- -
- 100%
- +
Когда люди открывали новые земли, новые воды, горы, давали всему новому имена, она спокойно и терпеливо ждала своей очереди. Ожидание было долгим и безжизненным. Не чувствуя на себе шагов человека, мчащихся куда-то лап зверей, взмаха крыльев птиц в своем небе, от злости и зависти к другим землям эта земля все сильнее и сильнее холодела. Она покрыла себя густым тяжелым туманом, поняв, что люди ее не замечают. Когда туман оседал низко к земле, она валила деревья и камни с вершин гор, чтобы почувствовать жизнь среди своих владений. Так продолжалось до тех пор, пока высоко в горах ею не была найдена пещера; заглянув в темноту лабиринтов, она увидела там жизнь. Ее радости не было предела, когда из той пещеры на солнечный свет вышли люди. Разогнав тучи, успокоив воды и деревья, она выманила обитателей пещеры к своим владениям. Подарив им свои просторы, земля навсегда закрыла для них все дороги обратно. Она закрыла каждый выход, чтобы не лишиться бесценной находки.
Теперь эта земля перестала ждать, она учила людей всему, что знала сама. Давала им дождь, который они просили, но почему-то прятались от него. Люди были одарены всем, чего только могли пожелать, а взамен тешили своим присутствием хозяйку просторов. Земля сама открыла себя людям; теперь она понимала, что может дать себе все, чего только могла пожелать, и перестала обращать внимание на другие земли. Вскоре к людям прилетели птицы, а за птицами пришли звери, в ее воды приплыли рыбы. Одни звери сумели подружиться с людьми, а другие не были столь приветливы — их глаза были наполнены страхом и злостью. Такие звери пугали людей, и поэтому были спрятаны в лесах деревьями и скалами.
Выход был закрыт, но вход оставался открытым. Земля не хотела впускать к себе еще кого-то, кто мог бы напугать ее бесценную находку. Она приняла решение закрыться от всех и не впускать больше никого. Но не успела. Когда она закрывала последний вход, в него успели войти люди, которые не были ей знакомы. Тогда земля задумалась: «Может, все должно идти своим чередом и мне не стоило выманивать людей из той пещеры? Может быть, сейчас пришли те, кто были предназначены именно мне? Может, я украла чужое, и кто-то остался без своих «ног»?» Но что сделано, то сделано. Эта земля больше не хотела жить с краденым, но и не могла вернуть его на место, потому что успела привязаться и проникнуться самыми яркими чувствами к тем «ногам». Теперь в просторах были слышны два голоса, они желали зла друг другу. Земля не могла выбрать между людьми, которых она полюбила, и людьми, которые, как она считала, должны жить в ее владениях по праву.
Каждая земля имеет свой дух, непохожий на человека или животное; он неосязаем, как воздух. Даже если его никто не видит, не слышит и не в силах потрогать, он все же бесспорно присутствует. К слову сказать, каждый представляет дух по-своему, в меру фантазии. Задача духа — оберегать свои владения, сохранять баланс между людьми, животными и растениями. Этого правила должен придерживаться каждый дух каждой земли, но не каждому из них удается справиться со столь тяжелой ношей.
Дух же этих просторов оказался своенравным и нетерпеливым. Его желание быть поскорее открытым людьми заставило его совершить непоправимую ошибку. А к чему она привела, вы узнаете, дослушав историю до самого ее конца.
Наверное, эта земля уснула, так как каждое ее правило безнаказанно оспаривается смельчаками из числа людей. Прошел слух, что на этих землях настало время больших перемен…
Пришедшие в эти земли люди отличались от уже живущих здесь. Разница была в одежде, в привычках, в цвете волос и даже в росте: они были на треть, а то и вдвое выше людей из пещеры. Поэтому пещерное племя ими было прозвано землерослыми. Хотя сами те называли себя племенем Годархид — такое имя носила их пещера, которую они покинули. Здешние жители в ответ называли пришедших ветророслыми. Они считали, что из-за высокого роста их обдувают грязные ветра, которые гуляют между темных туч, сметая с них пыль им на голову, делая тем самым их волосы темными. У людей из пещеры волосы были светлые, практически белые. Племя высоких людей называло себя ширинтонцами — они принесли это название с собой с прошлого места жительства. Еще здешних жителей было вдвое больше, и они отличались долгожительством.
