Нюрнберг. На веки вечные. Том второй

17. Тузы в рукавах

12 марта 1946 года, ближняя дача Сталина в Кунцево

– Товарищ Сталин, эта Фултонская речь Черчилля не только разобщила нас с союзниками – что само по себе негативно сказывается на процессе, – но и подсудимым совершенно развязала руки, – негодовал Вышинский, размахивая сжатой в руке американской газетой. – Вот, пожалуйста, Геринг дал интервью американским журналистам, в котором прямо сказал и про то, что СССР стал пособником Германии в деле начала второй мировой, и про нарушения, допускаемые Трибуналом в отношении прав арестованных, и про… «Четвертый рейх»!1

– Про «Четвертый рейх»? – с напускным спокойствием уточнил Сталин. – Ну и что? Действовала внутри нашей страны пятая колонна гитлеровцев, так на то они и враги, чтобы везде своих агентов рассылать. Боремся как можем с последствиями их вредительства. Конечно, сейчас не на руку нащим правоохранителям огласка об этом деле, но щто сказано, то сказано. Не лищнее доказательство их виновности! Скажи, пусть Шахурину в камеру эту газету переправят…

– Но, товарищ Сталин, – разъяснял бывший прокурор, – наличие «Четвертого рейха» иллюстрирует тесные связи между немецким руководством и нашим в первые годы войны! Бросает дурную тень на нас!

– При других обстоятельствах меня бы это разозлило, – сохраняя непонятное его визави титаническое спокойствие, продолжал глава государства. – А сегодня я не думаю, что это повод для беспокойства. Во-первых, слова подсудимого всегда воспринимаются как способ защиты. Нет такой лжи, на которую он бы не пошел, чтобы только шкуру свою спасти. Разве нет, товарищ прокурор?

– Да, но…

– Я не договорил, – в голосе отца народов зазвучали привычные стальные нотки. – Во-вторых, в Англии или в Америке было не меньше, а то и больше немецких шпионов, и втирались они в доверие к верхам не хуже, чем в Москве. А в-третьих, скоро от Нюрнберга останутся рожки да ножки!

– Это… «Нокмим»? Вы все-таки решились? – вполголоса спросил Андрей Януарьевич. Он был осведомлен о деятельности этой организации, как и о многих других мыслях Сталина по поводу процесса. Вообще в эти дни он был едва ли не самым осведомленным человеком из всего окружения Кобы.

– А чего с ними со всеми волынку тянуть? Одни его обитатели нам 5 лет кровь пили. Другие новой войной грозят, последствия которой вообще трудно просчитать… А мы все про гуманизм да интернационализм толкуем! Сколько можно терпеть?! – И, переведя дыхание, резюмировал: – Болезнь легче предупредить, чем лечить.

– Товарищ Сталин, по-моему, вы поспешили, – высказал свое мнение Вышинский.

– Тебя забыли спросить.

– Понимаю, но со стороны виднее.

– И что видно?

– Видно, что, если страна развязывает войну – это одно дело. Если обороняется – совсем другое. Я согласен с тем, что моральный облик наших «союзников» не лучше облика гитлеровцев, но столь активным и дерзким шагом мы весь мир разом против себя настроим, а это значит, объединим нацистов и американцев с англичанами. Понимаете, чем это чревато?

– Понимаю, – упрямо кивнул Сталин. – Устрашением. Нас всегда боялись, и только на этом основывался авторитет самой сильной в мире страны.

– Согласен, но мы ведь всегда защищались. Нападали – только в критических ситуациях.

– А сейчас не такая? Сам же говоришь, Геринг разболтался после выпадов Черчилля. Завтра еще кто-нибудь рот откроет. Мне, что, сидеть и ждать у моря погоды? Надоело. Проходили. Я уже одному доверился в 40-ом.

– Думаю, что Геринга можно урезонить и без столь радикальных мер.

– Как? Если я не ошибаюсь, завтра начинается его допрос советским обвинением? Воображаю, что он там начнет вещать на весь мир…

– Не позволим, товарищ Сталин, не беспокойтесь… – многозначительно, но уверенно произнес Вышинский. – Если помните, недавно с ним беседовал доктор Келли. Он наш человек во всех смыслах, – зажурчал елеем замнаркома иностранных дел.

