- -
- 100%
- +
— Ты ела? — спрашивала бабушка почти каждый раз.
— Ела.
— Не ври мне.
— Бабуль, правда.
— Я тебя знаю.
Иногда бабушка молчала дольше обычного, и Ксения слышала в трубке не слова, а только дыхание и какие-то шорохи. Понимала: Алла плачет, просто не хочет, чтобы внучка это слышала.
— Ты держись, девочка моя, — говорила она потом. — Ты теперь сильная должна быть.
Ксения каждый раз кивала, хотя знала, что бабушка её не видит.
Сильной.
Это слово за последние недели стало отвратительным. Его говорили все, кому нечего было дать, кроме пустого пожелания. Будь сильной. Держись. Ты справишься. Как будто в человеке после катастрофы автоматически включается какой-то внутренний генератор силы. Как будто у него есть выбор — выдержать или не выдержать. На самом деле выбора обычно нет. Просто если не встать, не поехать, не подписать, не сделать, всё окончательно развалится. Вот и вся сила.
Однажды, уже ближе к середине декабря, позвонил отец. Голос у него в тот день был не такой, как обычно. Не больничный, не усталый — упрямый.
— Доча, я еду домой.
Ксения, которая в этот момент стояла на улице возле горгаза и грела руки дыханием, сначала даже не поняла смысл сказанного.
— Как домой?
— Вот так.
— Зачем?
— Потому что хватит.
— Чего хватит?
— Хватит лежать по чужим углам и быть никому не нужным калекой.
Она закрыла глаза.
— Пап, ты с ума сошёл? Куда ты едешь? Дом не дом. Середина декабря. Морозы. Там жить нельзя.
— Что-нибудь придумаем.
— Что мы придумаем? — она почти сорвалась на крик. — У нас окна забиты через одно, двери держатся как попало, отопление не запущено, газ отключен, ты с руками своими...
— Я сказал, приеду.
В этом тоне спорить было бесполезно. Вова вообще был человеком из тех мужчин, у которых упрямство — не черта характера, а костная ткань. Если он что-то решил, мир мог сдвинуться на несколько градусов, но не он.
И они действительно придумали.
Вернее, выжили.
Окна забили как смогли. Двери завесили старым одеялом и плотной тканью, чтобы хоть как-то отсечь сквозняк. Соседка дала им масляный радиатор, старый, тяжёлый, пахнущий пылью и чем-то сладковато-горелым, как все старые обогреватели. Дядя купил тепловую пушку. Та орала так, будто у них в доме по вечерам заводили маленький реактивный двигатель, но другого тепла всё равно не было. Отец наотрез отказался хотя бы временно жить у дяди на квартире. Говорил, что в своём доме, даже если он полуразрушен, человек хотя бы знает, где у него стены. Ксения спорила первые два дня, потом перестала. На споры тоже нужна энергия, а у неё она уходила на другое — на бесконечное поддержание быта в пространстве, где быта почти не осталось.
Первые пять дней они жили именно так. Спали в одежде, под несколькими слоями одеял, просыпаясь среди ночи от того, что изо рта идёт пар. Ели то, что можно было заварить кипятком или быстро купить в магазине: хлеб, колбасу, доширак, кофе, иногда какие-то консервы. На кухне всё ещё пахло бедой, и этот запах становился особенно заметен утром, когда холод за ночь прижимал его к стенам и полу. Умыться было целым событием. Воды не хватало, тепла тоже. Почистить зубы — уже хорошо. Нормально помыться — почти праздник. Про нормальную гигиену в тех условиях говорить не приходилось вообще.
Пока Ксения носилась по инстанциям, отец делал дома то, что мог своими повреждёнными руками. Вова вернулся из больницы с ожогами, перевязками, болью, которая делала его злее с каждым днём, и с той особой мужской немотой, когда человек не говорит, что ему плохо, а просто начинает двигаться так, будто каждое движение режет по живому. Утром и вечером были перевязки. Прямо там, в холодном доме, под светом лампы, которая мигала от любого перебоя. Ксения помогала как могла: подавала бинты, лекарства, воду. Иногда он шипел сквозь зубы, когда марля отдиралась от кожи. Иногда просто молчал, и от этого молчания становилось ещё хуже.