То, что они были не похожи друг на друга, мешало им жить в мире и согласии. Ни одна из групп, оказавшихся на этой земле, не хотела покидать ее. Люди из пещеры не желали делить свои просторы ни с кем, и каждый раз на просьбу уйти в ответ слышали отказ и историю, в которой говорилось, что чужаков сюда привели не по их собственной воле, что эти земли ждали их и были предназначены именно им. После долгих споров, смирившись с соседством, они разбили свои лагеря у берега, с которого не было видно берега напротив.
Со временем племена стали обмениваться тайнами ремесел, секретами животных, но какими бы мирными их отношения ни казались, за спинами они тихо ненавидели друг друга. Так продолжалось до тех пор, пока ветророслый мужчина и землерослая женщина не полюбили друг друга. Своей любовью пара показала, что их поселения должны жить в дружбе. Шли годы, отношения между поселениями теплели, они стали жить одним целым, как им казалось. Семей между людьми разного роста становилось все больше. Такие семьи давали ребенку два имени: одно на случай, если он будет низкого роста, а другое — если он потянется к высокому ветру. К тринадцати годам становилось ясно, какое из имен будет носить ребенок.
Совместно устанавливались правила, они делали всех равными друг перед другом. Строились дома, поселение превратилось в город, имя которому дали скалы, они назвали его Оннирлит. Многие годы жителям Оннирлита было нечего желать, у них было все, чего они хотели. Наверное, они не задумывались о жизни за пределами их земель, им хотелось верить, что к ним больше никто не придет. Люди старались ничего не менять в своей жизни, им нравилось, как они живут: обыденность, быт, всюду царила гармония. Перемен здесь не желала ни одна живая душа. Но когда одним темным ветреным вечером волнами к берегу прибило корабль размером с несколько их самых больших построек, без единой души на борту — а это произошло на пятидесятом цикле существования жизни на этих землях (один местный цикл равнялся двадцати годам), — тогда здесь все и начало меняться, и продолжает меняться по сей день...
Глава первая
Прибытие корабля
Еще темным утром по широкой лесной дороге, между высокими соснами и густыми кустарниками, мчался змееголовый автомобиль — черный «Чейзэркорн». «Чейзэркорн» был гордостью семейства Обих. Они не могли похвастаться красивым каменным домом с высокими острыми башнями: у них был обыкновенный деревянный домик, как у большинства семей, проживающих в лесу Инов, в деревне Дубовая равнина. Но у главы семейства, Томаса Обиха, было то, чего не было даже у владельцев тех самых каменных домов. Кузов автомобиля, по форме напоминающий голову змеи, больше всего походил на голову кобры с едва приоткрытым ртом и ярко светящимися глазами. Яркий свет этих наводящих ужас раскосых глаз пробивал утренний густой туман, создавая водителю неплохую видимость. Своим видом машина частенько пугала людей, встретивших ее ночью на своем пути.
Семейство Обих ехало отдавать старшего сына Уильяма, которому вот-вот исполнится тринадцать лет, в школу спасателей — на тот самый корабль, который много лет назад прибился к берегу оннирлитовских земель. Раз в десять лет на корабль брали детей, которым еще не исполнилось тринадцати, но уже было больше одиннадцати лет. Им предстояло всю жизнь плавать на огромном судне под именем «Трафальгар» — так было написано большими белыми буквами на его красной корме. Служить предстояло до тех пор, пока их помощь не перестанет быть нужной команде.
Уильям родился в ширинтонской семье, но на его голове росли прямые белые волосы, как чистый, только что выпавший снег; они немного не доставали до плеч. Цвет волос говорил о том, что он являлся «ребенком двух племен» — так называли детей, рождавшихся у пар, чей рост сильно разнился. Но в семье Уильяма оба родителя были высокого роста, а светлые волосы достались ему от деда, Тонтора Обиха, которого он почти не знал. О нем мальчик знал лишь то, что тот был невысокого роста, хотя его родители так же, как и родители Уильяма, относились к племени Ширинтон. Уилл считался особенным не только из-за крови двух племен, но и потому, что его возраст позволял стать спасателем на уже прославленном корабле.
Не видеть семью, лишь представлять их голоса, читая письма, которые не чаще раза в месяц будут доставлять почтальоны на породистых орлах... Такую жизнь ребенок с большими зелеными глазами, в которых можно было заблудиться, как в лесу, выбрал для себя сам. Уильям, затаив дыхание, слушал все истории, которые присылали в письмах своим родителям дети-спасатели, и мечтал стать героем каждой из них. Хотя большинство историй были написаны словно под копирку — и это не удивительно, ведь все они случались на одном и том же корабле.
