- -
- 100%
- +
— Получилось.
Он усмехнулся, но как-то криво. На улице его лицо выглядело иначе, чем в гараже. Без музыки, без общего шума, без компании оно казалось моложе и одновременно неприятнее. Алкоголь на нём проступал сильнее. От куртки тянуло сыростью, мазутом и пивом.
— Всё нормально? — спросил он.
— Нет.
— Понятно.
Пауза повисла между ними слишком плотная.
Потом он вдруг спросил:
— У тебя есть парень?
Вопрос прозвучал так нелепо и не к месту, что Ксения сначала даже не поняла, что именно её задело сильнее — сам вопрос или момент, в который он прозвучал. За её спиной гремела музыка, в гараже Вика, с которой он ещё недавно зажимался, отец только что звонил из больницы, а этот человек стоит напротив неё с лицом, на котором читается пьянь, и спрашивает, есть ли у неё парень.
Она посмотрела на него в упор.
— Сложно.
— Это как?
— Это значит — сложно.
На самом деле она и сама не знала, что отвечать. Парень у неё вроде бы был. И вроде бы уже не было. Он исчез, сбежал в тот самый момент, когда всё начало рушиться, а потом объявился уже после смерти матери — с извинениями, с какими-то несчастными словами, с попыткой залатать то, что не залатывается. Но увидеться они тогда так и не успели. Всё висело в этом мерзком неопределённом состоянии, где нельзя сказать ни да, ни нет, потому что и правда на обоих словах звучит криво.
Сергей кивнул, будто понял больше, чем она сказала.
— У меня тоже всё сложно было.
— У всех, — сухо ответила она.
Но его уже понесло. То ли алкоголь разжал внутри него какой-то клапан, то ли он и трезвый жил в этом режиме — вываливать на людей душу так быстро, будто иначе они не заметят, что он вообще существует. Он начал рассказывать про недавние отношения, про какую-то одноклассницу, с которой встречался пару лет, про то, что они месяц назад расстались, и чем дольше он говорил, тем меньше в этом было реального разговора и тем больше — не то жалобы, не то спектакля, который он зачем-то решил разыграть именно перед ней.
— Я, понимаешь, думал, что это всё серьёзно, — говорил он, глядя куда-то мимо неё. — Ну типа прям надолго. А она взяла и всё. Как будто я вообще никто. Как будто два года — это просто так.
— Угу, — сказала Ксения.
— Нет, ты не понимаешь. Я реально…
Он осёкся, провёл ладонью по лицу и вдруг посмотрел на неё глазами, в которых уже стояла влага — не пьяная даже, а почти детская, нелепая.
— Мне хреново, короче.
Вот тут её и накрыло злостью.
Не потому что человек страдал из-за разрыва. Не потому что его чувства были смешны. А потому что в эту секунду всё совпало слишком точно: её собственная боль, стыд после разговора с отцом, сырой холод, этот гараж, Вика за стеной, которая только что висла на нём, и он — с этим своим жалостливым, размазанным по лицу несчастьем из-за девчонки.
Она посмотрела на него и уже не стала выбирать слова.
— Знаешь что? У меня мать умерла. Я её три дня назад похоронила. И вот я стою здесь и не реву. А ты мне из-за какой-то девчонки сейчас сопли размазываешь.
Он замер.
— Ты сопляк, — сказала она тихо и жёстко. — И слабак.
Этого хватило.
Есть слова, которые мужчины определённого склада переносят легче удара. Есть те, от которых они только смеются. А есть одно-два, которые попадают прямо в ту часть, где у них вместо уверенности живёт хлипкое, болезненное самолюбие. Слабак был именно таким словом.
Лицо Сергея изменилось мгновенно. Слёзы ушли. Осталась только вспышка — злая, короткая, почти детская в своей бессмысленности.
— Понял, — сказал он.
Развернулся и пошёл прочь.
Ксения сначала даже не двинулась. Она просто смотрела, как он быстрым шагом идёт к машине, как дёргает дверь, как садится за руль. Внутри будто что-то уже поняло раньше головы, что сейчас будет плохо, но тело не среагировало.
— Серёг, ты куда? — крикнул из гаража Саша.
Вместо ответа взревел мотор.
