Корона и тьма. Том 1

Эндориан въехал внутрь медленно, не ускоряя коня, и город встретил его тем самым молчанием, которое тяжелее крика. Люди шли вдоль стен, не задевая друг друга плечами, словно каждый давно понял цену случайного взгляда. Из окон не высовывались. Двери лавок были полуоткрыты ровно настолько, насколько нужно для торговли, но не для доверия. На крюках у мясников висели туши, уже тёмные по краям от холода и старой крови. На площади, где в другом городе должно было бы быть шумно, стояли телеги с привозным зерном, вокруг них — солдаты, а не торговцы. Здесь даже хлеб выглядел военной добычей.

Детей на улице почти не было. Те же, что были, не бегали и не шумели — стояли, смотрели, запоминали. У одного мальчишки на щеке темнел синяк старше его самого. Девочка лет десяти несла на коромысле два ведра и, когда Эндориан проезжал мимо, не споткнулась, не ускорилась, только чуть сильнее втянула шею в плечи. В Харистейле даже детство начиналось с осторожности.

Он не собирался сразу искать двор или трон. Ему хотелось сначала вдохнуть этот город, понять его по запаху, по шагу, по тому, как здесь прячут глаза. Но судьба не дала ему такой роскоши. Королевская охота уже шла в ближних лесах, и Эндориан, выбрав объездную тропу, сам того не желая, вошёл прямо в её рваный след — вмятины копыт, запах лошадиного пота, примятый кустарник, обломанные ветви. А потом лес резко изменился. Птицы умолкли. Конь под ним дёрнул ушами и стал тяжелее ставить ноги. Воздух наполнился запахом мокрой шерсти, гнили и голода.

Волки вышли не как звери, а как выученный удар. Сначала один силуэт слева, потом два спереди, потом серые спины между стволами. Они не рычали напоказ, не кружили ради угрозы. Стая уже решила, что перед ней добыча, и теперь только искала, с какой стороны удобнее войти в мясо. Первый бросился в горло коню. Эндориан не потянулся к поводьям — сразу к мечу. Клинок вышел без свиста, коротко, будто и не был в ножнах, и вошёл волку под челюсть. Сталь прорвала язык, мягкое нёбо, затылок, и зверь, уже мёртвый, всё равно ударил тушей о ногу коня, оставив на сапоге тёплую кровь. Второй бросился с правого бока. Эндориан развернул корпус и рубанул по шее. Позвонки хрустнули с сухим, почти деревянным звуком. Голова ушла в сторону, тело ещё пару шагов бежало на инерции, а потом рухнуло, скользя по листве.

Конь рванулся, когда третий вцепился ему в заднюю ногу. Эндориан спрыгнул уже в падении, приземлился тяжело, коленом в мокрую землю, и в тот же миг сверху налетел четвёртый. Он вскинул меч не на силу — на угол. Лезвие вошло в грудь под переднюю лапу, прошло между рёбер, вспороло сердце, и зверя буквально сложило пополам. Остальные пошли разом. Всё стало быстрым, тесным, горячим. Волк с распоротым брюхом ещё пытался достать его зубами, волоча за собой сизо-розовые петли кишок. Другой, потеряв половину морды от косого удара, завыл так тонко, что звук был похож не на зверя, а на сломанного ребёнка. Эндориан бил точно, коротко, не тратя ни одного лишнего движения. Грязь смешалась с кровью, сапоги заскользили, дыхание стало рваным, но рука работала чище мысли. Последнему он всадил клинок между рёбер и дёрнул вверх, чувствуя, как сталь, уже горячая от работы, ломает внутри зверя что-то мягкое и последнее.

И лишь когда последний волк, захрипев, осел в корнях дерева, Эндориан понял, что бой закончился. Понял — и сразу почувствовал другое. Внутри поднялась тьма. Не ярость, не облегчение. Тихое, сытое удовлетворение, которое было хуже бешенства, потому что в нём не оставалось оправданий. Он стоял среди тёплых туш, парящих в холодном воздухе, и дышал слишком ровно для человека, только что выжившего. Будто часть его ждала именно этого — короткой честной резни, где не нужно лгать себе о приказах, знаменах и долге.

С опушки за ним наблюдали.

