Ни за что!
- -
- 100%
- +
– Хочешь, остановимся? – спрашивает он невозмутимо, будто и не заметив, что я толкнула его локтем.
– Под камерами? На мосту? – поднимаю брови. – У тебя что, лишние деньги на штраф завелись? Так чего тогда ты со мной мучаешься? Отложил бы на взятку ментам – и дело с концом.
Треплюсь, но ничем не даю понять, что на самом деле – действительно хочется. На этом мосту – потрясный вид, и я его обожаю. И если он предлагает, значит, понимает это. Потому что узнать, что я люблю торчать на этом мосту, он не мог, даже у его службы разведки вряд ли есть приборчики для угадывания мыслей.
И правда понимает. И в согласии моем не нуждается. Без лишних слов он съезжает на крайнюю полосу, к самым перилам тротуара.
Ладно, это его дело, это его сейчас матом обложат!
Плоха та инстаграмщица, которая упустит возможность сделать выгодное селфи на фоне солнечного неба. Я даже дверь не открываю, так через верх и выпрыгиваю из машины. Перила с одной рукой преодолеть уже сложнее, но я справляюсь. А потом и вовсе забираюсь на перила, которые отделяют край моста от реки под ним.
Я люблю высоту. Люблю смотреть вниз и ощущать вкус разворачивающегося подо мной пространства. Подумать только, всего одно движение вперед и…
Крепкая рука обвивает мою талию прежде, чем я успеваю распробовать свое деликатесное блюдо.
Ну что за упырь, весь кайф обломал!
С другой стороны, он ведь не втаскивает меня обратно, да?
Когда я встаю пятками на самую бетонную кромку – слышу яростный вдох. Чувствую, как к удерживающей меня от падения руке прибавляется вторая. Собственно – только на них я и держусь, иначе невозможно, когда под твоими ногами всего пятнадцать сантиметров опоры. Даже стопа до конца не умещается.
И все же, если закрыть глаза… Развести в стороны руки… Тьфу-ты, руку, никак не привыкну к бездействию правой руки. Ну и ладно, одной хватит.
Чувствую, будто ветер, бьющий в лицо, рвет меня на куски. Пытается растерзать и унести к черту, и только две мужские руки этому и препятствуют.
Ничего больше нет, только я и он. Ветер в мое лицо и горячее дыхание, от которого по моей спине бегут мурашки. Кристальный миг безудержной истины.
Хотя, конечно, и его на самом деле нет. Ему просто скучно. Вот и ищет действенное лекарство от своей смертельной тоски. Я в этом плане концентрат безумия. Но и ко мне у таких как он всегда происходит привыкание. Все что и нужно – только немного подождать.
– Эй, не держи меня, – смеюсь, запрокидывая голову, – отпусти, и не станет в этом мире свидетеля твоего паршивого вождения.
Конечно – не отпустит. Под камерами – не отпустит.
– Ты еще не налеталась? – хрипло выдыхает он, и горячее его дыхание пробегается по моей шее.
Раздумываю минутку, снова смотрю вниз, специально, чтобы от адреналина и подвижной воды голова закружилась.
Потом цепляюсь свободной рукой за перила.
– Налеталась. Тащи меня обратно, – разрешаю я.
Уже не терпится посмотреть, насколько охреневшие у него глаза. Сомневаюсь, что хоть где-нибудь он видел такую же дурную бабу!
Удивительно, но он не бежит за каким-нибудь попом, чтобы тот немедленно изгнал из меня демонов. И в дурдом меня отвозить не спешит.
А вот катать продолжает. Будто у него цель – до пустого бака не выпускать меня из машины.
Привозит меня к общаге, когда Москву накрывает ночью. Не тьмой, естественно, Москва не умеет быть темной, лишь только ночным покрывалом туманного неба прикрывается.
Я смотрю на Козыря и перебираю в уме разноцветные шарики сегодняшних воспоминаний.
Как пили кофе на тридцати восьми мостах, смотрели друг на друга и со вкусом молчали.
Как он заставил шеф-повара супер-крутого французского ресторана готовить мне шаурму. Потому что ни на что другое я не соглашалась, конечно.
Как грел мои руки в своих ладонях, когда заметил, что я начинаю мерзнуть. А потом и вовсе вытащил из багажника своей тачки огромную кожаную куртку и набросил её на мои плечи. Если бы меня попросили как-то емко описать эту куртку, я бы сказала, что меня в неё можно целиком упаковать. Если только я свернусь клубочком.
