Корона и тьма. Том 1

Один из рыцарей, ехавший позади Эндориана, вполголоса выругался.

— Как они вообще так живут? — сказал он, не то с уважением, не то с раздражением. — Будто война где-то в другой стороне.

Эндориан не ответил. Он уже видел то, чего не замечали остальные: посты на перекрёстках, где стояли не сонные мальчишки, а крепкие мужики в стёганке и с копьями; амбарные замки; сложенные под навесами запасы дров; цепкие взгляды тех, кто привык считать, сколько у тебя людей и с каким оружием ты вошёл. Рунхольд не жил мирно. Рунхольд просто умел не умирать.

Здесь даже смех был другим. Не нервным, не пьяным, не истеричным, как в Харистейле после казни или пира. Нормальным. Человеческим. И это делало место почти неприличным на фоне всего, через что они проехали.

Лорд Гильдред встретил их не на стене и не в зале, а во дворе собственного дома. Дом стоял на возвышении, с видом на арену и главную площадь, и был сложен так же, как сам город: без излишеств, но на совесть. Камень, тёмное дерево, скобы, ставни, крыша под черепицей. Перед входом — стража, но без лишней мишуры. Никакой золотой бахромы, никаких придворных рож в шёлке. Только люди, которые знают, что делают.

Сам Гильдред был уже немолод, сухой, жилистый, с седыми висками и лицом, изрезанным не роскошью прожитых лет, а ветром, войной и бессонницей. На нём был доспех с королевским львом на груди. Не новый. Видно было, что герб носили не ради красоты, а потому что так безопаснее напоминать всем, чью сторону ты держишь.

Эндориан спешился, снял шлем и подошёл.

— Лорд Гильдред, — произнёс он ровно. — По приказу короля Годрика я прибыл принять дань и доставить вам его волю.

Гильдред посмотрел на него без низкопоклонства, но и без вызова. С тем холодным уважением, которое один служивый позволяет себе по отношению к другому, если оба понимают, что мир держится не на доброте.

— Тогда входи, — сказал он. — Дорога была долгой. Поговорим за столом, а не посреди двора.

Внутри было тепло. Не южно-богато, а по-западному разумно. Пахло воском, дубом, вином, сушёными травами и мясом, которое уже успели поставить на стол для гостей. На стенах висели гобелены не с королевскими триумфами, а с охотой, старой осадой и родовыми сценами — без лжи о славе, но с памятью о труде и крови. Мебель была крепкая, тяжёлая, резная, но не вычурная.

Когда слуги ушли и двери закрылись, Гильдред сам налил вино и сел напротив Эндориана.

— Я слышал о тебе, — сказал он без прелюдии. — Новый человек при Годрике. Появился быстро. Это либо большая милость, либо короткая жизнь.

Эндориан сделал глоток, не моргнув.

— У короля нет милости. Есть польза.

Гильдред коротко усмехнулся.

— Значит, ты не дурак.

Он помолчал, потом продолжил уже суше:

— Король получил всё, что я должен. Золото, ткани, железо, соль. Часть уже уложена. Остальное подготовят к вечеру.

— И всё же, — сказал Эндориан, — вы не выглядите человеком, который рад видеть королевских сборщиков.

Гильдред поставил кружку и скрестил пальцы.

— Рад? Нет. Но я не мальчик, чтобы путать радость с необходимостью. Я держу Рунхольд потому, что он нужен моим людям. А чтобы он стоял, мне приходится держать короля довольным. Так устроен мир. Твой король берёт много. Но если король рухнет, сюда придут десятки мелких шакалов и растащат всё до кости. Голод опаснее тирана, если честно.

— Вы верите в Годрика? — спросил Эндориан.

— Я верю в стены, амбары и дозоры, — ответил Гильдред. — А Годрик пока ещё удерживает тех, кто захотел бы проверить эти стены на прочность.

Эндориан слушал внимательно. Именно такие люди и держали королевство. Не те, кто красиво кланяется в зале, а те, кто умеет кормить людей, вовремя закрывать ворота и выбирать меньшее зло, когда большего уже не осталось.

— Это похоже не на верность, — сказал он, — а на расчёт.

— Всё, что переживает зиму, держится на расчёте, — спокойно ответил Гильдред. — Верность хороша в песнях. В жизни люди сначала считают зерно, потом уже достоинство.