Люди появились не сразу. Сначала звякнула сбруя, потом зашевелились серые силуэты между деревьями, и только после этого из-за стволов вышел всадник на вороной лошади. Король Годрик. За ним — несколько гвардейцев, сокольничий, двое охотников и человек в тёмном, державшийся чуть в стороне, так тихо, что его можно было бы принять за тень, если бы не слишком внимательный взгляд. Айлред.

Годрик не заговорил сразу. Он сидел в седле спокойно, одной рукой держа повод, и смотрел на Эндориана без удивления. Так смотрят не на внезапное чудо, а на находку, которую давно надеялись сделать. Его лицо было жёстким, сухим, без лишней мимики, и только глаза выдавали живое: там не было сострадания к убитым зверям, не было даже интереса к самой драке. Был расчёт.

— Ты хорошо режешь, — сказал он наконец. Голос был низким, тяжёлым, как плита, сдвинутая с места. — Даже когда никто не платит тебе за это.

Эндориан вытер клинок о холку ближайшего зверя и поднял взгляд.

— А вы хорошо смотрите, ваше величество. Даже когда вас об этом не просят.

За спиной короля один из гвардейцев едва заметно напрягся. Айлред, напротив, будто бы стал спокойнее.

Годрик усмехнулся — не весело, а с тем ленивым удовольствием, которое появляется у сильного, когда перед ним не сразу падают на колени.

— Имя.

— Эндориан Вальмир. Сын лорда Бальтазара Вальмира из Дракарии.

— Сын Бальтазара, — повторил Годрик, и в голосе мелькнуло узнавание. — Тогда многое понятно.

Он спешился без помощи, подошёл ближе, остановился в нескольких шагах от мёртвых волков и посмотрел на рассечённые туши.

— Я видел достаточно людей, чтобы отличить воспитанного убийцу от просто сильного мальчика. Ты не мальчик.

Эндориан ничего не ответил.

— Поедешь со мной в замок, — продолжил король так, будто решение уже исполнено. — Мне любопытно, зачем сын Бальтазара приехал в мою столицу один и без знамён.

— А если я откажусь? — спросил Эндориан.

Годрик перевёл взгляд на него, и этот взгляд был уже не охотничьим, а тронным — привычным к тому, что отказов не бывает.

— Тогда мои люди решат, что ты опасен. А я редко спорю с хорошими инстинктами.

Ответ был честным. Почти освежающе честным. Не “прошу”, не “приглашаю”, не “почту за честь”. Просто форма насилия, одетая в вежливую кожу.

— Тогда едем, — сказал Эндориан и вложил меч в ножны.

Замок встретил его не торжеством, а холодом. Коридоры Харистейла были широкими, но душными; факелы горели тускло, будто и огонь здесь знал своё место и не смел быть ярче, чем дозволено. На стенах висели гобелены с битвами и казнями, и всё в них было одинаково: победитель крупнее, мёртвые безликие, кровь декоративна. Эндориан шёл между гвардейцами, и каждый их шаг звучал одинаково — выученно, безлично, как если бы людей в этих латах давно заменили механизмами.

По дороге он видел больше, чем должен был видеть чужак в первый день. Видел писцов, которые несли связки свитков так, будто несли приговоры. Видел стражников, выводящих во двор троих связных людей — вероятно, должников или воров, — и ни на одном лице не было удивления, только привычка. Видел, как придворные молчат при приближении короля даже тогда, когда самого Годрика рядом нет. В Харистейле боялись не человека. Боялись системы его присутствия.

Тронный зал был ещё хуже, чем он ожидал. Не потому, что величественнее. Потому, что честнее. Здесь власть не пряталась за красотой. Она была в высоте сводов, в холоде камня, в том, как далеко от трона стояли остальные, и в том, как мало было нужно, чтобы человек в этом пространстве почувствовал себя пылью. Годрик сел не сразу. Сначала дал Эндориану постоять внизу, среди теней от колонн, под взглядами гвардии и советников, и лишь затем опустился на трон, положив руки на подлокотники так, будто просто принял естественную форму мира.

— Теперь расскажи, — произнёс он. — Что ты ищешь в Харистейле.

Эндориан стоял прямо, не позволяя себе ни вызова, ни покорности. В таких залах опасны оба жеста.

— Я ищу место, где моя жизнь будет определяться мной, а не именем отца, — сказал он. — И, может быть, ответы, которых не дают стены Дракенхольма.