Уильям чувствовал, что стать спасателем — его судьба; словно что-то подталкивало его, будто кто-то просил принять это трудное решение. И оно было принято с гордостью и твердой уверенностью.
В этот день Уильям надел любимый вязаный свитер цвета зеленой ночной листвы, а поверх накинул бордовый плащ с темными бронзовыми пуговицами. Также на нем были черные брюки, которые казались на несколько размеров великоватыми. Их приходилось подворачивать, чтобы штанины не волочились по земле, или заправлять в массивные кожаные ботинки, которые также были сегодня на Уильяме.
Макс, младший брат Уильяма, никогда не одевался как Уилл — он всегда старался отличаться. Но сегодня на нем был такой же плащ и такие же черные брюки, только на нем они сидели впору, ведь он был немного выше. Макс был младше на два года, но казалось, что разница в возрасте практически незаметна. Только рыжие коротко подстриженные волосы, как у отца, делали братьев непохожими друг на друга.
— Не гони слишком быстро, Томас! — с недовольством упрекнула главу семейства Мэнита Обих. — Дети еще не проснулись.
Томас с удивлением посмотрел на Мэниту и окинул взглядом сыновей. Те сидели на заднем сиденье и ели бутерброды с дырчатым сыром.
— Они всю дорогу смотрят в окна, едят бутерброды и слушают твои упреки по поводу моего вождения. И сами, между прочим, сели в машину, я только двери за ними закрыл, — после собственного возмущения Томас замолчал лишь на пару секунд. — И «печенье не стынет», дорогая.
— Печенье? — удивляясь словам мужа, спросила Мэнита.
— Ты всегда так говоришь, когда критикуешь мое вождение, а сегодня не сказала, — Томас состроил довольную физиономию, заметив, что Макс засмеялся.
Когда родители ссорились, они всегда делали это спокойно, полушепотом. За всю совместную жизнь они ни разу не кричали друг на друга. В их отношениях царили спокойствие и любовь, которые отпечатались и в характерах братьев. Томас все же послушал супругу и поехал медленнее.
— Не смотри так на брата, Макс. Он ведь не корабль, чего глаза выпучил? — заметил Томас в зеркало заднего вида. Затем он увидел, что Уилл крутит бутерброд в руках, не желая его есть. — Уильям, бутерброд нужно есть, а не вертеть. Посмотри, как это делает твой брат, и сделай так же.
— Томас! — одернула его Мэнита. — Пусть сегодня делает что захочет, — тихо добавила она. — Уильям возьмет его с собой и поест там, если будут плохо кормить.
— Хорошо, дорогая, так и сделаем, — согласился Томас и перестал приставать к детям.
Глава семейства потер рукой подбородок, проверяя, гладко ли тот выбрит, и поправил серый мешковатый костюм, глядя в зеркало.
— Как я выгляжу? — не дожидаясь ответа, он сам себе ответил: — Как люди, которые живут в каменных домах с острыми башнями. Представительно выгляжу. — Довольно улыбнувшись, Томас посмотрел на красное в белый горошек платье супруги. — Хорошее платье, дорогая, цвет как раз подходит к твоим темным волосам.
Уилл сидел за спиной мамы. Он видел, что родители пытаются шутить, но сегодня у них это выходило иначе. Их улыбки казались ненастоящими, будто их заставляли улыбаться, натягивая щеки к вистам. В глазах не было прежней искренней радости. Уилл чувствовал на себе взгляды отца в зеркале и постоянное внимание Макса. Поэтому он не отрывал глаз от цветущего зеленого леса, лишь бы не встречаться с ними взглядом.
Сегодня Уиллу было тяжело смотреть на родных. Он сделал трудный выбор и был благодарен родителям за поддержку. Сложнее всего было с Максом: в силу возраста тот воспринимал все как игру. Конечно, он знал, что брат уплывет на знаменитом корабле и станет спасателем, но на его лице не читалась горечь разлуки. Будто он не верил, что брат уезжает на долгие годы. От этого Уильяму становилось еще тяжелее.
