно потянулся к девушке. Марсель уже вложил в него волос Лизетт, и теперь камень в оправе сделал «стойку» подобно охотничьему псу. Получив крупицу живительной силы, он жаждал иметь все.

Лизетт нашла взглядом Каро и решительно двинулась к нему.

– Гарсон! – негромко подозвал Темный.

Он галантно поднялся и усадил мадемуазель напротив. Не сказать чтобы красавица, но и не дурнушка, одета со вкусом. Модная шляпка с цветами и лентами очень шла ее образу. К необъяснимому удовольствию Марселя, среди деталей ее платья для прогулок не оказалось мужских элементов, которые все чаще стали появляться в костюмах парижанок на стыке XIX и XX веков. А еще она не была надушена, и ее молодое тело благоухало свежестью. И самую капельку – волнением. Впрочем, именно сию минуту для планов Каро это не имело ни малейшего значения.

Официант принес заказанный каталонский «Бирр» для девушки.

– Вы мне поверили… – с мягкой улыбкой констатировал Марсель.

– Я провела детство в Барбизоне, у тетки, – ответила Лизетт. – Когда мне было три или четыре года, в Фонтенбло нашли мертвого мальчика. Его загрыз дикий зверь. Говорили, это могла быть большая собака, страдающая бешенством. Или помесь волка и собаки. Но зверь не просто убил мальчика, он забрал часть… Это было ужасно. Я даже забыла обо всем… пока вы мне не показали ту бумагу. Потом я вспомнила. Даже как звали мальчика – Николя.

– Мадемуазель Дюпон, как только выполните свою часть соглашения, бумага станет вашей, – заверил Каро. – Можете сжечь ее или хранить всю оставшуюся долгую-долгую жизнь. Только не сможете показать внукам, все равно ничего не увидят. Для них это будет лишь скучный банковский вексель.

– Боже, как мерзко! – Лизетт не притрагивалась к бокалу, теребя салфетку. – Я не видела тело Николя, конечно же, но я вспомнила все, о чем тогда шептались вокруг. Теперь я понимаю. Это был гару[3]. На пса устроили облаву, но ничего из этого не вышло.

– Возможно, на промысел выходил апаш. – Марсель осторожно, не переступая рамок приличий, коснулся руки девушки, унимая ее дрожь. – Без лицензии. Их не выписывают на детей.

– Вот это и есть самое мерзкое, месье Каро! – твердо сказала девушка. – Выдавать охотничьи лицензии на людей волкам…

Сполохи гнева залили ее ауру так же легко, как пожар способен охватить сенегальскую деревню.

– Мы говорили об этом при первой встрече, мадемуазель. Всем приходится мириться со злом мира. Если бы не было лицензиатства, гару резали бы людей всякую ночь и охотились стаями. Ведьмы изводили бы кого пожелают. А огры обложили селения данью в виде младенцев.

– Огры тоже существуют? – В ауре девушки пустила ростки зелень удивления.

– Увы, мадемуазель, да, – кивнул Марсель. – Правда, они неотличимы от людей. Лишь такой, как я, может увидеть их истинное обличье.

– Им тоже выдают… лицензии? – Девушку передернуло.

– Иногда, – уклончиво ответил Марсель. – Впрочем, ваша участь была бы печальной, но не столь кошмарной. Вы не просто не почувствовали бы ничего болезненного, а даже испытали бы некоторый экстаз… Жертва вампира отдает жизнь с улыбкой на устах. Так что ваш лотерейный билет не был настолько несчастливым, как может показаться.

– Вы еще находите повод шутить?

– Мадемуазель, поживите с мое и будете находить его в самых неожиданных вещах. И поверьте, у вас есть все шансы прожить с мое. Когда наш уговор будет исполнен… – Марселя прервали звуки задорного скерцо. Под наделавшего шума «Ученика чародея» Дюка он вытянул из кармашка жилета золотой репетир, выразительно на него посмотрел и надавил кнопку, разом придушив мелодию. – …вы навсегда забудете об этой презренной лотерее.

– Нам пора? – В ауре Лизетт вновь прорисовались разводы страха.

– Вы еще успеете допить это чудесное вино. Более того, я предлагаю подняться в театр и посмотреть синема. Это вас отвлечет.