– Но ведь он же не успел ничего сделать!

– Зато успел собрать такие сведения, которые Геринга заставят если не поседеть, то замолчать надолго – точно.

Сталин внимательно посмотрел на Вышинского. Тот доверительно улыбался вождю – значит, не врал. Вообще, в отличие от Берии, Меркулова, Молотова и других посетителей этого кабинета, ложь за Андреем Януарьевичем водилась крайне редко. Потому «отец народов» смело мог сказать, что доверяет ему.

– Ладно. Выкладывай, что там у тебя…

– Слушаюсь. Но в ответ осмелюсь попросить вас. Давайте не будем спешить с этими евреями. Пусть подождут немного.

15 марта 1946 года, Нюрнбергская тюрьма

Руденко пришел в тюрьму Дворца правосудия с целью переговорить с Герингом до начала его допроса советской стороной. Вообще такая практика была исключением из правил, но те самые канадцы украинского происхождения – то ли по зову крови, то ли по приказу из центра – не решились отказать в допуске своему земляку из Донбасса. Конечно же, на условиях полной секретности…

Застал советский обвинитель Геринга не в лучшем виде. Он весь был какого-то серого цвета, помятый, невыспавшийся, со следами явной усталости на лице.

– А вы как хотели? – ответил подсудимый на вопрос своего визитера. – Допрос – дело изнурительное, особенно когда примерно представляешь, чем он закончится…

– Не сказал бы я, что процесс оставляет у вас такое гнетущее впечатление после сказанного Черчиллем в Фултоне. Признайтесь, тут уж вы окрылились – чего стоит одно только ваше интервью американцам?

– Да какая разница, что и кому я там говорил, когда за малейшее нарушение здешние солдаты – кстати, говорят, во многом русские по национальности – метелят меня здесь не как фельдмаршала, но как уголовника? Не особенно-то окрылишься! – развел руками Геринг, который уже начал догадываться о методах, которыми советская сторона «готовила» его к допросу. Правда, только частично…

– А как же вы думали? Так уж сложилась история, что вы проиграли, а не судят, как известно, только победителей. Потому теперь это – ваш крест и ваша участь, и со сменой статуса – вольно или невольно – придется смириться…

– Вы пришли, чтобы это мне сказать?

– Да, вы правы… – осекся Руденко. – Знаете, я пришел выразить вам свое восхищение. Не ожидал от подсудимого нациста – да еще одного из главных – такой смелости, честности, обличительности. Не сказать лишнего – пригвоздили при последнем допросе к позорному столбу и американцев, и нашего Иосифа Виссарионовича…

Геринг в ответ натянуто улыбнулся:

– Вы мне выбора не оставляете. Лучшая защита – это нападение.

– Защита? – вскинул брови Руденко. – Вы так скромно оцениваете значимость своих изобличений?!

– Это всего лишь слова. Жизнь показывает, что они, в отличие от дел, никакой ценности не имеют…

– Согласен. Но от них бывает сложно отмыться… – многозначительно глядя на него, говорил прокурор.

– Никак не пойму, к чему вы клоните?

– А я всегда к правде. Вот вы тут давеча про меня и Иону Тимофеевича – судью нашего – много лишнего адвокатам наговорили. Потом Сталина обвинили, что он, как бы это сказать, с Гитлером состоял в не совсем стандартных отношениях, а? Было такое? А сами в то же время…

– Что за бред?! – вскочил со стула Геринг, и тем самым сразу привлек внимание стоявшего рядом охранника. Руденко дал ему отмашку рукой, и тот отступил от разбушевавшегося рейхсмаршала, кажется, начавшего понимать, куда клонится разговор. – Я всегда сторонился подобного рода выпадов как от самого Гитлера, так и от товарищей по партии. Не скрою, бывали у нас и такие. Рем, например…

– Точно. Именно в его контексте я и хотел поговорить. Поговаривают, что вы его потому и устранили, что он был любовником фюрера, а вы того… сами претендовали…

– Сплетни! – отмахнулся Геринг. – Я принял участие в исполнении справедливого приговора, который ему вынесла партия – только и всего. И то- потому, что считал и считаю его предателем рейха!