— Потерпи, — тихо говорила она.
— А у меня есть варианты? — отвечал он, даже не поднимая глаз.
В этом доме всё теперь происходило с привкусом унижения: есть, спать, лечиться, умываться, переодеваться. Катастрофа отнимает у человека не только безопасность. Она отнимает простейшее достоинство существования.
Когда Ксении всё же удалось добиться восстановления газа, к ним наконец пришёл мастер. Мужик лет пятидесяти, с потрескавшимися руками, в ватнике, пахнущий морозом и табаком. Долго копался в трубах, ругался себе под нос, что-то проверял, крутил, стучал. Потом запустил отопление.
И в тот момент, когда по трубам впервые пошло тепло, в доме отпустило что-то невидимое — не сразу, не полностью, но достаточно, чтобы они оба на секунду выдохнули.
— Ну вот, — сказал мастер, выпрямляясь. — Теперь хоть жить можно.
Ксения посмотрела на батарею, которая медленно, почти неохотно начинала нагреваться, и внезапно почувствовала, что у неё дрожат руки. Так сильно хотелось тепла, что это почти казалось слабостью.
В этот же период снова появился Сергей.
Видимо, Вика всё-таки рассказала ему, что у неё случилось. Приехал он без предупреждения. Просто однажды, когда Ксения стояла во дворе и вытаскивала к мусорной куче обгоревший табурет, рядом остановилась знакомая машина. Она напряглась раньше, чем увидела его лицо.
Сергей вышел, хлопнул дверью и несколько секунд стоял молча, глядя на дом. На его лице не было привычной кривой улыбки. Он медленно осматривал окна, крышу, зашитые стены, обугленные следы возле крыльца. И в этот момент впервые выглядел не мальчишкой, который играет в взрослого, а человеком, до которого наконец дошёл масштаб чужой беды.
— Я не знал, что всё настолько... — Он замолчал, не договорив.
— Теперь знаешь, — ответила Ксения.
Он кивнул.
Потом сказал то, что должен был сказать с самого начала:
— Я извиниться приехал.
Она молчала.
— За тот вечер. Я был в дерьме. Это не оправдание, я понимаю.
— Хорошо, что понимаешь.
Он смотрел на неё прямо, не отводя глаз.
— Я правда сорвался. И если бы...
— Но не убил, — холодно сказала она. — На этом спасибо?
Он дёрнул щекой.
— Можешь хоть сейчас послать меня. Будет за дело.
Ксения выдохнула в морозный воздух и вдруг почувствовала, что сил на ненависть у неё нет. Злость — есть. Недоверие — есть. Но ненавидеть по-настоящему нужно быть живее, чем она была в тот момент.
— Зачем приехал?
Сергей посмотрел на её руки, на табурет, на двор, на дом.
— Помочь.
Естественно, он ей был нужен. Не как мужчина, не как исповедь судьбы, а как банальная физическая сила. Собрать шкаф. Вытащить обгоревшую мебель. Перетащить тяжёлое. Вывезти мусор. Сделать то, на что у неё самой уже не оставалось ни спины, ни рук, ни времени. И в тот момент она слишком нуждалась хоть в ком-то рядом, чтобы играть в гордость.
— Ладно, — сказала она наконец. — Но без фокусов.
— Не будет.
Он помогал.
И делал это, к её собственному раздражённому удивлению, нормально. Без показной жалости, без липких намёков, без попытки превратить помощь в валюту. Приезжал в той же своей салатовой куртке, с теми же пятнами, пахнущий бензином, железом и сигаретами, вытаскивал на улицу поломанные доски, выносил мусор, собирал мебель, матерился на перекошенные крепления и работал быстро, будто в руках у него наконец появлялось дело, в котором не надо было изображать чувства.
Отец поначалу смотрел на него насторожённо.
— Кто это?
— Знакомый.
— Нормальный?
Ксения хмыкнула.
— Вопрос сложный.
Сергей, кажется, слышал это и усмехнулся, но промолчал.
Потом Вова принял его присутствие без лишних слов. В такие моменты мужчина оценивает другого мужчину не по лицу и не по историям, а по тому, таскает ли тот мешки молча и держит ли инструмент в руках без показухи. Сергей таскал.