Когда солнце вынырнуло из-под глубокой воды, начиная рассвет, семья Обих уже подъезжала к причалу. Сегодня Томас и Мэнита впервые привезли детей в порт. Их семейство проживало с другой стороны леса Инов, который обволакивал всю портовую часть оннирлитовских земель. Братья, обнявшись, смотрели из окна и считали рыбацкие мостики, тянувшиеся до самой глубокой воды. А когда мостики кончились, они стали наблюдать за оранжевым солнцем, свет которого заставлял воду отражать чаек. Томас рассказывал детям, что солнце просыпается именно здесь, обходит земли Оннирлита и незаметно возвращается спать обратно, чтобы завтра начать новый рассвет.
«Чейзэркорн» въехал на портовую площадь через большую железную арку, недалеко от которой крупными валунами было выложено слово «Оннирлит», напоминая о первом и главном поселении этих земель. Широкие просторы в порту покрывали обточенные темные камни разных размеров. В это время здесь не было ни единой души, только ряды деревянных лавок с железными, плетенными из тонких прутьев подлокотниками заполняли пустоту. У самой воды стояла деревянная платформа, уходящая далеко от берега. Ее ограждал высокий забор из вертикальных, тонких, но прочных железных пластин. Расстояние между пластинами было подобрано так, чтобы в зазор не пролезла даже самая маленькая голова. Ворота, ведущие на платформу, были огромными и красивыми — их ковали самые искусные мастера молота и наковальни. Казалось, будто морские обитатели сплелись воедино и застыли в форме двух створок. На самой верхушке красовалась надпись: «Порт одного корабля». Такую ограду трудно было преодолеть, поэтому швартовую платформу никто не охранял — да и незачем было. Первые городские постройки виднелись в двухстах метрах от причала. Это были жилые дома, чьи улицы казались усыпаны ярмарочными лавками. И там, в отличие от пустующей смотровой части, уже вовсю шумели толпы покупателей.
Томас остановил машину недалеко от ограды, почти у самых ворот, так, чтобы ее «змеиное лицо» смотрело в сторону корабля, который вот-вот прибудет. Он хотел, чтобы даже матросы смогли разглядеть всю красоту его автомобиля. Дети выбежали из машины и пошли занимать лавку для всей семьи. Томас открыл багажник и стал доставать чемодан с вещами Уилла.
— Я сам достану вещи, а вы выберите самую большую лавку, пока ее не заняли! — громко засмеялся Томас в надежде, что хоть кто-нибудь оценит шутку (ведь все лавки были одинакового размера). Но никто даже не посмотрел в его сторону. — Хорошая шутка пропала, — слегка расстроившись, пробормотал он под нос.
— Не забудь сумку Уильяма, она на полке за задним сиденьем. — напомнила о сумке сына Мэнита, убедившись, что Томас смотрит на нее.
Суматоха утихла, когда вся семья собралась у выбранной детьми лавки.
— Мы рано приехали. В порту еще ни души! — воскликнул Томас, прервав неловкое молчание. — Зато вы увидели, где просыпается солнце. Нужно было сидеть дома и пить чай? Нет! Такой вид нужно запоминать с первого раза, второй раз уже будет не таким ярким. Так говорил ваш дедушка по маминой линии, а до него говорил ваш прадедушка по той же линии, а до него, возможно, и прапрадедушка, кто его знает.
Несмотря на старания главы семейства всех развеселить, это ему не удавалось. Один лишь Макс был неподдельно счастлив: он держал Уилла за руку и с любопытством рассматривал все вокруг, прикрывая глаза от слепящего солнца.
— Почему ты смотришь на меня, будто увидел корабль? — заметив взгляд брата, спросил Макс. — Или я смотрел с открытым ртом?
Уилл засмеялся, рассмешив своим смехом брата, и тот перестал ждать ответа, так как у него в голове уже долгое время томилась одна идея.
— Побежали к воде бросать камни! Кто дальше? Бежим?! — выкрикнул Макс.
— Бежим! — с удовольствием согласился Уильям. Он уже был готов сорваться с места, но остановился, заметив, что его ответ удивил брата.
— Ты правда хочешь бросать камни со мной?
— Конечно. А что в этом такого? — переспросил Уилл.
— Так просто согласился... Раньше ты так легко не соглашался, — настороженно проговорил Макс себе под нос.
Уильям слегка возмутился замечанию. Он не мог вспомнить что вел себя так с братом. Макс не стал ждать объяснений, так как не хотел терять ни секунды.