Эндориан протянул ему свиток с печатью.

— Король хочет больше.

Гильдред разломил воск, пробежал глазами строки и потемнел лицом.

— Конечно, — сказал он глухо. — Ему всегда надо больше.

Он поднял взгляд.

— Передай Годрику: я выполню приказ. Но скажи ему ещё и другое. Я выжимаю не золото из сундуков, а жир из костей. Если он требует больше, он получит больше. Только потом пусть не спрашивает, почему у меня в амбарах пусто и почему люди начинают смотреть на свои ножи дольше, чем на мои стены.

Эндориан смотрел на него молча.

— Ты думаешь, я жалуюсь? — тихо спросил Гильдред. — Нет. Я предупреждаю. Это разные вещи.

— Король не любит предупреждений, — ответил Эндориан.

— А я не люблю зимние могилы, — отрезал Гильдред. — Но и то и другое приходится терпеть.

Разговор прервал шум снаружи. Турнир.

Арену в Рунхольде построили не для праздного зрелища и не для выродившегося дворянского самолюбия. Это Эндориан понял быстро. Арена была клапаном. Местом, где людям давали выплеснуть силу, азарт, злость и гордость без настоящей войны. Не все правители умеют это понимать. Гильдред умел.

Они вышли на трибуну к полудню. На песке уже сходились рыцари с притуплёнными копьями, щиты глухо трещали под ударами, кони шли в разбег, толпа гудела, как живое море. Здесь люди не кричали от ужаса. Здесь кричали от азарта. И в этом было почти неприличное здоровье.

— Они работают на меня, — сказал Гильдред, глядя на арену. — Я даю им праздник дважды в год. И они меньше режут друг друга в трактирах, меньше думают о том, как им тяжело. Это тоже власть. Не только виселица и налог.

Эндориан посмотрел на него искоса.

— Годрик бы сказал, что вы балуете их.

— А я бы сказал, что мой город смеётся и не бунтует, — ответил Гильдред. — У каждого свои методы.

На песок выехали двое. Один ударил чуть раньше, второй не удержал древко, копьё скользнуло по щиту, и в следующий миг всадник уже летел с седла, тяжело, беспомощно, как падает мешок с зерном. Толпа взревела. Мужчины заорали. Женщины поднялись с мест. Мальчишки полезли выше, чтобы лучше видеть.

И Эндориан вдруг поймал себя на странном ощущении: ему не нравилось это зрелище, но он понимал его необходимость. Здесь, среди смеха, жары, пота и тупых ударов дерева о дерево, люди выпускали из себя то, что в другом месте однажды вырвалось бы ножом в спину ближнему.

Ночью в Рунхольде праздновали.

На площади горели костры. Пахло мясом, элем, дымом, луком и горелой кожей барабанов. Играли рожки, мальчишки плясали между взрослыми, старики сидели у крайних огней и смотрели на молодёжь с той смесью усталости и одобрения, которая бывает только у тех, кто сам когда-то прошёл через голодные годы. Рыцари Эндориана ели и пили вместе с местными, оруженосцы смеялись, лучники спорили о женщинах и о том, кто из турнира держал копьё как дубина.

Эндориан стоял в стороне, под навесом, и смотрел.

Он не завидовал. Но замечал.

Здесь люди смеялись по-настоящему. Не нервно, не назло. И это делало Рунхольд уязвимым. Потому что настоящий смех всегда стоит дорого в королевстве, построенном на страхе.

Утром они выехали дальше.

Сундук с данью уже стоял в телеге: золото, ткани, мелкие камни, товарные слитки и список с печатью Гильдреда — всё аккуратно, как человек передаёт не богатство, а часть собственной устойчивости. Эндориан не сомневался, что Годрик возьмёт и это, и ещё потребует сверх.

Путь к побережью был жёстче. Воздух постепенно напитывался солью, ветер становился резче, леса редели, камень лез из земли всё чаще. Сначала море только слышалось — далёким, тяжёлым гулом, будто где-то за холмами катали огромные жернова. Потом запахло водорослью и сырой солью. Потом открылось само море — тёмное, холодное, тяжёлое. Оно не играло волнами, а било. С остервенением, с памятью, с тем постоянством, которым природа мстит суше за попытку встать на её пути.