Одновременно с этим к отцу начали заходить так называемые друзья. Мужики с сочувствующими лицами и бутылками в пакетах. Они приходили «поддержать», «помянуть», «посидеть по-человечески». От этих визитов Ксению тошнило. Сначала сидели тихо, говорили о Елене, вспоминали, какая она была, вздыхали, качали головами. Потом рюмки становились чаще, голоса громче, а в комнате появлялся тот самый тяжёлый запах дешёвого алкоголя, от которого сразу становится ясно: сейчас скорбь начнут заливать, и никто не остановится вовремя.
Отец начал пить.
Не запойно, не в грязь, не так, чтобы падать лицом в стол, но достаточно, чтобы Ксения поняла: ещё немного, и дом, едва переживший огонь, начнёт медленно тонуть уже в другом. Ей это не нравилось, но она молчала. Видела, насколько тяжелее, чем она, он перенёс смерть Елены. У мужчин вроде Вовы горе редко выходит в слова. Чаще — в бутылку, в молчание, в ярость, в работу до потери сил. Он не умел плакать правильно. Значит, пил.
Единственным, кому Ксения потом будет благодарна за этот период по-настоящему, оказался капитан, у которого работал отец. Жёсткий, сухой мужик, привыкший, видимо, не жалеть людей больше, чем им полезно. Он быстро понял, к чему всё идёт, и начал гонять Вову на работу на вахту в соседний город.
— Будет дома сидеть — спьётся, — сказал он однажды прямо. — А у меня пусть хоть при деле голова будет.
Это действительно немного отвлекало отца, и Ксения впервые за долгое время почувствовала не облегчение даже, а хотя бы уменьшение тревоги. Когда Вова уезжал, в доме становилось пусто, но зато исчезал запах чужих соболезнований и разлитой водки.
В один из таких дней к ним приехали рабочие натягивать потолок — за счёт фирмы, конечно. Вроде бы хорошая новость. Нормальная. Та, которую человек ждёт, когда дом после взрыва собирают обратно по частям. Но Ксению эта новость накрыла так, что у неё затряслись пальцы ещё до того, как рабочие вошли в дом.
Потолок.
Натяжной.
Тот самый.
Её память не любила прямые ассоциации. Она вообще последние недели вела себя как больной зверь — не предупреждала, а бросалась. И стоило ей увидеть в коридоре рулоны материала и инструменты, как внутри всё сразу пошло назад, в тот день. Кухня. Баллон. Вспышка. Потолок, который сначала вздулся, будто живой, а потом лопнул над головой.
— Девушка, куда вот это ставить? — спросил один из рабочих.
Ксения посмотрела на него пустыми глазами и не сразу поняла слова.
— Вам плохо? — спросил второй.
— Нет, — соврала она. — Всё нормально.
Но ничего не было нормально.
Как только мужчины начали раскладывать оборудование, натягивать что-то, двигать лестницу, внутри неё поднялась такая паника, что стало трудно дышать. Не истерика — хуже. Холодный, животный ужас, лишённый даже слёз. Ей казалось, что ещё секунда, и воздух в доме снова вспыхнет. Что стены сейчас опять содрогнутся. Что её тело уже знает это и потому пытается бежать раньше головы.
На этот раз она не стала делать вид, что справится сама.
Достала телефон и позвонила Сергею.
Он ответил почти сразу.
— Алло.
— Ты где?
— В гараже. А что?
— Можешь приехать?
Пауза была короткой, но в ней он, кажется, успел понять главное.
— Сейчас буду.
Он приехал очень быстро. Настолько быстро, что Ксения даже не успела по-настоящему передумать. Зашёл в дом, посмотрел на рабочих, на её лицо, на сжатые в кулаки пальцы.
— Поехали, — сказал без лишних вопросов.
— А...
— Поехали, — повторил он. — Пока тебя здесь не разнесло.
Она только кивнула.
Они снова поехали в тот самый гаражный кооператив. Ирония была почти болезненной: место, где однажды ей стало по-настоящему страшно, теперь внезапно оказалось безопаснее дома. Или хотя бы не было связано с тем днём напрямую.