— Тогда кто первый к тем воротам! — крикнул он и побежал искать камни. Он так хотел победить брата, что умчался, не спросив разрешения.
— Пап, мам, мы поиграем с Максом у ворот? — спросил Уилл, подойдя к родителям. — Конечно, иди поиграй с братом, он так это любит, — Мэнита говорила с трудом, боясь закрыть глаза, чтобы не разрыдаться. — Поспеши к нему. Поиграйте сегодня во все, что он захочет, иначе он снова будет жаловаться, что ты с ним не играешь. — Мэнита поцеловала сына в лоб и постаралась спрятать свои дрожащие руки, чтобы не расстраивать Уилла. — Мы запомним тебя таким, наш юный герой...
— Дорогая, — перебил ее Томас, — он еще не уплывает. Дай ему поиграть. Не расстраивай его своими слезами сейчас, еще успеешь это сделать.
— Помолчи! Я не еще не плачу, — Мэнита дрожащими пальцами провела по щекам дабы убедиться что сказала правду. — Дай мне поговорить с сыном.
Она хотела продолжить, но ее остановил крик Макса. Тот звал брата скорее начать игру. Только тогда Мэнита решилась отпустить сына. Но как только Уилл собрался бежать, она снова остановила его. Та поцеловала свою ладонь, сжала ее в кулак и «бросила» поцелуй в его сторону. Уильям поймал то что бросили ему в воздухе и приложил ладошку к щеке. Это был их привычный прощальный ритуал с мамой.
Уже через пару секунд Уилл был рядом с Максу. Тот дождался брата и только потом бросил свой камень через ограду — он хотел, чтобы все было честно, по правилам, и все видели что он не мухлевал. Его камень упал у самого края платформы, совсем немного не долетев до воды.
— Мой почти долетел! Еще бы шажок — и точно бы нырнул! — с восторгом прокричал Макс, провожая взглядом камень брата.
Снаряд Уилла перелетел платформу и с плеском упал в воду. Макс восхитился броску брата, но в его глазах мелькнула и легкая зависть.
— Да! Перелетел! — вскинул руки Уильям.
— Ты бросаешь лучше меня, это точно, — расстроился Макс, но тут же заулыбался: — Когда ты уплывешь, я буду просить папу возить меня сюда каждый день. Буду тренироваться и скоро смогу бросать не хуже тебя.
Макс запыхался от бега и восторженных речей. Что заставило его присесть на обточенные камни, чтобы перевести дыхание. Он позвал Уилла сесть рядом, что тот с радостью сделал.
— Расскажешь мне обо всем, что там увидишь? Напиши в первом же письме. Обещай мне! — Макс заглянул брату в глаза, и с нетерпением стал ждать его ответа. — Я буду очень ждать твоих писем и сохраню их все.
— Я буду писать тебе обо всем, — не раздумывая ответил Уилл. — Ты будешь знать обо всем, будто мы вместе на том корабле. Обещаю, — Уилл хоть и улыбался брату, но на душе было тяжело.
— И поклянись еще! — добавил Макс.
— Клянусь!
— Теперь ты поклялся, что пообещал.
— Даже если мне будет страшно, я расскажу тебе об этом. Обещаю, — смело добавил Уилл.
— Я хочу поплыть с тобой, — вдруг тихо сказал Макс.
— Тебе только десять, тебя не пустят на корабль, — напомнил брату Уилл.
— Мама сказала, что даже когда мне исполнится двенадцать меня не возьмут. Потому что тогда корабль не приплывет за мной, — Макс заметно сник. — Хочу, чтобы мне сейчас было двенадцать, как тебе...
Уильям хотел поблагодарить брата за поддержку, за то, что тот ведет себя так по-взрослому.
— Макс, спасибо тебе, что отпускаешь меня. Для меня это очень важно…
— Ты говоришь как девчонка! — внезапно развеселился Макс. — Кто-то же должен помогать тем бедолагам на корабле. Почему бы не мой старший брат? Не знаю, что буду делать один столько времени, но традиция есть традиция. Мой брат вернется героем! И тогда все ширинтонские дети захотят с нами играть и не будут дразнить тебя за твои волосы.
Уильям заметил, что после этих слов Макс снова задумался, глядя вдаль на воду. Он понимал, что тот чувствует: ведь из-за принадлежности Уилла к «детям двух племен» насмешки доставались и Максу. Тогда Уилл вспомнил, что вчера ночью придумал игру, в которую они могли бы поиграть сейчас, чтобы хоть на время выкинуть из головы грустные мысли.