Эта куртка все еще на моих плечах. От неё пахнет куревом и концентрированным баблом. Будто кто-то взял тысячу баксов в прозрачном пузырьке и пропитал этим эликсиром подкладку.
Нет, ну ошизеть же. Ошизеть.
Этот тип со мной весь день провел. И сейчас сидит и молча смотрит. Будто ему приказали следить за мной круглые сутки, но забыли предупредить, что наблюдение должно быть незаметным.
– Эй, – я толкаю его локтем чуть повыше плеча, – сколько денег ты из-за меня сегодня не заработал? Тыщ двести, поди?
– Не знаю, – он равнодушно пожимает плечами, – может, и больше.
– Ужас, – трагично вздыхаю и прижимаю руки к груди, – позволь принести соболезнования по поводу твоей великой утраты.
– Не позволяю, – насмешливо откликается он, разворачиваясь ко мне в полоборота. Мы стоим вдали от фонарей, и его лицо я сейчас очень неважно вижу.
– Возмутительно, – я округляю глаза, нацепляя на лицо возмущенное выражение, – почему это ты не разрешаешь мне проявлять человеческое сочувствие? Деньги безвозвратно потеряны. И я не могу их оплакать?
– Кто сказал, что потеряны они безвозвратно? – он криво ухмыляется. – Заработаю завтра. Не убегут никуда.
– Так уж не убегут?
Он не отвечает, просто уголок рта его слегка подрагивает. Он даже не сомневается.
Эх. Интересный мужик. Даже к жене отпускать жалко. Но… У меня ведь принцип – на чужих и одноразовых время не тратить. Этот – чужой.
Покатал – спасибо, конечно. Увлекательный вышел день.
Выбираюсь из машины излюбленным своим способом – через верх, не открывая двери. Расстегиваю куртку. Небрежным движением, которое я не один раз репетировала для участия в показах, сбрасываю её на автомобильную дверцу.
– Спасибо, Александр Эдуардович, – величественно киваю я, —мосты были прекрасны, да и вы периодически очень даже ничего. Время уделить внимание законной супруге. А меня ждет мой самый верный поклонник. Мой диплом.
– Завтра в половине девятого буду ждать, – коротко произносит он, и под громкий визг оказавшихся не готовых к резкому старту тормозных колодок его тачка скрывается из поля моего зрения.
Завтра? Снова приедет? Вот ведь настырный тип! Никак не понимает моих намеков.
Глава 3. Цепляющая
Странное чувство…
Алекс и раньше его испытывал, когда заходил в собственный дом. Какую-то концентрированную неприязнь испытывал, глядя на темный паркет, на хрустальные подвески многочисленных люстр, на ковры эти, которые везли из Милана и Индии – у Кристины был совершенный бзик на этих чертовых коврах…
Нет, претензий к её вкусу он никогда не имел. Он у Кристины имелся. Она прекрасно знала разницу между истинной роскошью и вульгарной помпезностью, и предпочитала первую, разумеется. Только выверенность не спасала дорогущие интерьеры дома Александра Козыря.
От них все равно на душе было странное ощущение… Что он не дома.
Оно и раньше было.
Сегодня чувствуется острей.
Когда он делает первый шаг – из соседнего коридора вальяжно выступает пожилой уже доберман Дервиш. Когда-то был сущим дьяволом на вид, грудь в грудь выходил на кабанов и волков, но сейчас, пятнадцать лет спустя, ослепший на один глаз и слегка прихрамывающий Дервиш приобрел некую благостность в выражении морды.
Псина – единственное существо в этом доме, которому позволено встречать хозяина в поздний час. Персонал уже давно усвоил правило, что чем незаметней и тише протекает их работа – тем выше премиальные.
Кристина…
Кристина спустя двадцать шесть лет семейной жизни все-таки усвоила, что если муж захочет уделить ей внимание – он для этого и сам её найдет.
Как жаль, все-таки чтобы в нужной степени ощутить ценность данной ей свободы, жене потребовалось столько времени.
Он идет по дому не включая света. Вмонтированные в стены тускло-светящиеся по вечерам блоки позволяют не видеть лоска и китча, позволяют не перегружать им разум.
Тишина и полумрак приятно обволакивают, успокаивают.