И над морем, на чёрном утёсе, стоял замок.

Он поднимался из скалы не как крепость, а как давняя кость мира, которую земля так и не смогла переварить. Башни были исцарапаны ветром, мхом и временем. Узкие окна смотрели пусто, но от этой пустоты хотелось отвернуться. Ни дыма. Ни света. Ни птиц.

Один из лучников тихо перекрестился.

— Место дурное, командир.

— Место есть место, — сказал Эндориан. — А дурным его делают те, кто боится в него войти.

Он сказал это спокойно, но сам уже чувствовал, как замок давит на взгляд. Не красотой. Не руинами. Чем-то другим. Чем-то, что не любит живых.

Во дворе они нашли первое подтверждение.

На камне лежал старый шлем, почерневший от соли. Рядом — копьё без наконечника. У дальней стены — обвалившаяся будка стражи. И нигде ни костей, ни старого жилья, ни признаков того, что люди уходили отсюда постепенно. Всё выглядело так, будто место однажды перестало быть человеческим за одну ночь, а потом годами стояло и жадно хранило эту тишину.

Внутри оказалось хуже.

Коридоры были сухими, но не живыми — сухость тлена, а не уюта. Пыль лежала в углах, на перилах, на разбитых статуях, но главное — никто ничего не разграбил. На стенах ещё держались позолоченные панели. В залах стояли резные сундуки. На полу валялись старые ковры, сгнившие по краям, но всё ещё различимые. В одном помещении лежали серебряные кубки, почерневшие от времени. В другом — разбросанные по столу карты и костяные фишки. Это было не похоже на место, куда просто давно не заходили. Это было похоже на место, откуда люди ушли быстро и больше не посмели вернуться.

— Почему ничего не вынесли? — спросил один из рыцарей, и голос у него дрогнул сильнее, чем он хотел.

Эндориан не ответил.

Он вышел на край утёса.

Ветер ударил в лицо так сильно, что пришлось сощуриться. И именно в этот миг редкий луч солнца, пробившийся между тучами, коснулся его виска. Боль пришла сразу — резкая, глубокая, как если бы внутрь головы вогнали раскалённый гвоздь. Эндориан пошатнулся, ухватился за камень, но боль уже тянула его куда-то глубже, под кожу, под мысли, под собственное имя.

Мир провалился.

Он стоял на том же утёсе — и не на том.

Небо было чернее, море — темнее, ветер — яростнее. Внизу, на площади замка, люди стояли на коленях. Связанные. Ободранные. Грязные. Живые. А вокруг них — стража в старых гербовых доспехах, и на помосте — король.

Элдрик.

Молодой. Красивый. Пустой. Лицо его было не лицом безумца, а лицом человека, который слишком долго убеждал себя, что всё, что он делает, необходимо. И от этого становилось только страшнее.

Он поднял руку, и началась казнь.

Не быстрая, не военная, не деловая. Именно казнь. Медленная, показательная, выстроенная так, чтобы каждый следующий слышал крик предыдущего. Мечи входили в плоть. Люди падали с перерубленными шеями, с вспоротыми животами, с раздробленными коленями. Одного старика привязали к столбу и сожгли заживо. Женщину с выдранными волосами заставили смотреть, как убивают сына. На камнях было столько крови, что дождь уже не смывал её, а размазывал.

Эндориан видел это не как сторонний наблюдатель. Он чувствовал. Словно замок заставлял его не просто смотреть — помнить чужую боль на вкус.

Когда видение отпустило, он стоял уже на коленях у края утёса, вцепившись пальцами в мокрый камень.

— Командир?

Голос прозвучал далеко.

Эндориан выпрямился с трудом.

— Всё в порядке, — сказал он и сразу понял, что солгал слишком плохо.

Но другого выбора не было.

Позже, в центральном зале, он подошёл к трону. Каменный, тяжёлый, с золотом и чёрными прожилками, трон не выглядел символом власти — он выглядел надгробием, из которого зачем-то сделали место для сидения.

Когда Эндориан приблизился, боль ударила снова.

На этот раз он увидел Элдрика в зале.

Не короля на казни. Мужчину у тела женщины.

Она лежала на камне, избитая, сломанная, мёртвая. Элдрик стоял над ней и не кричал. Не рвал на себе одежды. Не бил кулаками в стену. Он просто медленно опустился на колени и коснулся её руки так, будто боялся, что даже теперь причинит ей боль.