— Смотри на воду, Макс, — Уилл показал рукой за горизонт. — Там плывет корабль...
— Уже? Где ты его видишь? — взбудоражился Макс.
— Я его не вижу, — успокоил брата Уильям. — Представь, что он уже подплывает, и делай как я. Я придумал эту игру вчера ночью, когда не мог уснуть.
Уилл закрыл ладонью левый глаз, но перед этим посмотрел на Макса, чтобы убедиться, что тот сделал так же.
— Мы входим через главные ворота. Только не нужно бояться.
— А я и не боюсь, — спокойно проговорил Макс. — Это те ворота, о которых миссис Дробил писал ее сын? И надпись на них делится надвое при открытии? — спросил он, разглядывая одним глазом та самые ворота. Ведь они сейчас были прямо перед ним.
— Да, — утвердительно ответил Уилл. — Они расходятся с ужасным скрипом, от которого мы поневоле зажмуриваемся. Пройдя через них, мы приближаемся к только что прибывшему кораблю и знакомимся с другими учениками.
— Уильям и Макс Обих! — в один голос с гордостью представились братья. Это заставило их громко рассмеяться, но после они тут же продолжили игру.
— Уилл, — Макс снова посмотрел на брата и быстро отвернулся.
— Что, Макс?
— Давай скажем твоему учителю Мак Шинтеру, главе поста рулевых, что уже умеем летать на орлах? Вот он удивится!
— Нашему учителю, — поправил брата Уильям. — Сейчас мы вместе его ученики.
Максу стало на миг грустно от того, что это всего лишь игра, но она ему очень нравилась, и он продолжил, не теряя времени:
— Да-да, нашему учителю, извини, Уилл.
— Тогда он спросит нас: «Где вы учились летать на орлах?» У тебя спросит? — весело подхватил Уилл.
— Нет-нет, — заволновался Макс. — Лучше пусть у тебя, ты старше.
— Хорошо. Я… — задумался Уильям. — Я не знаю, что ответить. Может, в лесах или у скал?
Уилл посмотрел на Макса и пожал плечами. После чего они в один голос захохотали и повалились спинами на обточенные камни.
— Мы лежим на земле. Если мама нас сейчас увидит, нам достанется, — отдышавшись, напомнил Уилл.
— Тебе не достанется, — сказал Макс с легкой завистью. — Я слышал, как мама просила папу, чтобы тот тебе сегодня ничего не запрещал.
На миг вокруг братьев будто все замерло. Их взгляды устремились вдаль за огромные железные ворота, и каждый задумался о своем. Уилл еще много чего хотел сказать брату, а времени оставалось совсем мало. И он решил не терять ни минуты.
— Макс.
— Да, Уилл? — Макс улыбнулся в надежде начать новую игру.
— Спасибо, что дал мне свой чемодан. Я бы взял свой, но ты ведь знаешь…
— Знаю, — перебил его брат. — В нем дыра. Самая большая дыра, что я видел в своей жизни! — Макс громко прыснул своим похожим на икоту смехом, чем снова развеселил Уилла. — Я не переживаю за чемодан, ты ведь мне его вернешь. Только не сделай в нем такую же дыру как сделал в своем.
— Макс, Уильям, ну-ка встаньте с земли! — раздался строгий голос Мэниты. — Идите к нам, у нас с папой есть для вас небольшой подарок.
Услышав о подарке, Макс тут же вскочил и рванул к родителям. Уильям же остался на земле: его запутали слова брата о том, что тот будет ждать свой чемодан обратно. Что он хотел этим сказать? Макс ведь знал, что спасатели редко возвращаются на берег. Это знали все, кто внимательно слушал истории из писем.
Когда Уилл собрался бежать за братом, тот уже отдалялся от родителей в сторону ярмарочных улиц. Он бежал так быстро, что Уильяму показалось, будто Макс был чем-то расстроен.
— Это все, что мы смогли накопить, — протягивая Уиллу две монеты, сказала Мэнита. — Твой брат расстроился, что монет всего две.
— Конечно, это не тот подарок, который могут себе позволить семьи из каменных домов с высокими башнями. Но все же я отказал себе в новой черной краске для автомобиля, а твоя мама отказалась от нового платья для сегодняшнего важного дня, — подметил Томас.