Он идет по своему дому и настраивается на рабочий ритм. В голове начинают уверенней выстраиваться задачи, отложенные с самого утра.
Нужно позвонить тверскому прокурору и узнать о состоянии дел со спорным участком земли.
…Связаться с главой службы безопасности и запросить у него информацию о родителях девчонки. Многие живут в университетских общагах. Но не многие так безразлично относятся к собственной жизни, будто она и не стоит ничего.
…Созвониться с Дягилевым и узнать у него дату следующей его понтовой вечеринки. Сам Козырь не тяготел к таким гламурным мероприятиям, но Сапфира может и оценить.
…Собрание совета директоров назначено завтра на десять. Нужно написать, чтобы передвинули на одиннадцать. Отменять его нельзя, но в конце концов – нужно сдержать слово. Обещал ведь возить в универ, пока ей гипс не снимут. Ну и что, что только себе обещал?
Забавно. Забавно, что собираясь думать о работе, почему-то раз за разом его мысли скатываются к бесконечно выделывающейся, языкастой девчонке. Так похожей на птицу, по идиотскому стечению обстоятельств родившуюся в теле человека.
Он останавливается, поняв, что вожделенную им тишину, коей ждал рассудок все одиннадцать часов в компании Сапфиры, даже сейчас, даже в его доме, его крепости, куда он возвращается за спокойствием, нельзя назвать совершенной. Его слуха касаются мягкие фортепианные ноты. Ненавязчивые, едва слышные, но все-таки ценящий абсолютное отсутствие шума человек не имел шансов их не услышать.
Играть в это время…
Нет, Кристина бы не стала.
Она уже давно усвоила правила, по которым тикает их семья. В этот час она не станет нарываться на ссору и нарушать его покой.
Что ж, у него в семье был еще один человек, который знал, что прикасаться к бело-черным клавишам в девятом часу вечера – все равно что дергать за натянутые туго оголенные нервы главы семьи.
Впрочем, даже это знание Эда никогда не останавливало.
Даже больше того, он регулярно устраивал такие вот вещи. Подергать отца за усы у него давно вошло в дурную привычку.
Наследничек…
…Прекрасно знает, что делает.
По выбору мелодии всегда можно судить, насколько у Эда паскудное настроение. Если он играет что-то тяжелое, резкое – значит, пришел выяснять отношения и совершенно не в духе. А когда, как сейчас, мелодия мягкая, касается раздраженных барабанных перепонок нежно, с трепетом – значит, младший Козырь просто приглашает отца к разговору.
Паршивец.
Ведь наверняка приехал еще пару часов назад, но уже успел договориться со службой охраны улицы, чтоб его предупредили, как только машина Козыря-старшего проедет пропускной пункт. А ведь в доверенный список сын включен не был. Не просто так, на самом деле – убирая имя Эда из этого списка Алексу было интересно, как наследничек пробьется через эту стену. Если уж щенок в шестнадцать лет умудрялся быть в курсе всех отцовских встреч, список которых вообще-то являлся коммерческой тайной, за разглашение которой была уволена не одна секретарша – то чего от него ожидать сейчас?
– Что это? – останавливаясь в дверях оккупированной Эдом залы Алекс не ожидает, пока закончится мелодия.
У него было время полюбоваться на первые шаги наследничка на музыкальном поприще, да и восторгов, посвященных этому таланту, Алекс уже хлебнул достаточно, чтобы понимать – талант действительно есть. Не зря ведь Кристина до сих пор таит обиду, что Эда отправили в Гарвард учиться языкам и управлению финансами, отстранив его от музыки. Такие долгие обиды требуют обоснования.
Как будто Эдичку вообще можно было отстранить хоть от чего, чем он хотел бы заниматься.
Вот и сейчас – уже услышал поскуливания Дервиша. И шаги отца – тоже. Но при этом – не ведет и ухом, не останавливается, а продолжает играть. Даже на вопрос отвечает, только выдержав паузу. Будто требует уважения к вибрациям тонких струн, вздрагивающих в недрах музыкального инструмента.
Эд рисуется, конечно. Он умеет играть красиво, ловкие пальцы его – предмет многих разговоров у близких подруг его матери, и сейчас для отца он устраивает еще один персональный концерт. И играет – с максимальным отыгрышем, погружением в музыку, как известный музыкант.