— Ответы, — повторил Годрик. — Молодость всегда жрёт ответы, пока не захлебнётся ими. А потом просит власти, потому что власть проще.

Он слегка наклонился вперёд.

— Что ж. Мне плевать на твои внутренние поиски. Но мне не плевать на пользу. Я видел тебя в лесу. И я вижу тебя сейчас. Ты умеешь убивать и ещё не научился лгать так хорошо, как взрослые. Это редкое сочетание.

— Вы хотите, чтобы я вам служил? — спросил Эндориан.

— Я хочу понять, стоишь ли ты того, чтобы тебя не убивать, — спокойно ответил Годрик.

Тишина в зале натянулась. У дальней колонны Айлред чуть изменил положение плеч — единственное движение, по которому можно было понять, что он слушает особенно внимательно.

— Мой брат Корвин стоит у моих стен, — продолжил Годрик. — Завтра на рассвете. Не с армией, достойной трона. С толпой, которой захотелось надежды. Это иногда заразнее чумы.

Он говорил о брате не как о родственнике и не как о военачальнике. Скорее как о неудобной болезни, которую нужно не победить, а выжечь, чтобы остальные видели шрам.

— Корвин не возьмёт Харистейл, — продолжил он. — У него нет ни тяжёлых машин, ни запаса продовольствия, ни достаточно людей, чтобы переломить стены. Но он всё ещё опасен. Знаешь почему?

Эндориан промолчал.

— Потому что слабый противник, если его начинают жалеть, становится знаменем, — сказал Годрик. — Потому что голодранцы любят слушать того, кто обещает им справедливость ценой чужой головы. Потому что, если дать ему встать у ворот и говорить достаточно долго, некоторые глупцы внутри города начнут вспоминать, что у них тоже есть язык. А там, где люди начинают говорить, очень быстро начинается мысль. Мысль же — это первая дрянь, от которой гибнут королевства.

Он поднялся с трона и начал медленно спускаться по ступеням.

— Завтра я раздавлю его. Не потому, что он страшен. А потому, что он должен стать уроком.

Эндориан смотрел на него, уже понимая больше, чем хотел.

— Вы хотите убить не брата. Вы хотите убить саму мысль о нём.

Годрик остановился на ступени и впервые улыбнулся по-настоящему — холодно, с уважением к точной формулировке.

— Именно. Ты быстро учишься.

Он подошёл ближе.

— Сначала я выпущу вперёд тех, кого не жалко. Новобранцев. Мелких вассалов. Пехоту, которую можно собрать снова. Они устанут. Они будут орать. Будут умирать плохо и долго. Они завалят поле телами и кровью. Они примут на себя первый голод, первый кураж, первую надежду этих дураков. И когда брату покажется, что он действительно что-то может, когда его люди выдохнутся, когда их руки станут тяжелее, чем мечи, — вот тогда я выпущу гвардию.

Он говорил об этом почти лениво, как хозяйственный человек говорит о разделке туши.

— И гвардия не просто победит, — добавил Годрик. — Она вырежет память. Чтобы после этого никто в Харистейле не произносил имя Корвина иначе как шёпотом над мочой и страхом.

Эндориан почувствовал, как внутри поднимается тьма. Не от восхищения. От узнавания. Бальтазар бил человека, чтобы тот подчинялся. Годрик бил целый город, чтобы тот и думать забыл о неподчинении. Разница была только в масштабе.

— Где в этой бойне я? — спросил он.

— Впереди, — сказал Годрик. — Там, где ломаются и проверяются.

— То есть вы испытываете меня?

— Я испытываю всех, — отрезал король. — Разница лишь в том, что тебе я даю шанс быть испытанным заметно. Победишь — останешься. Покажешь слабость — умрёшь либо завтра на поле, либо после, уже здесь. Это зависит от того, насколько сильно ты меня разочаруешь.

Эндориан почувствовал, как внутри уже шевелится ответ — быстрый, злой, годный только для крови. Но поверх него упрямо, почти болезненно, поднималось другое: он не хотел быть пешкой. И именно поэтому понимал, что отказаться сейчас — значит умереть пешкой ещё быстрее.

— А если ваш брат окажется прав? — спросил он вдруг.

В зале стало холоднее, хотя огонь в чашах не погас.

Годрик смотрел на него долго. Потом улыбнулся — тонко, почти устало.