И в этом было больше ужаса, чем в крови на площади.

Эндориан вырвался обратно, хватая воздух, как после удара под рёбра.

— Это место проклято, — сказал он тихо.

Один из рыцарей шагнул ближе.

— Командир. В боковой комнате мы нашли записи. Карты, какие-то старые бумаги, печати. Всё лежало в сундуке. Не трогали без вас.

Эндориан забрал свитки. Не раскрыл сразу. Он уже понял: тут опасно не золото. Тут опасна память.

— Разбить лагерь в центральном зале, — приказал он. — Парные дозоры. Двери не оставлять открытыми. Костры только в каменных чашах. Никто не уходит один.

Люди подчинились быстро, но он видел: в каждом теперь уже сидела тревога. Замок сделал своё. Он вошёл в них.

Ночь опустилась рано.

В этом месте она будто не приходила извне — поднималась изнутри стен. Огонь в чашах горел неровно, пламя время от времени наклонялось так, словно на него дышали из темноты. Шаги дозорных звучали слишком отчётливо, а потом вдруг пропадали совсем. Оруженосцы сидели ближе к огню, рыцари не снимали брони полностью, лучники держали тетивы сухими и каждый лишний раз смотрели в дверные проёмы.

Эндориан не спал. Он шёл по одному из боковых коридоров, проверяя посты, когда понял, что вокруг слишком тихо.

Потом услышал.

Не крик даже. Захлёбывающийся, короткий звук — как если бы человеку зажали рот ладонью и одновременно вогнали сталь под рёбра.

Он бросился вперёд.

Когда он влетел в зал, всё уже было кончено.

Тела его людей лежали на камне. Не все вместе, не одной кучей — так, как их застала смерть: один ещё держался за меч, другой упал лицом вниз у перевёрнутой жаровни, третий был привален к стене и смотрел мёртвыми глазами куда-то поверх Эндориана. Один рыцарь ещё жил. Он лежал на боку, держась за распоротый живот, и между пальцев у него выползало тёплое, скользкое, красное. Он пытался что-то сказать, но из горла выходил только влажный хрип.

А посреди зала стоял Элдрик.

Теперь уже не в видении.

Высокий. Бледный. В старом королевском облачении, почерневшем от времени и чего-то куда худшего. Его лицо было красивым, как бывают красивы мёртвые в плохих легендах. А глаза — пустыми и тяжёлыми, как море под скалой.

— Ты всё-таки пришёл, — сказал Элдрик.

Голос был глубоким, хриплым, как будто проходил сквозь камень прежде, чем дойти до ушей.

Эндориан не ответил. Меч был уже у него в руке.

— Я ждал, — продолжил Элдрик, глядя не на клинок, а в лицо. — Таких, как ты, всегда тянет сюда. Не к золоту. Не к власти. К тому, что похоже на них самих.

Эндориан шагнул вперёд.

— Ты убил моих людей.

— Нет, — спокойно сказал Элдрик. — Их убил страх, когда они поняли, где стоят.

И это было сказано не как шутка, не как оправдание, а как факт.

Тьма внутри Эндориана шевельнулась. Узнала. Откликнулась.

— Я уничтожу тебя, — произнёс он.

Элдрик медленно наклонил голову.

— Ты? — спросил он. — Ты ещё даже не решил, кто ты без чужих приказов.

Первый удар Эндориана был быстрым, коротким, боевым. Не красивым. Настоящим. Клинок вошёл бы человеку под ключицу — но Элдрик ушёл почти без движения, словно не отступил, а стал тоньше. В ответ его меч ударил снизу, подрезая бок. Сталь вскрыла сочленение доспеха и пошла в плоть.

Боль была горячей, прямой.

Эндориан отшатнулся, но не остановился. Он бил ещё и ещё — по корпусу, в горло, в руку, в шаге, где живой человек ошибся бы от спешки. Элдрик парировал легко. Не потому что был сильнее физически — потому что в этих стенах всё принадлежало ему.

— Ты носишь свою тьму как броню, — сказал Элдрик, отражая очередной удар. — Но броня тоже становится гробом, если не умеешь её снять.

Эндориан рванулся ближе и всё же достал его. Клинок вошёл в плечо Элдрика, и оттуда брызнула тёмная, слишком густая кровь.