– Rivers flows in you, – мягко озвучивает Эд, не поворачиваясь и кажется – начиная мелодию с самого начала, – нравится? В Токио её автора обожают. Знал бы ты, как он хорош под купажом скрипок…
Река течет в тебе, значит… Ну что ж, спасибо, сынок, метафора приятная.
– Это все полезное, что ты привез из Токио? – насмешливо уточняет Алекс, останавливаясь у фортепиано и опираясь на него локтем.
Эд отвечает далеко не сразу. Он доигрывает композицию до своего логического конца, и только после этого соизволяет наконец сделать вид, что разговор с отцом действительно имеет для него значение. Разворачивается от клавиш к Алексу ровно на половину оборота тела. По-прежнему поглаживая белые и черные клавиши фортепиано, то ли как тело любимой своей фаворитки, то ли как рукоятку верного револьвера.
Если знать о предельной нетерпимости старшего Козыря к любым звукам, выводящим его из рабочего состояния – то скорее все-таки второй вариант.
– Ты бы знал, что я привез, если бы соизволил сегодня заехать на фабрику, – медленно и с откровенной вальяжностью цедит Эд. Стоило назначить щенка на приличную должность – и вот уже здравствуйте, ему хватает наглости, чтобы щерить зубы на вожака стаи.
Впрочем, он и раньше щерил.
Потому и получил должность, что никогда не пасовал перед авторитетами. Всегда действовал в своих интересах. Видел картину целиком и на несколько шагов вперед. Был гибок, но ни в коем случае не прогибался. Это Алекс проверял уже не раз, и имел не один далеко идущий план по испытанию и укреплению этого качества наследничка.
– Если бы я хотел ездить на работу каждый день, я бы по-прежнему оставался простым бухгалтером, каковым был до твоего рождения, – насмешливо откликается глава семьи, с откровенным скепсисом разглядывая сына, – да и потом, если в финансовых и юридических директорах настолько мало проку, что их нельзя оставить на несколько дней без присмотра – то зачем вообще мне платить им зарплату?
Выпад, конечно, был очень адресным. Финансовым директором числился именно Эд, а юридическим – давний его друг, та еще паскуда, на самом деле, но с редчайшим талантом.
Разумеется, наследничек и бровью не повел. То есть, конечно, очередной наезд на свою бесценную персону запомнил, зафиксировал, поставил галочку “припомнить, когда дело дойдет до стакана к смертному одру”. Но улыбнулся при этом абсолютно безмятежно.
– Контракт подписан. Кисимура – наш. Чей череп тебе принести следующим, отче?
Наследничек кривляется, конечно.
Что-то в нем не перебесилось с подросткового периода, по крайней мере, когда они оставались наедине, Эд всегда превращался в этакого рубаху-парня, даром что мать его уже пару раз заикалась, что пора бы ему остепениться. А уж кто-кто, а Кристина никогда в жизни не признала бы, что её сын – взрослый молодой мужчина. Назвать её старшей сестрой вот этого вот наглого "дяди" был верный способ подкатить.
– Кстати, ты забыл, что обещал мне за успешную сделку? – ехидство в тоне Эда отчетливо поднимает голову.
– Что-то не припоминаю, – мрачно откликается Алекс, хотя предмет пари он помнит весьма отчетливо. Просто принимать его не хочется. Кисимура, старый хрыч, не мог отшить Эда как отшивал всех переговорщиков до него?
–Семейный ужин, —Эд и сам понимает, насколько паскудную свинью он подложил отцу. И потому сияет, как будто переоблученный радиацией. – Когда мне сказали, что ты едешь, я велел накрыть к ужину. Мама уже ждет.
Вот это и было хреново. Что Кристина чего-то ждет!
Кристина и вправду уже ждет.
Как всегда, готовая настолько, будто прямо сейчас на их дом может рухнуть метеорит, и она готова умереть роскошно. Платье подобрала роскошное, какого-то мягкого розового оттенка.
Сидит в хорошо отрепетированной позе за накрытым столом и улыбается так благостно, будто ждать своих мужчин к ужину – любимейшее её занятие.
Нет, конечно же.
Только привычку выводить людей на чистую воду Алекс выключил гораздо раньше, когда перешагнул за порог.
В конце концов, на то и существует понятие «дом», что тут можно позволять себе ту маску, за которой тебе наиболее комфортно. Ну, или хотя бы ту, в которой тебе комфортно больше, чем во всех остальных, что ты примерял за день. Некоторые вещи домой лучше все-таки не носить.