— Тогда он всё равно проиграет. Потому что правота без силы годится только для песен у костра.

На этом разговор закончился. Не словами — взглядом. Годрик уже решил, что Эндориан либо сломается в его игре, либо станет полезен. Третьего исхода он не признавал.

Ночью над Харистейлом висела та особая тишина, которая бывает только перед бойней. Ветер шёл вдоль стен, дёргал знамёна, шуршал по зубцам башен, будто перебирал кости. Сверху, с парапета, огни лагеря Корвина казались редкими и слабыми, но Эндориан знал: за каждым огнём сидит человек, который к утру либо убьёт, либо будет убит. В такие ночи воздух сам учит честности.

— Ты стоишь так, будто уже жалеешь, что приехал, — раздался рядом тихий голос.

Эндориан не обернулся сразу. Он уже знал, кто это.

Айлред подошёл почти бесшумно, в тёмном плаще, без герба, без звона оружия. Советник, который двигался как человек, не желающий, чтобы его движение запоминали.

— Жалеют о том, что было ошибкой, — ответил Эндориан. — Я пока не решил, чем был мой приезд.

Айлред встал рядом, опёрся ладонями о холодный камень и некоторое время просто смотрел на огни внизу.

— В Харистейле редко решают сами, — произнёс он наконец. — Обычно здесь просто понимают слишком поздно, что решение уже принято.

— И ты мне это говоришь как предупреждение?

— Как вежливость.

Эндориан перевёл на него взгляд.

— Ты служишь Годрику.

— Я наблюдаю за Годриком, — мягко поправил Айлред. — Это не одно и то же.

— Для человека, который живёт под его крышей, разница невелика.

Айлред улыбнулся едва заметно.

— Для человека, который всю жизнь жил под крышей Бальтазара, возможно.

Попадание было точным. Эндориан это отметил и запомнил.

— Ты много понимаешь, — сказал он.

— Я умею слушать, когда люди молчат, — ответил Айлред. — А ты молчишь очень шумно, рыцарь.

Ветер ударил сильнее. Снизу донёсся далёкий стук молота — где-то чинили латный ремень или правили наконечник копья перед рассветом.

— Завтра ты убьёшь много людей, — сказал Айлред, не меняя тона. — Или люди попытаются убить тебя. И то и другое полезно для понимания.

— Понимания чего?

Айлред чуть повернул голову.

— Того, кто в тебе сильнее: человек, который ещё может остановить собственную руку, или тот, кому уже нужна только причина.

Эндориан нахмурился.

— Ты говоришь так, будто знаешь меня.

— Нет, — спокойно ответил Айлред. — Я просто видел много мужчин, воспитанных в жестокости. Одни становятся её продолжением. Другие — её отрицанием. Но самые интересные всегда дольше прочих стоят посередине и убеждают себя, что у них ещё есть время выбрать.

Он оттолкнулся от камня и выпрямился.

— Утром у тебя будет меньше времени, чем ты думаешь.

— А если я не хочу участвовать в чужой войне?

— Тогда тебе следовало умереть в лесу от волков, — сказал Айлред без тени насмешки. — Сейчас ты уже внутри чужой памяти. Завтра тебя увидят. А увиденное редко удаётся вернуть в тень.

На этом он ушёл. Без резких слов, без красивых пророчеств, просто оставив после себя ту самую тишину, которая раздражает сильнее любого спора.

Рассвет пришёл серым и пустым. Небо не светлело — просто отступала ночь. Поле перед Харистейлом было вязким от грязи и инея. Войско Годрика стояло ровными линиями, щиты сомкнуты, копья выставлены, знамёна почти не шевелились в тяжёлом воздухе. За воротами, в глубине, ждали гвардейцы Кровавого Двора — последний удар, который Годрик держал не для победы, а для памяти.

Эндориана поставили в передовой клин, как и обещал король. Не рядом с лучшими, не под защитой старых капитанов. Наоборот — чуть впереди, там, где строй либо выдерживает удар, либо ломается первым. Он понял логику сразу: не только проверить. Показать всем, что незнакомцу либо придётся заслужить место кровью, либо лечь в ту же грязь, что и прочие.