– Да я и сам в это не верю, – закивал и замахал руками Руденко. – Вот только здесь, в моей папке есть медицинские свидетельства того, что вы после ранения в Первую мировую стали испытывать проблемы с потенцией, а женщины вас вовсе перестали интересовать. С этими документами и связаны рассуждения ваших вчерашних товарищей о том, что вы были любовником Рема и, устраняя его, тем самым подчищали свою биографию, а также о том, что дочка ваша, простите, родилась от любовника вашей супруги, а не от вас…

– Фу, как низко…

– Что низко? Я же говорю, не верю. Врачей можно подкупить, правильно? Но как быть с тем, что врачи эти – из управления здравоохранения НСДАП? Кто же сунул им в лапу?.. Ну да, Бог с ними. Но вот как понимать использование вами косметики в быту – убей не пойму. Зачем мужчине, да еще такому, краситься? Тут и не такое, что осведомители шепчут о ваших сексуальных предпочтениях, а что-то более извращенное в голову придет…

Геринг психовал. Слов находилось все меньше, ведь его ранение и связанные с ним проблемы с потенцией были правдой, как и слухи о любовнике его любимой жены Карин. Болтали.2 Но было это абсолютной ложью! Как некстати сказанной ложью были и слова о косметике – действительно, Геринг пользовался ею, но только из-за неестественно серого цвета лица, который он приобрел в результате печеночной недостаточности. Последняя была следствием приема морфина, а на него, в свою очередь, Геринг подсел после «Пивного путча», спасаясь от чудовищных болей после ранения.3 Никакой связи с нетрадиционными наклонностями эти факты не имели! Однако, в свете тщательно подобранных иезуитом Руденко фактов доказать это рейхсмаршалу было бы непросто…

«Извернулся, садист, – подумал он. – Русская свинья. Не ожидал от них такого… Хотя, почему не ожидал? Речь в Фултоне и убийство обвинителя, готовившегося пролить свет на историю с Катынью толкнули их, как видно, на крайние меры. И они на них решились, вне всяких сомнений…»

– Что молчите? – подмигнул Руденко.

– А что тут сказать? – подумав немного, ответил Геринг. – Вы и сами знаете, что все это – слова, лирика и чушь. Я здесь, за решеткой, и возможности по сбору доказательств у меня не такие, как у вас. Однако, я не слепой и не глухой. И вижу, что теперь вы – на позиции обороняющихся. Значит, сильно задела вас история с Катынью, что вы не только от своего обвинителя избавились – а это уже ни для кого здесь не секрет, – но и на меня давите, чтобы я дал нужные вам показания и прекратил свои излияния перед судом и прессой. Попробуйте, но, как я уже говорил, это слова…

– А как я говорил, от слов бывает сложно отмываться, – улыбка не сходила с лица прокурора, ощущавшего явное превосходство над допрашиваемым. – От того, что я сказал, отмыться будет просто – плевок за плевок. Вы пытаетесь очернить Сталина или обвинителей, советская сторона очерняет вас. Это вам не страшно, тут вы правы. А вот что вы скажете, когда ваши товарищи вдруг узнают, что вы еще до размолвки с Гитлером своим указом освобождали из заключения евреев? Да не простых, а бойцов Еврейской бригады Сопротивления, в отношении которых у следствия были достаточные данные, чтобы судить об их причастности к врагам рейха! Получается, что вы еще до ссоры с фюрером прошлой весной уже вовсю вредили рейху и, возможно, даже состояли в связях с союзническими разведками! С американской, например. То-то они так благоволят вам – и интервью берут, и в плен взяли очень уж ласково, едва ли не как в гости пригласили, и вообще вселяют в вас веру в оправдательный приговор всеми действиями со своей стороны! А? Что на это скажете?