Элдрик замер.

Посмотрел на кровь.

Потом на Эндориана.

И в его лице впервые что-то дрогнуло.

— Нет, — сказал он еле слышно. — Не может быть.

Эндориан не понял.

— О чём ты?

Но Элдрик уже смотрел на него иначе. Не как на врага. Не как на добычу. Как будто увидел в нём что-то, чего не ждал даже от собственной вечности.

— Эта кровь… — тихо произнёс он. — Моя.

Эндориан поднял меч выше, хотя тело уже теряло силу.

— Ты бредишь.

Элдрик сделал шаг ближе. Не с оружием. С болью.

— Ты связан со мной.

И в этот миг женский голос прорезал зал.

— Элдрик…

Он был тихий. Почти ласковый. Но в нём было столько прошлого, что даже камень будто дрогнул.

Элдрик обернулся так резко, будто его ударили прямо в сердце.

На открытом балконе, залитом лунным светом, стояла Элис.

Тонкая фигура в светлом. Волосы развевались от ветра. Лицо — печальное, прекрасное и бесконечно далёкое. Не живая женщина и не мёртвая тень. Что-то между памятью и проклятием.

— Элис… — выдохнул Элдрик.

Меч выпал из его руки.

Он шагнул к ней, забыв про Эндориана, про кровь, про зал, про всё, что делал здесь веками.

— Ты пришла… — сказал он, и голос у него сорвался. — На этот раз ты пришла.

Элис протянула к нему руку. Элдрик схватил её — и на лице его вспыхнуло не безумие, а отчаяние человека, который слишком долго ждал невозможного.

— Не уходи, — прошептал он. — Только не снова.

Но образ уже таял.

Элдрик вцепился крепче, будто силой мог удержать то, что давно принадлежало не ему.

— Элис! — крикнул он в ужасе.

Она смотрела на него всё с той же тихой печалью, а потом исчезла, как исчезает отражение, если по воде провести рукой.

И Элдрик остался один.

Он стоял на краю балкона, руки ещё вытянуты вперёд, пальцы судорожно сжаты в пустоте.

— Я найду тебя, — хрипло сказал он. — Даже если снова придётся сжечь весь мир.

Эндориан, стоявший у стены, видел это и понимал: перед ним не просто чудовище. Перед ним человек, которого собственная утрата сожрала изнутри и сделала тем, чем теперь пугают живых.

Это понимание было опаснее страха.

Потом всё поплыло.

Кровь из раны в боку текла уже слишком сильно. Ноги стали ватными. Стены зала пошли кругом. Элдрик обернулся в его сторону, и на миг в глазах мёртвого короля мелькнуло нечто похожее на усталое признание.

— Не сегодня, — сказал он.

Потом тьма накрыла всё.

Когда Эндориан пришёл в себя, вокруг было тихо.

Не гробово. Не спокойно. Пусто.

Он лежал на камне в тронном зале, в собственной запёкшейся крови, с головой, которая гудела так, будто её били изнутри. В боку пульсировала тупая, глубокая боль. Он с трудом перевернулся, нашёл рядом сумку, дополз до неё, рванул ремни дрожащими пальцами.

Внутри были бинты, игла, нитки, трава для припарок, фляга.

Он работал сам.

Разрезал ткань. Стиснув зубы, вычистил рану. Заложил траву, перевязал туго, почти до удушья, чтобы не текло дальше. Несколько раз перед глазами темнело, и он думал, что сейчас опять провалится, но каждый раз возвращался усилием, которое уже не имело ничего общего с гордостью. Это было упрямство зверя, который ещё не согласен лечь.

Он пролежал там два дня. Может, больше. Время в замке было лживым. Иногда ему казалось, что слышит шаги Элдрика. Иногда — женский шёпот у балкона. Один раз он проснулся оттого, что был уверен: кто-то стоит над ним и смотрит. Но когда открыл глаза, видел только тьму под сводами и слабый свет, пробивающийся сквозь трещину в ставне.

На третий день он поднялся.

Отряда больше не было.

Ни одного живого.

Только тела, запах засохшей крови, развороченные доспехи и то тяжёлое, мёртвое молчание, которое остаётся после бойни, если кричать уже некому.

Он не хоронил их. Не из бессердечия.