– Туда нелегко попасть, месье Каро. Я еще не видела этих представлений…

– Поверьте, оно того стоит. О билетах я позабочусь.

Марсель позаботился о билетах по-своему. Собственно, он никогда их не покупал. Ни в театр, ни в «Мулен Руж», ни на пароход. «J’entre gratis!»[4]

Почему-то этот принцип распространялся только на билеты, за все остальное Марсель всегда предпочитал расплачиваться.

Лизетт удивилась, когда капельдинер просто не заметил их пару, словно они были невидимы.

Вереница из нескольких движущихся картин промелькнула незаметно. Марсель почти не смотрел на экран, краем глаза проверяя ауру Лизетт. Он чувствовал себя художником, из этих… импрессионистов, чьи холсты похожи на пестрые наборы пятен. Удивление, испуг, смех и тревога, когда девушка вспоминала о цели сегодняшнего вечера, – все расцвечивалось на живом полотне. Каро вспомнил портрет актрисы Самари кисти Ренуара, виденный им в семьдесят девятом в Парижском Салоне. Он даже хотел тогда направить сантинель[5] и проверить, не способен ли живописец видеть чужие ауры. Но сантинель и сами не дремали. Как узнал впоследствии Каро, Ренуара уже испытывали, однако тот оказался человеком.

Впрочем, у художников грань между Иным и не Иным порой слишком тонка…

– Поразительно, – проговорила Лизетт, когда выходила из «Олимпии», опираясь на руку Марселя. – Вы не находите, месье Каро? Люди научились делать живые фотографии, но не могут справиться с вампирами.

– Поверьте, мадемуазель, это вопрос не прогресса, а человеческой природы, – изрек Каро. – Вот увидите, пройдет не так много времени, и смотреть, как чудак поливает себя из шланга, публике надоест. Тогда на простыне начнут демонстрировать и сказки с вампирами. Вам еще любопытно будет посетить иллюзион Мельеса, там уже показывают удивительных призраков.

Марселя всегда привлекало искусство, он коллекционировал живописные полотна и был завзятым театралом, но движущиеся картины стали его новой страстью. Первый раз он видел синема, когда еще показы шли в «Гран Кафе», а не в зале «Олимпии». Картина прибытия поезда на вокзал Ла-Сьота впечатлила едва ли меньше, чем самый первый вход в Сумрак в приснопамятном 1816 году.

По странной шутке провидения, демонстрировали это люди, сама фамилия которых была Люмьер – «Светлые». И тоже – самые обычные, удачливые промышленники и не более того.

Уже основательно стемнело. Бульвар Капуцинок жил своей жизнью, которая год от года становилась все более и более торопливой.

Каро подозвал фиакр и велел ехать на площадь Альма.

Девушка всю дорогу задумчиво молчала, будто вслушиваясь в цокот копыт по булыжнику. Амулет на груди Марселя пульсировал как еще одно маленькое каменное сердце из неизвестной сказки. Он жаждал, и вожделенный объект был совсем рядом, так близко…

Но утолять жажду было еще рано.

На площади они отпустили экипаж и направились к Сене. У недавно выросшего за счет пешеходной части арочного моста свернули направо и пошли вниз по течению. В спину им пристально смотрели каменные часовые – зуав, артиллерист, пехотинец и гренадер, – каждый со своего устоя. Волны Сены били о постаменты.

– Почему это нужно делать именно там? – Лизетт и сама не замечала, как сильно сжимает руку того, кто обязался быть ее спасителем.

Она не знала, что спаситель на деле собирался примерить на себя роль убийцы.

– Видите ли, мадемуазель, это одно из условий ритуала. Место должно быть окутано легендами, быть сакральным и по возможности очень древним. В нем должна концентрироваться магическая сила города.

– Но ведь это построили совсем недавно.

– Поймите, речь идет о духовной сущности, а не о веществе. Гений месье Робида воплотил старый Париж. Дух древнего города теперь здесь, а не в Нотр-Дам и даже не в катакомбах. И вряд ли вам понравилось бы в катакомбах…

– Да, верно, – задумчиво согласилась Лизетт.