Руденко протянул ему документ из папки. Сказать, что рейхсмаршал был в эту минуту ошарашен – значит ничего не сказать. Прокурор со скоростью света закидал его аргументами, парировать которым было нечего – во всяком случае потому, что подпись под приказом об освобождении евреев, что сейчас лежал перед ним, была точь-в-точь его!.. Он смотрел на нее и ничего не понимал, кроме того, что стоит Руденко придать огласку этому документу, как он сразу превратится из героя-мученика (каковым не без успеха последнее время выставлял себя в показаниях суду и интервью) в заговорщика, шпиона и предателя. Договариваться с бывшими товарищами уже не сможет – не будет доверия (даже если внешне не покажут, все равно останется у каждого из них неприятный осадок в отношении вчерашнего наци №2), да и наблюдатели будут посмеиваться в кулак.

– Но… это фальсификация…

– Желаете экспертизу? Извольте. Но уверены ли вы в том, что не подмахнули документик, что называется, не глядя, под кокаином? И в том, что заключение экспертов будет в вашу пользу, если о какой-либо пользе для вас сейчас вообще можно говорить?

Прокурор блефовал, но обвиняемый ничего не мог ему возразить. Он попросту не знал, что на протяжении многих лет его родной брат Альберт, будучи тайным участником Сопротивления, подделывал его подписи на косой сотне вот таких вот приказов.4 А Руденко его незнанием воспользовался, чтобы как следует надавить. И у него это получилось.

– Что… что вы хотите? – давясь, спросил Геринг.

– Вы лучше меня знаете. Сами сказали, когда я вошел. Просто не надо так со мной разговаривать завтра во время допроса, как вы дотоле разговаривали с моим американским коллегой Джексоном. И все. Звезд с неба от вас никто не просит. Услышьте меня – и больше никто и никогда не услышит об этой бумаге.

Не давая маршалу опомниться, советский обвинитель поднялся и ушел, оставив собеседника наедине с его мыслями. Хотя и думать особо тут было нечего – выбора у Геринга просто не оставалось.

16 марта 1946 года, Нюрнберг, Дворец правосудия

После оглушительного заявления Геринга зал буквально взорвался. Но ненадолго – череда сюрпризов на этом не закончилась. Когда недоумевающий зал немного стих, с места поднялся его адвокат, который заявил:

– Уважаемый суд! Незадолго до начала допроса советской стороной моего подзащитного все та же советская сторона обвинения краем коснулась вопроса войны в Польше в 1939 году. Здесь уже шла речь о секретных протоколах к пакту Молотова-Риббентропа, но никто их не предъявлял. Сегодня защита готова сделать это. На руках у нас находятся протоколы, согласно которым Гитлер отводил Сталину часть территории Польши в случае ее захвата, а в ответ просил военной помощи. Иными словами, согласно этому протоколу, война в отношении Речи Посполитой началась в 1939 году с двух сторон – Гитлер стал наступать с Запада, а Сталин с Востока…

Повисло напряженное молчание. Неизвестно, к каким бы последствиям оно привело, если бы слово не взял судья от СССР Иона Никитченко.

– Скажите, адвокат, вам известно о том, какая стадия процесса проходит в настоящее время?

– Да, ваша честь, допрос подсудимых.

– Представление доказательств будет после. Пока вопрос с обсуждения снимается…

Председательствующий Лоренс с недоумением посмотрел на коллегу, но ничего не сказал. Время было выиграно, но сути дела это не меняло – случилось то, чего так боялся Сталин с начала процесса. Пакт-пактом, а об умолчании в отношении столь дерзких секретных протоколов речи с союзниками не было. Пока противоборство с Герингом шло у Руденко со счетом 1:1. Но было не до этого – решение будет приниматься потом.

– Уважаемый суд, – быстро, не давая никому опомниться, забормотал главный советский обвинитель, – разрешите нам продолжить допрос подсудимых? Следующим дать показания должен обвиняемый Кейтель…

После его слов к трибуне вышел и сел за нее сухой старик в военной форме без знаков различия. Выправка и гордость выдавали в нем кадрового военного – это был Верховный Главнокомандующий войсками вермахта, генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель. Он был кадровым офицером, прошедшим обе войны и видавшим как триумф, так и трагедию германских вооруженных сил – именно он 8 мая 1945 года подписал акт о капитуляции Германии. Сегодня – впервые в мировой истории – солдата, хоть и сановного, судили за выполнение приказов начальства.