Сергей занимался ремонтами машин и практически всё время проводил в гараже. Для него это пространство было не декорацией к пьянкам, а реальной территорией жизни. Когда они вошли внутрь, там всё выглядело иначе, чем в ту ночь. Без Вики, без компании, без музыки на всю мощность. Тот же бетонный пол, тот же запах масла, железа и холодного металла, но теперь в этом месте появлялась какая-то собранность. На верстаке лежали инструменты в более-менее понятном порядке. В углу стоял электрический чайник. На полке — банки с крепежом, тряпки, провода, фильтры. Из старого радиоприёмника тихо играло что-то невнятное, почти фоном.
— Садись, — сказал Сергей, отодвигая с табурета какую-то железяку. — Я сейчас кофе сделаю.
— Ты здесь живёшь, что ли?
— Иногда кажется, что да.
Он налил ей кофе в толстую кружку со сколотым краем. Кофе был крепкий, дешёвый, с запахом жжёного сахара, но горячий. И именно это в тот момент было важнее вкуса.
Ксения сидела, обхватив кружку ладонями, и постепенно ощущала, как тело отходит от паники. В гараже было холодно, но не так, как в доме. Здесь холод не нес в себе воспоминания, не подкрадывался к горлу вместе с запахом взрыва. Здесь он был обычным — зимним, рабочим.
— Ты всегда потолков боишься? — спросил Сергей, копаясь в каком-то ящике.
— Нет.
— А чего тогда?
Она долго молчала.
— Того, что всё повторится.
Он сел напротив, опёрся локтями на колени.
— Не повторится.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю. Но если повторять себе другое, совсем жить нельзя.
Ксения подняла на него глаза.
— Ты сейчас звучишь умнее, чем выглядишь.
— Это меня всю жизнь недооценивают, — усмехнулся он.
— Не льсти себе.
— Не льщу. Констатирую.
Они сидели и болтали на разные темы, сначала осторожно, потом чуть свободнее. Не о чувствах, не о том вечере — вокруг этого оба пока ходили по широкому кругу. Говорили о районе, о школе, о работе, о том, как он вообще влез в машины.
— С детства, — пожал плечами Сергей. — У нас во дворе если пацан не ковырялся в мопеде, значит, с ним что-то не так.
— И тебе нравилось?
— Нравилось, что железо честнее людей.
— Философ.
— Нет. Просто карбюратор хотя бы не врёт, почему не заводится.
Она усмехнулась.
Он рассказывал свободно, но теперь Ксения внимательнее замечала, как устроен его разговор. Сергей умел быть лёгким. Умел смешить. Умел быстро создавать ощущение, будто вы знакомы давно. Но под этим всё равно жило что-то нервное, рваное, как плохо натянутый провод. Иногда он начинал говорить слишком быстро. Иногда взгляд его вдруг уходил в сторону и застывал там на долю секунды, как у человека, который внутри всё время слушает что-то ещё, кроме собеседника. Иногда смех приходил раньше, чем шутка действительно становилась смешной.
— А ты? — спросил он. — Ты всегда такая была?
— Какая?
— Словно всё видишь насквозь и тебе это не нравится.
Ксения отхлебнула кофе.
— Нет. Раньше я была спокойнее.
— А сейчас?
— Сейчас я просто уставшая.
Он кивнул так, будто понял больше, чем она сказала.
И в этот момент зазвонил его телефон.
На экране, который вспыхнул в полутьме гаража, высветилось имя: Вика.
Сергей коротко выругался себе под нос и всё-таки ответил.
— Да.
Пауза.
Потом ещё одна.
Лицо у него быстро стало таким, каким бывает у людей, которых по ту сторону не слушают, а сразу обвиняют.
— Вика, не начинай.
Ксения и без слов поняла, что произошло. Та каким-то образом узнала, что она с ним.
— Успокойся, — сказал Сергей уже жёстче. — Она не ко мне жить переехала.
Он отвёл телефон чуть в сторону, раздражённо выдохнул и посмотрел на Ксению.
— Будешь сама с ней?
Ксения протянула руку.
— Давай.
Он передал телефон.