Марсель лгал. Он рассматривал катакомбы как вполне достойное место для ритуала, но затем передумал. Для того чтобы напитать амулет, мало было древности. Путаные строки колдовской книги говорили о месте связи былого и грядущего. А такое место теперь одно во всем городе: экспозиция старого Парижа на набережной Дебийи. От входа через Сену была отлично видна подсвеченная электрическими огнями башня Эйфеля.

Сторож не заметил ночных гостей, подобно капельдинеру в «Олимпии».

Старый Париж узкой полоской протянулся по набережной, окна средневековых зданий смотрели на величественные павильоны Наций. В этих стрельчатых окнах пока не было огней.

Город ждал выставки. Многие павильоны еще были в лесах, и газетные карикатуристы ежедневно упражнялись в остроумии. Но старый Париж замер в ожидании своего триумфа.

Уже через день на его улицы должны были выйти мушкетеры и хорошенькие цветочницы в старинных платьях. А сейчас здесь было пустынно и темно. Охранялось все по самому низкому разряду. Случайных прохожих тут не предполагалось, красть пока еще было нечего, уличные лавки не заполнились товаром и не зазвенели монеты на стойках кафе. Клошары же, напуганные озверевшими перед празднеством ажанами, предпочитали теперь восточную часть города.

Все же Каро, страхуясь, прикрыл и себя, и Лизетт магическим зонтом, известным прогрессивным Иным как «сфера невнимания».

Их встретила высокая крепостная башня – шателет. Конечно, серый камень был всего лишь иллюзией, почти все здесь мастерили из дерева. Но решетка ворот шателета оказалась из настоящей стали.

Пришлось идти через Сумрак.

– Закройте глаза, – предупредил Марсель. – Ненадолго станет очень холодно. Не обращайте внимания и держитесь за мою руку.

К счастью, на первом слое, даже если бы Лизетт все-таки открыла глаза, она не увидела бы своего провожатого в сумеречном обличье. Но все же смотреть было ни к чему, тем более пульсирующий амулет наверняка проявил бы себя. Когда глаза было позволено открыть, девушка оглянулась и увидела решетку за спиной.

– Вы волшебник, месье Каро…

– Темный волшебник, – печально сказал Марсель. – Идемте скорее.

Они прошли тесными улочками и вскоре вышли к башне Ла Тур дю Лувр. Поначалу Каро хотел выбрать местом ритуала воспроизведенный дом Николя Фламеля. Но тоже передумал, тщательно проверив, как протекает здесь Сила.

– Взойдем. – Каро указал наверх.

Теперь в ауре девушки распускался страх.

Все складывалось наилучшим образом. Вампир Арман Лануа, одолживший Марселю лицензию, предлагал возвести девушку на башню с помощью Зова. Каро воспротивился.

Чтобы наполнить амулет, нужна особая гамма эмоций. Причем гамма чистая, без примеси магии. Тогда девушка отдаст всю свою молодую нерастраченную внутреннюю силу камню. И явиться она должна была добровольно, это обязательное условие книги.

Оставалось совсем недолго.

Арман наверняка спрятался неподалеку. Он получит кровь Лизетт. Каро солгал ей наполовину. Она не умрет с улыбкой на устах. Но и не ощутит ни боли, ни страха – вампир завладеет ее телом, уже лишенным чувств. По уговору с Каро ему достанутся только крохи: кровь девушки уже не будет столь напитана Силой. Но мощь амулета прельстила и вампира, как прельстила куда более опытного Темного Марселя.

Как вывести из игры самого Армана, Каро уже продумал в общих чертах. Главное, сначала влить все, что нужно, в амулет. Это будет первой каплей, всего же их до́лжно влить тринадцать. Старые ведьмовские рецепты…

Скоро. Уже скоро.

Самая высокая башня старого Парижа. И самая высокая башня Парижа нового, вид которой преследует тебя в центре города. Все сходится. Нужно лишь подняться. Прочесть заклинания. Добыть каплю крови. Бедняжка Лизетт согласилась пожертвовать долей своей жизни, чтобы переиграть вампирскую лотерею.

Каро уже тянул девушку за собой к башне, когда почувствовал неладное. Чутье подсказало, что следует предпринять – оставить Лизетт и немедленно шагнуть в Сумрак.