Машина рванулась вперёд так резко, что колёса взвизгнули по асфальту. Сергей вылетел из ряда гаражей на проезд, долетел до перекрёстка в конце линии, там резко развернулся — фары описали по стенам белую дугу — и в следующую секунду уже шёл обратно, прямо на неё.
Времени было достаточно, чтобы отскочить.
Достаточно, чтобы закричать.
Достаточно, чтобы сделать хоть что-то.
Но Ксения осталась стоять.
Почему — она потом не могла объяснить. То ли внутри после взрыва что-то сломалось и перестало реагировать на угрозу так, как реагируют нормальные люди. То ли её так выжгло за последние недели, что тело просто отказалось верить в ещё одну смерть. То ли в ней вдруг поднялось упрямое, чёрное: ну давай.
Фары ударили в лицо так ярко, что всё вокруг исчезло. Остался только белый свет, грохот мотора и визг шин. Ей показалось, что земля под ногами задрожала. Воздух наполнился острым запахом горелой резины и мокрого металла.
Кто-то кричал.
Марина — она потом узнает это по голосу.
— Ксения!
Машина неслась прямо на неё, слишком быстро, слишком близко, и в какой-то страшной, неестественной ясности она вдруг увидела за лобовым стеклом лицо Сергея — перекошенное, белое, с совершенно бешеными глазами. Не смелое. Не мужское. Именно бешеное.
Тормоза ударили в последний момент.
Машину повело юзом, потому что он резко вывернул руль. Передний бампер остановился почти у её коленей. Колёса скользнули по мокрому асфальту, запахло жжёной резиной ещё сильнее, и на секунду всё будто застыло: мотор ревёт, фары бьют в грудь, сердце внутри не бьётся вовсе.
Потом в движение вернулись все сразу.
Саша и Андрей рванули к водительской двери. Кто-то дёрнул её на себя. Сергей, кажется, даже не сопротивлялся толком — его просто вытащили наружу и оттолкнули к стене гаража.
— Ты ебанулся?! — орал Саша.
— Ключи дай! — рявкнул Андрей, и это было, наверное, первое длинное предложение, которое Ксения услышала от него за вечер.
Сергей что-то отвечал, но слова распадались на мат, слюну и пьяную бессвязность. Ключи у него вырвали. Кто-то толкнул его в грудь. Он попытался шагнуть обратно, но его снова прижали.
Марина уже была рядом.
Она подбежала к Ксении, схватила её за плечи и начала трясти так, как трясут человека, который только что вышел из-под воды.
— Ты что?! Ты что творишь?! Ты почему не отошла?!
Ксения смотрела на неё и не понимала слов. В ушах всё ещё стоял визг шин. Перед глазами оставались белые пятна от фар.
— Ксюш, ты меня слышишь?
— Да, — голос прозвучал чужим.
— Да не слышишь ты ничего.
Марина прижала её к себе так резко, что та только теперь почувствовала, как у неё дрожат колени.
Шум вокруг продолжался ещё несколько минут. Саша матерился, Андрей что-то говорил уже тише, но жёстко. Вика вышла из гаража и застыла в стороне с таким лицом, будто не могла понять, в какой момент весёлый вечер превратился в это. Её не было рядом именно тогда, когда надо было быть, и Ксения почему-то подумала об этом с холодной ясностью: Вика всегда исчезает в тот момент, когда из развлечения рождаются последствия.
Когда Сергей чуть успокоился — или просто понял, что дальше рыпаться бессмысленно, — его отпустили. Он стоял, тяжело дыша, с мокрыми волосами на лбу и глазами уже не бешеными, а какими-то опустошёнными. Потом медленно подошёл к Ксении.
Марина сразу шагнула между ними.
— Не надо, — сказала она.
— Я ничего не сделаю, — ответил он глухо.
Ксения могла бы отойти. Могла сказать ему всё, что думала. Могла плюнуть ему в лицо. Но стояла на месте, потому что внутри после такого обычно не рождаются правильные слова. Там появляется только тупая гулкая пустота.
Сергей остановился перед ней, посмотрел сверху вниз и вдруг сделал то, чего она не ожидала совсем.
Он обнял её.
Не грубо, не жадно, не пьяно-нахально. Странно. Почти осторожно.