У него не было сил даже на то, чтобы вынести одного. А мёртвые не обижаются на тех, кто сам едва держится за жизнь.

Он собрал то, что смог: королевскую дань, карты, часть свитков, меч, флягу, остатки припасов. Погрузил в повозку. Влез сам. Взял поводья.

Дорога обратно была пыткой.

Каждый толчок колёс отдавался в боку. Каждый спуск с холма тянул рану вниз. Иногда он терял сознание на миг — и просыпался от того, что поводья сползали из пальцев. Лошади, почуяв кровь и слабость, начинали нервничать, но шли. Будто и они понимали: если сейчас лечь, уже не встанешь.

Харистейл вырос впереди, когда Эндориану уже было всё равно, увидит он его или нет.

Сначала — серое небо над башнями. Потом — чёрные стены, мокрые от старой копоти и дождя. Потом — ворота, у которых всегда стояли люди с оружием и лицами, будто вырезанными из плохого камня. Город вонял так же, как и в день его отъезда: золой, кислой капустой, стоялой водой, навозом, сырой шерстью, потом и чем-то ещё, неуловимым, но постоянным — той затхлой покорностью, которой пахнут места, где люди слишком долго живут под чужой волей.

Эндориан въехал во двор не как посланник короля и не как победитель.

Он въехал как человек, которого уже почти не должно было быть в живых.

Телега скрипела на каждом камне. Лошади, чьи бока были в соли и пене, шли тяжело, нервно, будто чувствовали на себе чужой взгляд. Под Эндорианом всё плыло. Он держался за край сиденья не рукой даже, а остатком упрямства. Пальцы плохо слушались. На плаще, на нагруднике, на бедре, на повязке, стянутой вокруг бока, засохла кровь — тёмная, ломкая, как корка старой ржавчины. Лицо под капюшоном было серым. Губы растрескались. Глаза запали так глубоко, что в них уже не оставалось выражения — только необходимость не упасть раньше, чем он отдаст всё, что должен был довезти.

Первым его заметил стражник у внутренней арки. Сначала просто посмотрел. Потом узнал герб на чёрной броне. Потом перевёл взгляд на телегу. Потом — на пустоту за ней.

Никаких людей.

Ни рыцарей.

Ни лучников.

Ни оруженосцев.

Только сундук с данью, лежащий под мокрой тканью, и сам Эндориан — едва живой.

Стражник резко выпрямился.

— Это он… — выдохнул он так тихо, будто боялся произнести вслух то, что уже понял. Потом крикнул второму: — Зови людей из Тенебриса! Быстро! И казначею тоже передать — дань вернулась!

Второй сорвался с места.

Эндориан попытался спешиться сам. Поставил ногу на край телеги. Боль в боку ударила так, будто под повязкой кто-то провернул нож. Перед глазами потемнело, и он уже не сошёл, а почти сполз, удержавшись лишь потому, что в последний миг чьи-то руки подхватили его под плечи.

— Осторожно, милорд, — пробормотал один из стражников, и в голосе его было не сочувствие даже, а растерянность. — Осторожно…

Эндориан хотел ответить, но из горла вышел только хрип.

Он видел двор урывками. Мокрый камень. Лошадиные ноги. Чьи-то сапоги. Чёрную лужу воды, где отражалось небо. Край сундука. Капли крови, сорвавшиеся с его перчатки и упавшие в эту воду. Вода пошла кругами.

Потом появились люди из Тенебриса.

Лечебница Тенебрис находилась в южном крыле замка, в стороне от казарм, кухни и общей суеты. Там пахло не бытом, а травами, уксусом, горячим железом, сушёными корнями, кипячёной тканью, кровью и тем особым холодом, который всегда есть там, где слишком много раз вытаскивали людей с той стороны, за которой уже нет имени. В Харистейле слово Тенебрис произносили тихо не потому, что боялись лекарей. А потому что туда не попадали по доброй воле. Туда несли тех, кого уже почти потеряли.

Во главе людей из лечебницы шёл Дилиан Лойвуд.

Высокий, сухой, с узким бледным лицом, на котором ремесло давно вытеснило всё лишнее. Его движения были быстрыми, но не суетливыми. Он не задавал вопросов сразу — опытный лекарь сначала смотрит, где человек уже почти умер, а потом уже спрашивает, почему.