А в Сумраке у башни был еще кто-то.

Сперва Каро решил – это Арман. Но быстро понял, что ошибся. Тот, кто приближался, не был вампиром. Не был даже Иным, ибо не имел ауры.

Древний, старый и волосатый, как мифический Пан, – казалось, он весь зарос мхом синего цвета, первым жителем Сумрака. «Воплощенный дух старого Парижа…» – ни с того ни с сего подумал Каро.

Нечто прыгнуло ему навстречу.

Не так уж много вещей за последние полвека могли заставить Каро испугаться. Марсель вдруг понял, что бессилен. Темный Иной четвертого ранга, не последний маг Парижа, словно разом забыл все заклятия. Он мог бы погрузиться дальше в серую утробу Сумрака, но не испытывал сомнений: это создание легко дотянется до него и там. Именно бессилие устрашило Марселя больше всего остального.

Амулет жег грудь, и тогда Каро догадался, что привлекло сюда сумеречного полузверя.

– Возьми! – Скованный ужасом, он рванул сорочку на груди, оборвал тонкую золотую цепь и протянул амулет. – Милости твоей прошу! Милости…

Покрытая мхом рука – или лапа? или ветвь? – приняла амулет. Размером эта длань раза в три превосходила руку Марселя.

– Его нужно напитать, – торопливо заговорил Каро. – Дева, предназначенная Договором отдать жизнь и кровь… Она здесь…

Чудовище подняло амулет высоко. Теперь оно походило на обезьяну с улицы Морг из новеллы того мрачного американца… ходили слухи – тоже Иного.

Орангутанг как будто рассматривал дорогие карманные часы, снятые с новой жертвы. В следующий момент чудовище раскрыло пасть и отправило амулет туда.

Марсель запоздало вспомнил, что когда-то его крестили в католическую веру. За много десятилетий, с момента посвящения в Иные, он не посетил ни единой мессы и лишь теперь вдруг пожалел об этом.

Пожалел, когда мохнатая лапа с выпущенными когтями потянулась к нему в холоде вечно серого мира.

Старый Париж в этом мире ничуть не менялся. Как многие старики, этот был глух, и крик Марселя без отклика потонул в его зыби.

…Лизетт испытала настоящий ужас, когда ее спутник внезапно растворился в воздухе. Только что она чувствовала его уверенную руку в перчатке – и вот пустота.

Впрочем, пустота ощущалась недолго. Через минуту в ладонь девушки упала бумага, свернутая в трубку.

Даже скудного света вполне хватило, чтобы разобрать: это лицензия на ее смерть, показанная недавно месье Каро и обещанная в дар. Лизетт могла ее прочитать лишь при помощи самого Марселя: тот утверждал, что простые смертные не в состоянии увидеть истинный текст документа.

Девушка бросилась бежать. Она не могла объяснить, что владеет ею. Она боялась всего: стать добычей гару, заблудиться в этих бутафорских улицах, столь похожих на настоящие, умереть от собственного страха.

Потом она вспомнила, что ворота закрывает решетка, через которую ей не пройти без Каро.

Неожиданно для самой себя Лизетт выбежала на набережную. Город светил с того берега Сены, били лучи прожекторов с далекой башни Эйфеля.

– Помогите! – закричала девушка.

Как ни странно, огни виднелись и на реке. Кто-то плыл на катере.

– Помогите, – крикнула Лизетт что было сил.

У нее возникло желание кинуться в воду. Но плавала она плохо.

– Мадемуазель, мы здесь, – раздался уверенный голос за спиной.

У Лизетт перехватило дыхание, она резко обернулась. Два господина, один постарше, другой помоложе, в костюмах и одинаковых котелках, с тростями. Набалдашники тростей светились, будто в них были встроены неяркие электрические лампы.

Страх на миг отступил. Девушка решила – это какая-то охрана выставки.

– Что случилось, мадемуазель? – заговорил молодой и безусый. – На вас напали? Вас преследуют?

– Нет… – Лизетт сама не своя шагнула к ним и зачем-то показала свернутую лицензию.

– Мы вас прово… – начал было молодой, но тут девушка упала в обморок.

Упала она тем не менее на руки не молодому, а другому, постарше, обладателю лихо закрученных усов.