Ксения окаменела.
Потом он наклонился и поцеловал её в макушку — коротко, почти по-детски, и тихо сказал:
— Спасибо.
Она отшатнулась так, будто его прикосновение дошло до неё только сейчас.
— За что? — выдохнула Марина вместо неё.
Но Сергей уже отошёл.
Это «спасибо» повисло в воздухе хуже любого оскорбления. В нём было что-то больное, перекошенное, такое, что не укладывалось ни в нормальную логику, ни даже в пьяную дурь. Спасибо за что? За то, что она не отошла? За то, что назвала его слабаком? За то, что он увидел предел собственной мерзости и всё равно не пробил его до конца? Ксения не знала. Но именно это слово потом ещё долго возвращалось к ней по ночам — тихое, непонятное, сказанное у самой головы.
— Мы уезжаем, — твёрдо сказала Марина.
Никто не спорил.
Им стало ясно сразу: оставаться здесь нельзя. Не потому что страшно — страх как раз ещё не успел до конца дойти до сознания, — а потому что ночь уже перешла ту черту, за которой чужая компания перестаёт быть просто компанией и становится местом, где всё следующее может оказаться ещё хуже предыдущего.
Проблема была только одна: они понятия не имели, где находятся.
Кооперативы ночью все похожи друг на друга. Выходишь за ворота — и вокруг те же тёмные улицы, те же заборы, редкие фонари и пустота, в которой даже ориентиры кажутся вымышленными.
— Магазин где-нибудь должен быть, — сказал Саша уже спокойнее. — Если пройти туда, на дорогу.
— Проводить? — спросил Андрей.
— Не надо, — отрезала Марина прежде, чем Ксения успела открыть рот.
И правильно. После того, что только что случилось, даже безобидное мужское присутствие рядом воспринималось как лишний риск.
Они вышли из кооператива вдвоём. Ночь успела стать ещё холоднее. Асфальт местами блестел сыростью. Дорога за гаражами была почти пустая, только изредка где-то вдалеке проходила машина, и её свет скользил по мокрым заборам и голым веткам. Шли молча. Только шаги, хруст мелкого щебня под подошвами и их дыхание — одно резкое, другое сбивчивое.
Через несколько минут показался магазин — маленький, жёлто освещённый, с решёткой на окне и грязными ступенями. Внутри пахло колбасой, кофе из пакетиков и тёплым пивом. Продавщица посмотрела на них тем взглядом, которым женщины ночных магазинов смотрят на всех одинаково — устало, но цепко, сразу понимая, что вечер у этих людей был не из тихих.
— Девушка, адрес подскажите, пожалуйста, — спросила Марина.
Продавщица назвала улицу и номер кооператива.
Марина записала на обороте какой-то бумажки.
Ксения стояла рядом, обняв себя руками, и только теперь начала по-настоящему чувствовать случившееся. Тело медленно возвращало ей всё по частям: сначала слабость в коленях, потом холодный пот под курткой, потом тошноту, потом поздний липкий страх, который приходит уже после опасности и именно поэтому кажется самым унизительным.
— Вам такси вызвать? — неожиданно спросила продавщица, глядя уже не на Марину, а на Ксению.
— Мы сами, — ответила та, но голос её звучал глухо.
Такси приехало не сразу. Пока ждали, они стояли у магазина под козырьком. Лампа над дверью трещала, собирая вокруг себя мелких ночных мошек. Где-то во дворе лаяла собака. Из-за угла тянуло дымом — кто-то, видимо, жёг мусор или грелся у железной бочки. Марина всё это время молчала. Не потому что не знала, что сказать. Просто иногда молчание — единственная уважительная форма участия.
Наконец она всё же повернулась к Ксении.
— Ты зачем осталась стоять?
Ксения долго смотрела в темноту перед собой.
— Не знаю.
— Это не ответ.
— Другого нет.
Марина скрестила руки на груди.
— Ты понимаешь, что он мог тебя убить?
— Понимаю.
— И?
— И ничего.
— Как это — ничего?
Ксения устало провела ладонью по лицу.
— Марин, у меня дом взорвался. Мать умерла. Отец в ожоговом. Ты думаешь, после этого мозг всё ещё работает как у нормального человека?
Марина замолчала.