Вокруг него стояли люди, которых король действительно не жалел. Новобранцы с ещё слишком чистыми ремнями. Сельские ополченцы, переодетые в латы погибших раньше них. Мелкие дружинники вассалов, которых прислали “доказать верность”. У кого-то губы шевелились в молитве, у кого-то дрожала челюсть, кто-то, наоборот, говорил слишком громко, будто хотел перекричать собственное сердце. Один толстошеий копейщик рядом с Эндорианом дважды сплюнул в грязь и оба раза промахнулся мимо сапога — так у него дрожала голова.

С противоположной стороны равнины показались люди Корвина. Их было меньше, строй был неровнее, оружие разнобойное. Но они стояли иначе: плотнее друг к другу, без холодной отстранённости королевских солдат. Эти шли не за жалованьем. Эти шли за последней ставкой. Среди них были не только оборванцы и лесные лиходеи, как рассказывали в замке. Эндориан сразу увидел и другое: бывшие городские дружинники со старыми щитами, ремесленники, нацепившие на себя всё железо, какое нашли, несколько рыцарей победнее, но ещё не сломанных, и те самые люди, которых не довела до безумия жадность, зато довела тоска по справедливости. Это не была армия. Это была обида, собранная в строй.

Когда Корвин выехал вперёд, Эндориан увидел сразу: это не безумец. Не бунтовщик из трактирных сказок. Это человек, которого вытолкнули к войне слишком далеко, чтобы он мог вернуться. Красные доспехи были вмяты, не парадны. Лицо жёсткое, усталое. Топор в руке — рабочий, с тёмным лезвием. Он снял шлем и крикнул к стенам, к людям, к самому городу, и в голосе его было больше правды, чем в половине речей, которые Эндориан слышал в жизни.

— Харистейл! — донеслось через поле. — Я пришёл не брать ваши дома! Я пришёл напомнить, что вы — не скот под кнутом! Я пришёл сказать, что король, который правит виселицами, правит уже не королевством, а бойней!

На стенах кто-то шевельнулся. Не много. Но достаточно, чтобы Годрик, стоявший высоко над всеми, увидел это.

Корвин продолжал:

— Он возьмёт ваших сыновей! Он выжмет ваши амбары! Он повесит вас за долг, который сам же и наложит! И когда вы останетесь без хлеба и без имени, он скажет, что таков закон! Но закон, построенный на страхе, однажды гниёт изнутри!

Рог Годрика ответил коротко и жёстко, словно удар ножа по дереву. На этом слову дали умереть.

Столкновение началось без величия. Щиты врезались друг в друга, копья вошли в мясо, первые крики прорезали поле. Сразу запахло кишками, тёплой кровью, мокрой шерстью и человеческим страхом. Первый противник бросился на Эндориана слишком быстро, не удержав дистанцию. Эндориан шагнул навстречу и вогнал клинок под рёбра. Человек захрипел, глаза его расширились не от боли даже — от удивления, что смерть оказалась так близко. Эндориан выдернул меч, уже разворачиваясь к следующему.

Дальше всё пошло рывками, как часто бывает в настоящем бою. Удар. Уклон. Щит, скользящий по лезвию. Грязь под сапогом. Треск сломанной руки, когда кто-то не успел убрать её из-под рубящего удара. Мятежник с раскроенной щекой ещё пытался поднять копьё, пока кровь заливала ему рот и слюна пузырилась на красном. Солдат короны, получив топором по ключице, рухнул на колени и орал так тонко, что казалось — кричит не мужчина, а ребёнок. Конь с распоротым брюхом завалился набок и придавил всадника, который бил кулаком в грязь, пытаясь вытащить ногу из стремени, пока кто-то не всадил ему нож в горло для милости или злости — уже не разобрать.

Первые ряды королевской пехоты действительно начали сдавать раньше, чем должны были. Не потому, что Корвин был сильнее. Потому, что они были собраны именно для того, чтобы ломаться. Их ставили вперёд как мясо, как прокладку между настоящей силой короля и чужой яростью. Один юнец справа от Эндориана, получив копьё в бок, стоял ещё мгновение, глядя на древко так, будто не понимал, как оно оказалось внутри, потом медленно сел в грязь и опрокинулся набок. Другой, по пояс залитый чужой кровью, бросил щит и метнулся назад — его тут же сбили с ног свои же, ударом по шлему, чтобы не открывал брешь.