Зато молодому досталась бумага.

– Что там, Жанно? – буркнул усач, бережно поддерживая свою ношу.

Его трость покатилась по мостовой, тусклый свет набалдашника померк.

Молодой вместо ответа торопливо скинул пиджак, бросил прямо на землю, сверху они опустили бесчувственную девушку. Старший, освободив руки, начал делать пассы над головой Лизетт.

– Крепкая, – заключил он наконец и вытер пот со лба. – Оправится. Так что там, Жанно?

Молодой развернул бумагу.

– Вампирская лицензия. На имя мадемуазель Элизы Дюпон. Выдана Арману Лануа одиннадцатого апреля сего года.

– Вот же… – Старший подкрутил ус.

– Кто-то очень вовремя прикончил Лануа, – кивнул молодой.

Часть вампирского праха, найденная вблизи улицы Старых Школ, хранилась в бумажном пакете за пазухой Жана. Остальное должен был забрать вызванный патруль, которого бы полагалось дождаться, но они услышали девичьи крики.

Ночные сантинель давно собирали досье на Лануа. Тот не был законопослушным вампиром, но о его делишках продолжительное время толком ничего не удавалось разузнать. Кто-то ему покровительствовал, кто-то из более опытных парижских Темных. Вероятно, покровитель и решил наконец от него избавиться, как от улики. Или это сделал одиночка-Светлый: такие Рокамболи, увы, попадались не так уж и редко. Правда, значительно реже, чем сорвавшиеся оборотни или ловкачи-кровопийцы.

– Мертвяку поделом, – высказался старший, подхватывая на руки Лизетт. Напряглась под костюмом мускулатура бывшего циркового борца. – Но откуда у нее своя же собственная лицензия?

– Я останусь с патрулем, и мы прочешем окрестности, – торопливо заговорил Жан. Он, похоже, чувствовал неловкость, что не сам несет девушку, а должен подхватить лишь трости. – Может, что-то еще найдем.

– Лицензию не забудь прикрепить к донесению, – бросил старший.

– Разумеется, Бернар! – обиженным тоном проговорил Жан.

В то же время начинающий сантинель подумал, что жаль, нельзя оставить эту бумагу девушке на память. Хотя она все равно ничего бы в ней не разобрала. Но самым важным было то, что лицензируемый смертный, по какой бы то ни было причине избегший своей участи, никогда более не допускался к лотерее.

Девушке несказанно повезло.

Глава 1

– Недурственно! – обронил Пресветлый.

На белом полотне плясали уже одни бесформенные черные пятна, словно обрывки разорванных в клочья теней. Потом и они растворились в луче света из фантаскопа.

– Да, это, безусловно… – протянул невысокий Жермензон.

В подвальном отделении московского департамента Ночного Дозора собрались всего несколько человек. Кинематографическое ревю здесь устроили лишь потому, что в помещении не было окон. Стулья – и те принесли из библиотеки с архивом, которые располагались по соседству. На краснокирпичной стене растянули полотно. На противоположной стороне установили тумбу с аппаратом.

– А наши французские коллеги – неужели не пытались? – уточнил Жермензон. – Ведь даже этот аппарат привезен из Парижа, если мне не изменяет зрение…

– Как же, Марк Эммануилыч? – обернулся к нему сидевший в первом ряду начальник дозорной лаборатории Вихрев. – Пробовали французы и так, и эдак. Мы их бюллетени регулярно получаем. Однако только Леониду Сергеевичу удалось создать нужную эмульсию для пленки.

– Но вы даже не химик, молодой человек, не так ли? – снял пенсне Жермензон.

– Диплома не имею никакого, – сознался Леонид. – Учился в медицинском, но курса не окончил.

– Ясно. Путь обыкновенный. Инициация… сиречь посвящение, потом Дозор.

– Исключен за участие в нелегальном кружке, – расправил плечи Леонид. – Посвящен в Иные год спустя. До того служил в фотографической лаборатории ассистентом. Слушал также курс практической фотографии у господина Прокудина-Горского.

– А химию тем не менее вы наверняка заучили на «отлично», – задумчиво сказал Жермензон и ехидно прищурился. – Вы, часом, не из бомбистов?