— Я не хотела умирать, — тихо добавила Ксения. — Просто в тот момент... как будто не было внутри команды бежать. Понимаешь? Будто всё уже и так слишком далеко зашло.
Марина опустила глаза.
— Я испугалась за тебя.
— Я знаю.
— Я бы тебя не простила.
Ксения впервые за весь этот разговор посмотрела на неё по-настоящему.
— Себе?
— Тебе тоже.
Такси пришло с опозданием минут на десять, но после такой ночи это уже ничего не значило. Водитель был молчаливый, с тяжёлым лицом и радио, бубнящим слишком тихо, чтобы различать слова. Они сели на заднее сиденье, и как только машина тронулась, Ксения вдруг почувствовала такую усталость, будто из неё вытащили все внутренности и оставили одну оболочку. За окном тянулись тёмные улицы, фонари, заборы, редкие окна. Всё вокруг было обычным, ночным, городским — и от этой обычности ещё сильнее хотелось выть. Мир снова делал вид, что ничего не произошло.
— Куда? — спросил водитель.
Марина назвала адрес.
— Далеко вас занесло, — сказал он.
Ни одна из них не ответила.
Дома, в жакте, было тихо. Даже коридор будто спал. Они разделись, стараясь не шуметь, прошли в комнату, и только там, за закрытой дверью, Марина наконец села на край кресла и уронила лицо в ладони.
— Господи.
Это было первое её по-настоящему беззащитное слово за вечер.
Ксения стояла у окна и смотрела в тёмное стекло, где отражалась комната: шкаф, стул, край кровати, их усталые силуэты.
— Прости, — сказала она вдруг.
Марина подняла голову.
— За что?
— За всё это.
— Ты серьёзно?
— Если бы я не поехала...
— Ксения, — Марина устало выдохнула. — Хватит искать в себе виноватую за всё на свете.
— А что, не так?
— Не так.
— Я вообще не должна была туда ехать. Я не должна была пить, смеяться, сидеть с ними...
— Ты не обязана хоронить себя вместе с матерью.
Удар пришёлся точно. Ксения резко повернулась к ней.
— Не говори так.
— А как говорить? — Марина тоже поднялась. — Ты сама себя жрёшь за каждый вдох. За то, что поела. За то, что вышла на улицу. За то, что засмеялась один раз. Так нельзя.
— А как можно?
— Жить.
— Очень удобно звучит.
— Я не говорю, что удобно! — Марина впервые повысила голос. — Я говорю, что иначе ты сдохнешь быстрее, чем успеешь что-то понять.
После этих слов в комнате снова стало тихо.
Они легли поздно. На том же раскладном кресле, в той же тесноте, только теперь тело у Ксении ещё долго не могло найти покой. Стоило закрыть глаза, как возвращались фары. Белый свет. Визг шин. Мокрый блеск капота у самых коленей. И это чудовищное, нелепое «спасибо», сказанное человеком, который секунду назад мог размазать её по бетону.
Но хуже всего было не это.
Хуже всего снова пришло чувство вины.
Оно не ослабло после страха — наоборот, стало только грязнее. Ей казалось, что этой ночью она предала память матери дважды. Сначала позволив себе отвлечься. Потом — позволив чужому человеку устроить вокруг её горя свой пьяный спектакль. Отец лежал в больнице. Мать лежала в земле. А она пила коктейль в гараже, смеялась и слушала, как какой-то мальчишка плачет из-за брошенной девчонки.
Эта мысль давила сильнее, чем страх смерти.
— Ты спишь? — тихо спросила Марина в темноте.
— Нет.
— Я тоже.
Пауза.
— Ты не виновата, — сказала Марина.
— Не надо.
— Надо.
— Не сегодня.
Марина повернулась к стене и больше ничего не сказала.
Но сон всё равно не шёл. Ночь тянулась медленно, как болезнь. За окном ветер снова чем-то бил по подоконнику. В коридоре кто-то кашлянул. Потом всё затихло.
И уже почти под утро, на самом краю сна, Ксения вдруг увидела перед собой не машину, не фары, не гаражи.
А мать.
Не больничную. Не мёртвую. Просто такую, какой она запомнилась в обычной жизни — уставшую, живую, с тем взглядом, в котором всегда было больше понимания, чем слов.