– Подсудимый Кейтель, – начал прокурор от СССР. – Вы с 1938 года возглавляли Верховное Командование вермахта. Соответственно, вы обвиняетесь в том, что принимали непосредственное участие в развязывании и проведении войн на территории стран-союзниц, которые принесли им поистине неслыханные разрушения и привели к бесчисленным человеческим жертвам, как это описано в обвинительном заключении…

– Прошу заметить, я был против войны с СССР и Францией. В отношении вашей страны, господин Руденко, мое решение было вызвано именно решением фюрера «игрушечную войну», о которой здесь уже говорилось, превратить в войну реальную. Оба раза подавал в отставку, но фюрер ее не принял…5

– Но службу вы все же продолжили! – отрезал Руденко. – Значит, солдаты вермахта под вашим руководством продолжали убивать мирных граждан?..

Старик опустил голову.

– Я признаю себя виновным, вне всяких сомнений. Но когда, скажите, война не несла разрушений и бед для мирного населения? Или вы скажете, что немецкий народ после нашей позорной капитуляции – подписанной, кстати говоря, мною, – понес меньше потерь?

– Что вы имеете в виду?

– Только факты, – спокойно отвечал фельдмаршал. – Передо мной – приказ командующего армией генерала И. Д. Черняховского, первым ступившего осенью 1944 года на прусскую землю: «Мы шагали 2000 км и видели уничтоженными всё то, что было создано нами за предыдущие 20 лет. Теперь мы стоим перед логовом, из которого напали на нас фашистские агрессоры. Мы остановимся только тогда, когда выкурим их из своего логова. Мы никому не должны давать пощады, так же, как они не давали пощады и нам. Страна фашистов должна стать пустыней, как наша страна, которую они сделали пустыней. Фашисты должны быть уничтожены так же, как они убивали наших солдат.»6

Литераторы Эренбург и Симонов ответили ему таким стихотворением:7

«Если немца убил твой брат,

Пусть немца убил сосед, —

Это брат и сосед твой мстят,

А тебе оправданья нет.

За чужой спиной не сидят,

Из чужой винтовки не мстят.

Если немца убил твой брат, —

Это он, а не ты солдат.

Так убей же немца, чтоб он,

А не ты на земле лежал,

Не в твоем дому чтобы стон,

А в его по мертвым стоял.

Так хотел он, его вина, —

Пусть горит его дом, а не твой,

И пускай не твоя жена,

А его пусть будет вдовой.

Пусть исплачется не твоя,

А его родившая мать,

Не твоя, а его семья

Понапрасну пусть будет ждать.

Так убей же хоть одного!

Так убей же его скорей!

Сколько раз увидишь его,

Столько раз его и убей!»

Но это – всего лишь стихи. А правда какова? Геббельс писал в дневнике 2 марта 1945 года: «… фактически в лице советских солдат мы имеем дело со степными подонками. Это подтверждают поступившие к нам из восточных областей сведения о зверствах. Они действительно вызывают ужас. Их невозможно даже воспроизвести в отдельности. Прежде всего следует упомянуть об ужасных документах, поступивших из Верхней Силезии. В отдельных деревнях и городах бесчисленным изнасилованиям подверглись все женщины от десяти до 70 лет. Кажется, что это делается по приказу сверху, так как в поведении советской солдатни можно усмотреть явную систему. Против этого мы развернем теперь широкую кампанию внутри страны и за границей. Генерал-полковник Гудериан изъявил готовность зачитать перед представителями нашей и зарубежной печати известное воззвание маршала Жукова и затем произвести публично допрос ряда офицеров, возвратившихся к нам из Позена (Познани) и неоднократно видевших собственными глазами произведенные опустошения и совершенные зверства».8

Руденко поднялся с места:

– Уважаемый суд, прошу прекратить оглашение письменных свидетельств. Во-первых, потому что Трибунал уже высказал свое критическое отношение к аффидевитам подобного рода, а во-вторых, простите… кто такой Геббельс? Почему мы должны здесь заслушивать мнения главного пропагандиста рейха, у которого не хватило даже мужества предстать перед судом?!