И в этом тоже была логика Годрика. Грязная. Точная. Те, кого не жалко, должны были умереть первыми, смешавшись с телами мятежников, чтобы у Корвина не осталось ни дыхания, ни стройности, ни иллюзии чистого наступления. Чтобы сопротивление устало не только телом, но и душой — в этом вязком месиве, где каждый шаг уже делался по чьей-то раздавленной руке, по чьей-то кишке, по чьему-то лицу.

Тьма внутри Эндориана поднялась почти сразу. Она узнала этот ритм. Не тренировку, не охоту — настоящую мясную работу, где можно не сдерживаться. И он почувствовал, насколько легко было бы ей отдаться: не думать о лицах, не слышать голосов, просто идти сквозь плоть, как сквозь кустарник.

Но он ещё держал себя.

Корвин пробивался вперёд сам, не прячась за спинами. И это было не геройством — это была осознанная ставка. За такими идут только пока они впереди. Он не мог выиграть этот бой в военном смысле. Но он всё ещё мог заставить людей увидеть, как умирает тот, кто не стал молчать. А иногда и такая смерть делает больше, чем победа.

Их взгляды встретились через давку, через крики, через щиты и хрипящих раненых. И тогда стало ясно: они сойдутся.

Корвин ударил первым. Топор обрушился сверху, и удар был настолько тяжёлым, что Эндориан, приняв его на меч, почувствовал, как дрожь ушла в плечо и зубы. Следующий взмах прошёл слева, чуть не снеся ему пол-лица. Эндориан ушёл под руку, пытаясь войти ближе, где длинный замах теряет силу. Корвин не дался легко. Он бил не красиво, а опасно — как человек, который много раз видел, как один неловкий шаг делает из сильного покойника.

— Ты королевский пёс? — рявкнул Корвин, отбивая клинок плечом и сразу же подрезая снизу.

— Я пока ещё ничей, — ответил Эндориан и ударил в стык лат под нагрудником.

Сталь вошла. Не глубоко сразу, но достаточно, чтобы Корвин дёрнулся. Однако тот не осел, а шагнул вперёд сам, сокращая дистанцию, и с силой впечатал рукоять топора в шлем Эндориана. Мир качнулся. Перед глазами вспыхнул белый звон. Но тело уже работало быстрее боли. Эндориан, почти вслепую, перехватил клинок и толкнул его глубже, ломая сопротивление.

Корвин захрипел. Кровь пошла у него ртом. И всё же, даже опускаясь на колени, он нашёл в себе силы посмотреть прямо.

— Страх не вечен, — выдохнул он.

Эндориан выдернул меч.

Корвин рухнул лицом в грязь.

И именно это стало переломом.

Потому что на миг поле замерло, а затем Годрик поднял руку на стене — едва заметно, почти лениво.

И гвардия Кровавого Двора пошла вперёд.

С этого мгновения бой кончился. Началась резня.

Они не кричали. Не разгонялись. Не рубили с яростью. Они просто делали своё дело. Алебарды входили в животы, вспарывали шеи, ломали колени. Бегущих догоняли не ради необходимости, а ради урока. Один мятежник, ещё совсем мальчишка, бросил меч и поднял руки. Его ударили древком в грудь, сбили на землю и только потом вскрыли горло. Другого, раненого, который пытался уползти, прибили к грязи наконечником копья, как зверя. Третьего, уже безоружного, заставили встать на колени ударом по сгибам ног и отсекли голову на глазах у остальных.

Это была не победа войска над войском. Это была показательная разделка надежды.

Эндориан стоял среди этого и чувствовал, как тьма внутри распахивается всё шире. Не потому, что он одобрял происходящее. Потому, что где-то глубоко в нём жило понимание: такую силу трудно не принять за правду. Когда страх работает, он кажется порядком. Когда кровь льётся по расчёту, она кажется законом.

И на несколько страшных мгновений он позволил себе плыть по этому чувству. Его меч опустился ещё раз. Потом ещё. И он уже не был уверен, где заканчивается бой и начинается просто жажда движения в крови. Один человек с расколотым носом и выбитыми зубами ещё тянул к нему руку, будто хотел что-то сказать. Эндориан ударил прежде, чем тот успел открыть рот. Сталь вошла в основание шеи, и крик так и не родился.

Потом всё стихло.

Голова Корвина уже качалась на пике у ворот. Кровь стекала по древку густыми нитями. Тёплый пар поднимался от тел. Над полем шёл тяжёлый, мясной запах.

Годрик спустился к нему сам.