Вика, как и ожидалось, кипела.
— Ты вообще охренела? — сразу в лоб, без приветствия.
— Нет.
— А что ты с ним делаешь?
— Сижу в гараже.
— Я в курсе, где ты сидишь!
— Тогда зачем спрашиваешь?
На том конце что-то зло зашипело.
— Ты специально, да?
— Вика, — Ксения устало закрыла глаза, — мне деваться некуда. У меня дома рабочие натягивают потолок, и меня трясёт от одного их вида. Мне страшно. Серёжа просто помогает.
Слова прозвучали спокойно, но внутри всё равно поднялось раздражение. Даже не из-за ревности Вики, а из-за того, насколько не к месту всё это было. Когда у человека дом по кускам собирают обратно, чужие разборки из-за того, кто с кем сидит в гараже, выглядят особенно жалко.
Вика помолчала.
— Просто скажи сразу, если что.
— Если что — что?
— Не делай из меня дуру.
Ксения усмехнулась без веселья.
— Это не моя работа.
Она сбросила звонок и вернула телефон Сергею.
— Мирная дипломатия? — спросил он.
— Нет. Просто мне лень участвовать в цирке.
Он тихо рассмеялся.
— Вот за это я тебя и уважаю.
— Не советую.
— Поздно.
За стеной гаража в этот момент что-то глухо ударило — может, захлопнулась дверь у соседей, а может, кто-то уронил металл. Ксения вздрогнула слишком заметно. Сергей сразу это увидел, но ничего не сказал, только встал, подошёл к магнитоле и сделал музыку чуть громче. Не чтобы заглушить мир, а чтобы у звуков появился фон и они перестали резать так остро.
Она смотрела на него поверх кружки и вдруг впервые за долгое время поймала в себе странное, опасное облегчение. Ей было чуть спокойнее рядом. Не потому что он хороший. Не потому что она простила. А потому что иногда человек, однажды уже показавший свою тьму, кажется безопаснее тех, кто улыбается слишком гладко и никогда не выдаёт ничего настоящего. В Сергее всё лежало почти на поверхности — нервы, дурь, обаяние, слабость, вспышки, непредсказуемость. Он не был чистым. Но был видимым.
Это не значит, что он был безопасен.
Просто Ксения уже начала путать одно с другим.
Они просидели в гараже долго. Кофе сменился ещё одним кофе. Потом чаем из пакетика, у которого был привкус железной воды. Снаружи сгущались сумерки, и лампа под потолком делала стены ещё грубее, а тени — длиннее. В какой-то момент Сергей снова полез что-то чинить под капотом старой машины, а Ксения сидела рядом на табурете и смотрела, как его пальцы быстро работают с инструментом. Руки у него были по-прежнему в мазуте, ногти чёрные, но движения точные. Иногда он комментировал то, что делает, как будто объяснял сам себе.
— Видишь? Вот тут уже всё сдохло давно, а хозяин удивляется, чего у него глохнет.
— Ты и людей так же диагностируешь?
Он хмыкнул из-под капота.
— Людей сложнее. У них поломки хитрее.
— И что у меня?
Он выпрямился, вытер руки тряпкой и посмотрел на неё через стекла очков.
— У тебя не поломка. У тебя всё ещё взрыв внутри идёт.
От этих слов по спине прошёл неприятный холод.
Она отвернулась.
— Ты иногда слишком много понимаешь.
— А ты иногда слишком много прячешь.
Ксения не ответила.
Потому что именно в эту секунду ей снова послышалось знакомое цоканье коготков по бетону.
Совсем рядом.
Она резко повернула голову.
У дальнего угла гаража на миг мелькнула маленькая тёмная тень. Быстрая, почти собачья по размеру. Ксения так резко вскочила, что табурет под ней скрипнул.
— Что?
— Ты не видел?
— Кого?
— Там кто-то пробежал.
Сергей посмотрел в угол. Там лежали только старые покрышки, коробка с деталями и бухта шланга.
— Крыса, может.
— Нет.
— Кошка?
— Нет.
— Тогда что?
Она не ответила.
Потому что сама не знала.