Она ничего не говорила.
Только смотрела.
И от этого безмолвного взгляда Ксении стало так больно, что она проснулась рывком, с мокрым лицом и руками, вцепившимися в одеяло.
Марина тут же поднялась на локте.
— Что?
Ксения долго не могла ответить.
— Ничего.
Но обе знали, что это неправда.
Утро придёт всё равно. Снова будут бумаги, дом, отключённый газ, отец в больнице, короткие разговоры, люди, которым до тебя нет дела, и те редкие, кому всё же есть. А где-то между этим будет жить ещё одна ночь — в гаражах, среди одинаковых железных коробок, музыки, дешёвого алкоголя и мальчика с глазами, в которых смешалось сразу несколько цветов. Ночь, когда Ксения впервые ясно увидела, как легко чужая слабость превращается в угрозу. И как страшно, когда внутри тебя самой уже нет сил вовремя отойти.
Сергей войдёт в её жизнь именно так — не как красивое начало, не как спасение, не как человек, на которого можно опереться, а как треск тормозов в нескольких сантиметрах от тела и странное слово благодарности после попытки сломать чужой страх пополам. Всё остальное придёт потом. Разговоры, встречи, сближение, ложь, притяжение, боль. Но первое настоящее впечатление уже случилось этой ночью, и оно было честнее всех последующих.
Иногда судьба приходит не с музыкой и не с красивыми знаками.
Иногда она приходит на грязной машине, пьяная, с мазутом под ногтями.
И всё равно задевает именно там, где потом остаётся шрам.
Глава 3. Дом без тепла
Следующие дни потекли одинаково, как мутная вода по ржавой трубе, — без формы, без вкуса, с одним и тем же холодом внутри. Утро начиналось ещё до света, когда небо за окном было серым и тяжёлым, а воздух в комнате кусал лицо так, будто ночь за это время успела просочиться внутрь и осесть на стенах инеем. Ксения вставала не потому, что выспалась, а потому, что дальше лежать не имело смысла. Смысл вообще в те недели держался на вещах примитивных: встать, умыться, одеться, добраться, достоять, добиться, вернуться. Всё остальное — мысли, чувства, попытки что-то осознать — мешало, как лишний груз в руках.
Сначала были справки. Потом бумажки к справкам. Потом кабинеты, где одни и те же слова повторялись таким тоном, будто её беда давно внесена в общий реестр скучных неудобств. Потом горгаз, электрики, акты, подписи, печати, очереди, в которых люди пахли мокрой шерстью, табаком, дешёвым кремом для рук и раздражением. В коридорах всегда было душно, а стоило выйти на улицу — мороз вцеплялся в щёки так резко, что кожа немела за секунды. Ксения носила в сумке документы, паспорт, блокнот, ручку, какие-то квитанции, списки телефонов, и всё это шуршало, мялось, тёрлось друг о друга, словно её жизнь действительно свелась к пачке бумаги, которую надо постоянно предъявлять в доказательство того, что горе было настоящим.
После всей этой бумажной возни она почти каждый день ехала в дом одна. Не домой — именно в дом. Домой это место перестало быть в ту секунду, когда ударная волна вырвала из него воздух, тепло и мать. Теперь это было помещение с повреждёнными стенами, затянутыми пустотой углами, запахом гари и чем-то ещё, что не выветривалось даже на морозе. Сухой, липкий привкус беды въелся в дерево, обивку, ткань, даже в сам бетон, как будто дом продолжал тлеть не снаружи, а где-то глубоко внутри собственных костей.
Работы там было столько, что, если смотреть на всё сразу, хотелось сесть среди этого хаоса прямо на пол и ничего не делать вообще. Потолок в нескольких комнатах обвалился кусками. Стёкла хрустели под ногами по всему дому, будто зима проросла внутрь тысячей мелких острых кристаллов. Шкаф в одной из комнат сложился набок, как карточный домик, и теперь его створки торчали под нелепым углом, а вещи, которые раньше аккуратно лежали на полках, валялись серой, пыльной кучей на полу. Обгоревшие края мебели выглядели не по-домашнему, а почти телесно — чёрные, перекошенные, с пузырями лака, будто что-то живое когда-то пыталось отсюда вырваться и не успело.