– Извини, что заставили тебя ждать, дорогая, – спокойно произносит Алекс, занимая свое место во главе стола, – добрый вечер.
– Добрый вечер, дорогой, – Кристина приветливо изгибает губы. Блестящая пианистка, недурная актриса. Каждый семейный ужин для неё все равно что сольное выступление на очень частном и дорогом концерте.
И выступление удачное, нужно сказать. Она делает все, чтобы глядя на нее Алекс не сожалел о сделанном когда-то выборе. Пусть их отношения и были больше сделкой.
– Выглядишь потрясающе! – Эд целует матери руку, есть у них такое правило, и Кристина никогда им не пренебрегает.
– Спасибо, милый, – тон у Кристины теплеет. Из двух Козырей она все-таки предпочитает сына. Даже больше – в свое время именно она катастрофически Эда избаловала. Если бы к этой его избалованности не прилагалось умение доставать желаемое любой ценой – это было бы фатально.
Они неторопливо приступают к ужину. Только по натянутой улыбке Крис выясняется, что она чего-то от Алекса ждет.
Интересно. Что у нас сегодня? Новое платье? Впрочем, Крис никогда не повторяется в нарядах, вряд ли!
– Губы выглядят лучше, – суховато произносит Алекс. Видит, как удовлетворенно дергается уголок рта у Кристины, ставит себе внутренний зачет – верно увидел. Ну и хорошо. По крайней мере, скорбная Кристина – та еще испытание. Кристина, которая снова посещала пластического хирурга и не получила должной оценки его усилий – это истинная драма. Шекспир таких не ведал.
Конечно же, назвать это семейным ужином сложно. Алекс говорит с Эдом, Эд говорит с Кристиной. Между собой они только взглядами и обмениваются. Изредка.
Да о чем тут разговаривать?
Они тысячу лет назад сошлись на том, что будут играть роль привыкших друг другу супругов. Даже если он – будет два раза в неделю посещать самые злачные притоны, а она – заведет себе двенадцатого молодого любовника. Ну, конечно же, он вел счет. Кристина, кстати, тоже вела!
– Скажи мне, что на твоей голове, сынок?
На морде наследничка расплывается удовлетворенная улыбка. Недаром столько времени не стригся, отрастил лохмы, что в какой-то момент их можно было собрать на затылке хвостик. И вот теперь ясно, для чего он так берег свою шевелюру. Чтобы в один прекрасный момент снести все с висков и зализать все верхние волосы к затылку, как петушиный хохолок. Да еще и каким-то образом этому всему великолепию дополнительный объем придать.
– Ни черта ты не понимаешь, батюшка, – снисходительно роняет Эд, с пакостной едва заметной ухмылочкой, – это андеркат. Последний писк, между прочим. Всякому приличному человеку полезно создать какой-то имидж. А ты хоть раз заходил к парикмахеру? Или так и стрижешься машинкой, под три миллиметра, когда волосы до семи отрастать смеют?
Алекс смотрит на Эда в упор, на наглую морду сына. Он такой довольный, что кажется – только ради вот этого момента и болванился согласно этому вот «последнему писку» придурочной их моды. Ждал, пока заметит. Сто процентов ждал, паршивец. Специально натворил вот эту хтонь, потому что рассчитывал добиться от отца эмоциональной реакции.
Иногда Алекс думал, что ремня в жизни его единственного сына было мало.
Потом вспоминал собственное детство. Якобы благополучное, так гармонично выглядящее со стороны. Тихую забитую мать, не смеющую сказать ни слова против папаши прокурора. И конечно, вишенка на торте сладких детских воспоминаний – сам отец семейства, который решал проблемы воспитания по любому поводу только одним средством – кулаками, тяжелыми, как будто их из чугуна отлили. И самая горькая часть всего этого – Леха. Алекс-младший. Тот самый, кого так боялся оставлять одного, без защиты. И ведь пришлось. Иногда казалось, что папаша нарочно не стал отмазывать старшего своего сына от армии, потому что до последнего считал, что отбивающий у него младшего Алекс делает из Лехи тряпку.
До Алексова дембеля Леха не дожил полтора месяца. Пробил отцовской тачкой хлипкий заборчик на мосту, предварительно приковав себя к рулю. На вскрытии нашли три свежесломанных ребра. Отец замял, конечно. Травмы признали полученными после смерти. Но Алекс все прекрасно понимал.