Это могла быть игра света. Усталость. Память. Нервная система, которая после всего случившегося начала сбоить, как перегруженная проводка. Но на секунду ей показалось, что это Трикси. Не живая — просто тень её движения. Как если бы память о маленьком теле теперь бегала за ней там, где ей быть не могло.
— Ты побледнела, — тихо сказал Сергей.
— Всё нормально.
— Врёшь.
— А ты слишком любишь это замечать.
Он не обиделся.
Только смотрел на неё своими странными глазами, в которых действительно смешивались цвета, как потёкшая акварель.
И Ксения вдруг подумала, что если бы рассказала ему про звон посуды в пустом доме, про мелькающую тень собаки, про ощущение, будто мать иногда стоит в коридоре за спиной, он либо решил бы, что она сходит с ума, либо, что ещё хуже, начал бы верить ей слишком охотно.
Она не хотела ни того, ни другого.
Когда вечером Сергей отвёз её обратно, дом уже выглядел иначе. Рабочие закончили, уехали, и новый потолок натянулся гладко, безупречно, как будто ничего никогда не рвалось и не падало. Именно эта гладкость пугала сильнее всего. Слишком ровно. Слишком чисто. Слишком похоже на попытку стереть память.
Ксения зашла внутрь, остановилась в коридоре и долго смотрела наверх.
Ничего не происходило.
Никакой вспышки. Никакого грохота.
Только дом, который делал вид, что его можно починить.
Но когда она уже собиралась закрыть дверь, ей вдруг снова послышалось тихое цоканье — на этот раз где-то в глубине комнаты.
Маленькие когти по полу.
Ксения медленно обернулась.
И там, у самого края стены, ей на секунду показалось знакомое тёмное пятно.
Она не двинулась.
Не позвала.
Просто стояла, чувствуя, как холод идёт по позвоночнику мелкими, точными зубцами.
Потом тень исчезла.
А может, её и не было.
И именно эта неуверенность начала пугать сильнее всего
Глава 4. Пепел под ёлкой
Город входил в последний день года так, будто сам не до конца верил в необходимость праздника. Небо с самого утра висело низкое, свинцовое, без просветов, и снег, который ещё неделю назад пытался выглядеть чистым и праздничным, к тридцать первому декабря успел превратиться в серо-бурую кашу по обочинам, в ледяные наросты у подъездов и в тяжёлую грязь на колёсах машин. Воздух был плотный, кусачий, с тем особым зимним запахом, в котором смешиваются дым из частных труб, выхлоп, холодное железо, мандарины из открытых пакетов, хвоя, дешёвый салютный порох и влажная шерсть чужих шапок в магазинах. Ветер то затихал, то снова поднимался из-за углов домов, пробирался под куртку, впивался в лицо, заставлял щуриться и идти быстрее, даже если спешить было некуда. На окнах в частном секторе уже с утра горели гирлянды — кто-то вывесил их ещё в начале декабря, кто-то, как обычно, спохватился в последний момент. Они мигали неровно, болезненно весело, отражаясь в лужицах талого льда, в стёклах автобусных остановок, в тёмных витринах магазинов, где на дешёвом новогоднем дожде оседала пыль. Во дворах пахло жареным мясом, луком, майонезом и тем домашним возбуждением, которое страна из года в год разогревает сама в себе почти автоматически: сегодня можно пить с утра, резать салаты тазами, доставать хрусталь, звонить тем, кому весь год было лень, и дружно делать вид, будто эта ночь действительно что-то меняет.
Ксения зиму не любила никогда. Не было в ней для неё той правильной сказки, которую люди зачем-то приписывают снегу, огням и тихому падению белых хлопьев на чёрные ветки. Для других зима пахла мандаринами, ёлкой и подарками. Для неё — больницей, ледяным воздухом в коридоре морга, мёрзлой землёй на кладбище, гарью, перевязками и тем особым видом тоски, который рождается только в холоде, когда жизнь как будто нарочно показывает человеку, насколько он один на фоне большого белого мира. Всё, что по-настоящему ломало её жизнь, почему-то происходило именно зимой. И теперь, когда у всей страны был праздник, у неё внутри стоял тот же затяжной траур, только уже не острый, как в первые дни, а вязкий, тихий, въевшийся в кровь.