Но хуже всего было не это.
Хуже всего было искать Трикси.
Маленькая собачка, лёгкая, суетливая, с тем вечным собачьим доверием к человеку, которого человек почти никогда не заслуживает. Чёрного кота по кличке Спайк Ксения нашла сразу, в первый день. Он сидел за кроватью в её комнате, прижавшись к стене, огромными глазами следя за каждым движением. Во время взрыва его чудом не зацепило. Он не пострадал, если не считать того, что после всего случившегося стал молчаливым, злым и по ночам вздрагивал от малейшего скрипа. Его Ксения тогда же забрала с собой к Марине, и в тесной комнате жакта тот некоторое время жил под шкафом, выходя только ночью, чтобы поесть и проверить, не ушёл ли снова мир из-под лап.
Трикси не было.
Ксения искала её каждый раз, когда приходила. Сначала звала вслух, хотя прекрасно понимала, что если бы собака была жива и могла откликнуться, она бы уже давно это сделала. Потом заглядывала под завалы, за шкафы, между обломков, в кладовку, во двор, за дом, в сарай, в те места, где сама бы никогда не спряталась, но где в панике могло спрятаться маленькое перепуганное существо. Несколько раз ей казалось, что она слышит цоканье коготков по полу. Останавливалась, замирала, даже задерживала дыхание, чтобы не спугнуть этот звук. Но дом отвечал только скрипом остывающих досок и далёким стуком где-то в глубине — то ли ветка билась о стену, то ли что-то оседало внутри после удара.
На третий или четвёртый день ей показалось, что она видит Трикси боковым зрением. Чёрное быстрое пятно в коридоре, мелькнувшее у самой стены и тут же исчезнувшее за дверным косяком. Ксения так резко обернулась, что поскользнулась на осколках.
— Трикси!
Голос ушёл в пустоту.
Она добежала до коридора, заглянула за дверь, в соседнюю комнату, в кухню. Никого.
Только холод, сквозняк и старый запах горелого пластика.
Тогда она впервые по-настоящему испугалась не за собаку, а за себя.
Потому что чёрное пятно было слишком отчётливым. Слишком реальным для усталости. И слишком быстрым для мысли. Она ещё стояла в коридоре, ощущая, как воздух проходит по коже под свитером ледяным ножом, когда в доме неожиданно тихо звякнуло стекло. Будто кто-то ногтем легонько тронул край стакана.
Так звенит посуда, когда её берут с полки.
Именно так Елена когда-то снимала кружки перед чаем — небрежно, на автомате, но с этим характерным тонким звуком. Ксения замерла, и сердце внутри ударило так сильно, что на секунду ей показалось, будто её сейчас стошнит. Она пошла на звук очень медленно, чувствуя, как под подошвами шуршит стекло. На кухне никого не было. На столе стояли только две кружки, обе пыльные, обе не тронутые. Сквозняк шевелил край обгоревшей занавески. Водопроводная труба в стене тихо щёлкала остывающим металлом.
— Это из-за усталости, — сказала она вслух, и собственный голос прозвучал неубедительно.
Дом на это ничего не ответил, но тишина после её слов стала гуще.
За эти дни Сергей и Вика не появлялись. Это даже было к лучшему. Они были заняты друг другом — Вика быстро нашла в нём очередного любовника и, как часто бывало с ней, временно забыла обо всём, что не давало ей прямой выгоды в виде внимания, драйва или секса. Ксения не обижалась. На Вику она уже давно не тратила эмоции, которые могли бы пригодиться на что-то настоящее. Были люди, от которых достаточно один раз услышать отказ в нужный момент, чтобы навсегда перестать ждать от них хоть какого-то человеческого жеста.
Каждый день она была на связи только с тремя людьми: с отцом, с дядей Владимиром и с бабушкой Аллой. Причём за бабушку она переживала, пожалуй, сильнее всего. Она сама потеряла мать. А Алла потеряла дочь. И между этими двумя потерями лежала пропасть, которую невозможно было измерить одним словом «горе». В голосе бабушки теперь всё время жил надлом, тихий, старческий, но не из-за возраста. Как будто внутри неё что-то треснуло и с тех пор каждый звук проходит через эту трещину.