И потому позволял себе коснуться ремня только вне дома. Только на той территории, в которой его жертва была согласна принять его тьму.
А ведь когда-то, когда эта тьма шевельнулась в первый раз, когда Алекс в первый раз ощутил практически нестерпимое желание ударить невыносимо орущего младенца – он почти сразу подал на развод. Потому что как ни крути, а быть таким, как его отец, не собирался совершенно.
Развода не произошло. Когда внезапно и очень серьезно заболел Эд, тот самый мелкий, вопящий карапуз, нянь не пускали на порог. Кристина и Алекс по очереди дежурили у его постели, и в свои смены, глядя на слабого, бессильного и такого тихого сына у Алекса бессильно сжимались кулаки.
Первый раз в жизни хотелось позвонить папаше и попросить его достать из шкафа ремень. Тот самый, тяжелый, с армейской тяжелой пряжкой. И чтобы он на ребрах Алексу освежил прописные истины. Напомнил про необходимость для мужчины нести ответственность за тех, кто от тебя зависит.
Особенно за маленькое беспомощное продолжение свое, которое и защитить-то больше некому, кроме его долбанутого отца. И защитить, и воспитать, и научить правильным вещам. Тем, что и сам усвоил слишком поздно.
Конечно, наследничек еще не раз болел. Он не был ребенком, которого боялись микробы, но тот первый, самый стремный, тяжелый раз, когда болезнь растянулась на долгий месяц…
Чего только не случилось за этот месяц. И перемирие с Кристиной было заключено. И условия их союза оговорены.
Главное – играть роли при сыне. Быть для него в меру счастливой парой родителей. Что происходит вне стен семейного гнезда – будет оставаться там. За стенами.
Условия эти до сей поры не нарушались. Хотя периодически у Крис прорывалось.
В эти вечера было много криков, звона в голове и осколков битой посуды. Крис не умела держать бурю в себе. После этих дней он обычно уезжал их дома на несколько ночей и возвращался, только когда на руках мозоли от плети оставались.
– Алекс, – Кристина покашливает и только в этом покашливании и слышится её укор. Судя по всему, она уже не в первый раз его окликает.
Он приподнимает взгляд, смотрит на жену выжидающе. Без лишних вопросов. Не хочется лишний раз заставлять воздух вибрировать. Зовет – значит, есть повод.
– Завтра вечером у моей подруги выставка.
Кристина говорит коротко. Просто знает, что он понимает, о чем речь. Если есть выставка, значит, Кристине нужен «плюс один». Муж нужен. Когда они появляются вместе, для Крис и её подруг звучат более выгодные предложения, на их персоны повышается спрос.
Он не любит всех этих пафосных сборищ, но понимает коммерческую необходимость.
– Во сколько?
– В семь.
– Я распоряжусь, чтобы это время для меня освободили от встреч.
Кристина кивает, с хорошо отрепетированной благодарной улыбкой на губах, и возвращается к очень вдумчивому расчленению крохотного пирожного на её тарелке.
Переговоры окончены. Все стороны остались довольны их исходом.
Когда ужин происходит в тишине – это на самом деле удовольствие. Истинный десерт, без единой лишней калории. В такой ситуации Алекс даже почти забывает, что семейные ужины совершенно не любит. Никак не познает их прелести. Но в тишине… В тишине он к этому очень близок.
– Ты сегодня явно не с нами, папа, – произносит Эд, когда Кристина как всегда раньше всех заканчивает с употреблением пищи и оставляет мужчин одних. Конечно, нарочно. Такие вещи тоже оговаривались в свое время. И за семейным ужином должно быть время для урегулирования деловых вопросов.
– Она так хороша? – наседает Эд нетерпеливо, даже вилку в руках начинает крутить.
– Кто? – Алекс приподнимает вопросительно бровь.
– Та, с которой ты оттягивался сегодня, – Эд говорит насмешливо, как говорит всякий молодой хлыщ его возраста, который уже списал родителей на свалку истории, но так и быть, готов признать, что у них есть какая-то личная их стариковская жизнь.
Рука Алекса замирает где-то на подлете ко рту. Он припоминает Свету.
Это костлявое, ехидное недоразумение, с отсутствующими инстинктами самосохранения. Да, он с ней феерически оттянулся, конечно. Особенно на мосту, когда держал и думал – сиганет или не сиганет.