Не дожидаясь ответа суда, инициативу перехватил его адвокат:

– Господин генерал прав. Геббельсу, конечно, веры нет. Спросим простых солдат. Наиболее успешный ас в истории воздушной войны Эрих Альфред Хартманн, одержавший 352 победы, сдался американцам в плен. На пути в Регенсбург идущая под американским конвоем колонна, в которой находились пилоты и сотрудники военной базы с их семьями, была перехвачена советской танковой частью. Немедленно мужчины были отделены от женщин и детей, причём женщин, независимо от возраста, раздели и началось их изнасилование. Только двум девушкам удалось бежать к американцам, которые отогнали красноармейцев под угрозой оружия и спешно уехали. При этом Хартман стал очевидцем продолжавшегося в течение более суток массового изнасилования на глазах их мужей и отцов, находящихся под прицелом автоматов ждавшей своей очереди смены советских солдат, их жён и дочерей, в том числе заканчивавшегося смертью малолетних. Некоторые немцы повесились ночью на бортах своих грузовиков после того, как задушили сами своих женщин, чтобы избавить их от дальнейших издевательств. Через некоторое время изнасилование внезапно прекратилось, но ночью некоторые бойцы вновь отправились в лагерь пленных и снова изнасиловали одну девочку… Время и место этого события точно установлено: окрестности чешского города Писек 24—26 мая 1945 года, и потому может, при наличии доброй воли, быть проверено.9

На сей раз оглашения подобных фактов не стерпел не менее ретивый, чем Руденко, судья от СССР.

– Ну хватит. Разобрались с аффидевитами – не оглашать! Роман Андреевич, продолжайте допрос.

– То, о чем вы говорите, подсудимый, есть месть нашего порабощенного народа вашему народу – поработителю. Нет в этом ничего сверхъестественного. Однако, есть рациональное зерно. И состоит оно в том, что даже вам – как вы говорите, солдату фюрера, – есть, за что мстить…

– И за что же?

Руденко ухмыльнулся и стал зачитывать.

– 12 мая 1941 г. был разработан вопрос об обращении с пленными русскими политическими и военными работниками. Вы помните этот документ? Я имею в виду документ от 12 мая 1941 г., которым устанавливалось, чтобы политических руководителей Красной Армии не признавать военнопленными, а уничтожать. Он озаглавлен «По вопросу обращения с пленными русскими политическими и военными работниками».

Кейтель сразу поправил его:

– Это не приказ. Это – просто докладная записка из отдела обороны страны с замечанием о том, что не достает еще соответствующих решений фюрера. Докладная записка основана на предложении, сделанном в одном приказе. Я сейчас вспоминаю об этом. Я тогда видел эту докладную записку, но результаты доклада не зафиксированы, здесь только говорится о предложении относительно урегулирования данного вопроса в духе упомянутого предложения, о чем сообщили затем сухопутным силам, когда фюрер одобрил его, или, обсудив с главнокомандующим сухопутными силами, разрешил этот вопрос.

– Подсудимый Кейтель, – настаивал Руденко, словно бы не слыша слов допрашиваемого, – я вас спрашиваю о приказе, изданном для подавления освободительного движения в оккупированных областях. Это приказ от 16 сентября 1941 г. (номер СССР-98). Я вам напомню одно место из этого приказа. Там говорится: «Чтобы в корне задушить недовольство, необходимо по первому поводу, незамедлительно принять наиболее жесткие меры, чтобы утвердить авторитет оккупационных властей и предотвратить дальнейшее распространение…» И – дальше: «При этом следует иметь в виду, что человеческая жизнь в странах, которых это касается, абсолютно ничего не стоит и что устрашающее воздействие возможно лишь путем применения необычайной жестокости». Вы помните это положение, основное положение приказа, что «человеческая жизнь абсолютно ничего не стоит». Помните вы эту фразу?

– Да. Эти слова в приказе не стоят, но фактом является то, что на юго-востоке и частично на территориях советских областей человеческая жизнь не принималась в расчет в том объеме, в котором это следовало. Это мнение было известно из фактов, которые относятся ко многим годам.

Обвинитель снова не слышал неудобных фраз фельдмаршала и продолжал гнуть свою линию. Присутствующие, в том числе и судьи, слышали это, но в целом не возражали – общая канва была верной: