- -
- 100%
- +
Глава 1
Боль всегда пахла озоном.
Этот специфический, чистый, электрический запах заполнял процедурные кабинеты «Мнемосины», вытесняя все остальные ароматы человеческого существования. Айк всегда сравнивал его с запахом после грозы, только лишенным всей поэзии – стерильным, технологичным, без намёка на озон свежести. Он въедался в одежду, висел в искусственной атмосфере между вспышками голографических интерфейсов, был неотъемлемым фоном профессии, на который мозг переставал реагировать через месяц работы. Айк отработал в «Чистке» семь лет, два месяца и четырнадцать дней. Он не замечал запах. Как не замечал тихое гудение аппаратуры, мерцание индикаторов на его перчатках с нейронитями, и даже слабый, почти неслышный стон пациентов, пробивавшийся сквозь химический барьер седации. Он научился отключать эту часть восприятия. Как мастер отключает сострадание, беря в руки скальпель.
Он был чистым. Чистильщиком. Лучшим в своем секторе. В отделе 7 его звали «Маэстро», и это не было пустой вежливостью или корпоративным жаргоном. Когда процедура была сложной, граничащей с риском полного когнитивного коллапса пациента, запрос на его услуги шел по внутреннему приоритету, и в его электронном календаре появлялась метка «КМ» – «Критический Модуль». Он не был врачевателем душ. Он был реставратором испорченных картин, только холстом была человеческая психика, а красками – неустойчивая химия синапсов и мимолетные электрические разряды воспоминаний.
Его день начинался не с процедурной, а с коридора. Длинный, бесконечный белый коридор с матовыми стенами, поглощавшими звук. Его собственные шаги, отбиваемые дорогими кожаными полуботинками (подарок корпорации за пять лет безупречной службы), были единственным звуком. На стенах через равные промежутки светились голограммы – успокаивающие пейзажи, не существующие в природе: розовые долины с плавающими в воздухе кристаллами, леса из стеклянных деревьев. Дверь в его личный кабинет открылась бесшумно, узнав имплант в его запястье.
Кабинет был такой же, как и сотни других – стол, кресло, экран. Но здесь был его маленький островок псевдо-индивидуальности. На столе стояла настоящая, а не голографическая, керамическая чашка, пустая. На стене – сертификат о прохождении курса «Высшая мнемохирургия, уровень «Сигма». Больше ничего. Ни фотографий, ни сувениров. Его прошлое, то, что от него осталось, не оставило материальных следов. А то настоящее, что было, не заслуживало памятных вещей.
На экране уже мигало первое сообщение. Не от Хроноса, а от человека.
«Айк, зайди, когда будешь на месте. Важный клиент. Срочно. – Д.».
Д. – Дэриан, начальник отдела 7, живое воплощение корпоративного духа. Человек, чья улыбка была откалибрована с точностью до миллиметра, а глаза всегда вычисляли процент эффективности.
Айк не ответил. Он снял темно-серое пальто, повесил его на вешалку, которая тут же скрылась в стене. Под пальто – стандартная рабочая форма: облегающий черный комбинезон из умной ткани, без опознавательных знаков. Униформа чистоты. Он потянулся, почувствовав знакомое напряжение в плечах, и вышел обратно в коридор.
Кабинет Дэриана находился в конце «лепестка» – отдельной ответвления коридора с увеличенным приватностью. Дверь была уже открыта. Дэриан стоял у панорамного окна, смотря на утренний город, тонущий в рыжей дымке. Он был одет в идеально сидящий костюм цвета воронова крыла.
«Айк. Время – 7:58. Ты почти опаздываешь», – сказал он, не оборачиваясь.
«Утренняя дефагментация нейроинтерфейса», – соврал Айк. Техническое обслуживание импланта было раз в месяц.
Дэриан наконец повернулся. Его лицо было гладким, моложавым – результат регулярных возрастных коррекций. «У нас ситуация. Верхний сектор. Сенатор Винак. Его дочь попала в инцидент в «Кронверке». Ты слышал?»
Айк кивнул. Новости о химической утечке на нижних уровнях прошли по всем каналам. Погибших – трое, пострадавших – двадцать семь. Обычная статистика для Подспудья. Но если там оказалась дочь сенатора…
«Она была там со своим… парнем. Не из её круга. Он не выжил. Она – свидетель. Прямой свидетель. Память свежая, эмоциональный индекс зашкаливает. Отец хочет чистого среза. Полного удаления события. Но есть нюанс».
Дэриан подошел к столу, вызвал голограмму. Это была девушка. Елена Винак. Фотография с какого-то благотворительного гала-ужина. Сияющая, беззаботная.
«Нюанс в том, что сенатор не хочет, чтобы дочь забывала покойного совсем. Он хочет оставить… факт его существования. Но лишить этот факт всякой эмоциональной окраски. Чтобы она помнила его как… скажем, как старого одноклассника, о котором ничего не чувствуешь. Тонкая работа, Айк. Ювелирная. Одна ошибка – и мы либо получим эмоциональную пустоту с риском депрессии, либо память прорвется, как нарыв. Отец будет наблюдать за процедурой через закрытый канал».
Айк изучал голограмму. «Обычная локализованная травма. Алгоритм «Рассеяние» должен сработать. С добавлением модуля «Фоновая нейтральность» для смежных воспоминаний».
«Именно. Но нужна безупречность. Не просто работа без ошибок. Работа, которая станет эталоном. Сенатор… рассматривает возможность заключения эксклюзивного контракта с «Мнемосиной» на весь свой сектор. Наша работа сегодня – последний тест. Ты справишься?»
Вопрос был риторическим. Дэриан не сомневался. Айк не подводил. Никогда.
«Я приступлю через двадцать минут. Нужны полные биоданные покойного, если есть. Для точной идентификации в её памяти».
«Уже загружены в систему. Комната №1 подготовлена. Уровень изоляции «Максимус». Никаких внешних помех». Дэриан впервые за разговор улыбнулся. Это была холодная, точная улыбка довольного шефа. «Иди, Маэстро. Сделай искусство».
Искусство. Да. Стирание человеческого горя как высшая форма искусства. Айк кивнул и вышел.
По пути в процедурную он встретил Лена, другого чистильщика из соседнего блока. Лен был моложе, всегда носил на лице выражение легкой ироничной усталости.
«Слухи говорят, тебе выпал «золотой билет», – бросил Лен, поправляя свой интерфейсный обруч на голове. – Верхний сектор. Будь осторожен, там любят смотреть через плечо».
«Со всем должным пиететом», – сухо ответил Айк.
«Пиетет – это когда ты вытираешь им пол после процедуры», – фыркнул Лен. «Кстати, как голова? Все ещё болит?»
Фантомные мигрени Айка не были секретом. Но он не любил о них говорить. «В пределах нормы. Спасибо».
«Ну, смотри. Перегрузки ни к чему. Иногда мне кажется, что эти мигрени – они как обратная связь. Твое подсознание плачет по тем воспоминаниям, которые ты вырезаешь у других». Лен сказал это шутливым тоном, но в его глазах мелькнуло что-то серьезное.
«Мое подсознание отформатировано по корпоративному стандарту, как и твое», – отрезал Айк и прошел дальше.
Процедурная №1 была самой оснащенной. Её называли «Белым Альбатросом». Пол, стены, потолок – всё белое, матовое, без единого шва. В центре, похожее на раскрытый кокон или лотос, кресло из умного био-пластика, уже принявшее форму тела пациентки. Она была под седативным коктейлем, глаза закрыты, дыхание ровное. Её лицо, лишенное сознания, казалось удивительно спокойным. Мирным. Так не должно было быть. Мир не должен был быть внутри. Его предстояло создать снаружи, удалив чужеродное тело горя.
Рядом с креслом парила голограмма её жизненных показателей. Стабильно. Готово.
Айк прошел в свою подготовительную нишу. Снял с рук тонкие кожаные перчатки (личные, не корпоративные), убрал их в ящик. Затем надел рабочие перчатки. Они были тонкими, почти невесомыми, но стоило больше, чем годовая аренда его капсулы в Среднем поясе. Нейронити на кончиках пальцев ожили, засветившись мягким синим – признак успешного рукопожатия с системой. Он почувствовал легкое, едва уловимое покалывание в подушечках пальцев.
«Хронос, инициирую подключение. Полный протокол. Идентификация: Айк, чистильщик 7-го уровня, код «Сигма-Тень».
Механический голос ассистента-ИИ отозвался в его внутреннем ухе через костный проводник: «Подтверждаю, маэстро. Добро пожаловать в систему. Загружаю профиль пациента 447-Дельта. Биоданные цели подключены. Уровень изоляции «Максимус» активирован. Все внешние каналы, кроме сенаторского наблюдателя, заблокированы. Буферные протоколы готовы».
Айк сделал глубокий вдох, медленный выдох. Он входил в состояние рабочей медитации. Это был не просто ритуал. Это был переход в иное качество восприятия. Он переставал быть Айком. Он становился Инструментом. Проводником. Хирургом памяти.
Он вышел к креслу. Опустил на лицо пациентки легкий интерфейсный шлем – «Диадему Мнемос». Она соединилась с креслом беспроводной паутиной световых лучей. Его собственный нейроинтерфейс, вживленный в затылок семь лет назад, отозвался привычным холодком, а затем – волной ясности. Мир сузился до этой комнаты, до этого кресла, до потока данных, который вот-вот хлынет в его сознание.
«Начинаю сеанс изоляции. Хронос, подави все сенсорные шумы до нуля. Включи протокол «Тишина». Модель стабилизации – «Тетрис-9» с приоритетом сохранения контекста».
«Подтверждаю, маэстро. Атмосфера стабилизирована. «Тишина» активирована. Начинаю… три, два, один…»
Мир растворился.
Стерлась стерильная белизна кабины, ушло тихое гудение аппаратуры, даже ощущение собственного тела стало призрачным. Его сознание, обученное и заточенное годами практики, протянуло щупальца внимания в темную, бурлящую реку чужой памяти. Он не просто подключался. Он погружался.
Это никогда не было похоже на просмотр голограммы или чтение дневника. Это был прямой контакт с сырой, нефильтрованной тканью переживания. Сенсорика в чистом виде. Он не видел «картинку смерти возлюбленного». Он чувствовал её, как многослойный, одновременный взрыв всех чувств:
Слой 1: Тактильный. Внезапная, дикая судорога в руке, которую она держала. Рука Джонатана, теплая и живая секунду назад, стала жесткой, деревянной, нечеловеческой. Потом – его падение, неконтролируемое, тяжелое. Вес его тела, потянувшего её за собой на холодную, скользкую плитку пола атриума. Удар её собственного колена об пол. Острая, унизительная боль.
Слой 2: Обонятельный. Сначала – ничего. Потом резкая, сладковатая химическая вонь, режущая ноздри. Запах паленой изоляции, пластика. И под ним – тонкий, смертельный аромат горького миндаля. Позже, уже в отчётах, он узнает, что это был признак цианидного соединения в выбросе. Но в памяти Елены это был просто УЖАС, преобразованный в запах.
Слой 3: Слуховой. Сначала её собственный крик. Высокий, пронзительный, раздирающий горло изнутри, неконтролируемый, как крик раненого животного. Потом – кашель Джонатана. Хриплый, булькающий, влажный. Крики толпы, превратившиеся в сплошной белый шум паники, в котором уже не разобрать слов, только визг, рыдания, вопли. И сквозь этот хаос – далекий, равнодушный, металлический голос автоматической системы оповещения: «Внимание. В блоке «Кронверк-12» зафиксирована аномалия атмосферы. Просьба сохранять спокойствие и следовать указаниям на эвакуационных дисплеях… внимание…»
Слой 4: Визуальный (искаженный, фрагментарный). Не четкое кино. Вспышки. Как обрывки плохо сохранившейся пленки. Зеленый цвет. Ярко-салатовый, ядовитый, не природный. Пена на его губах, пузырящаяся, густая. Белки его глаз, залитые алыми паутинками кровоизлияний. Искаженная гримаса боли на знакомом, любимом лице, делающая его чужим, монструозным. И её собственные руки перед лицом, дрожащие, беспомощные, заслоняющие видение, но не способные его остановить.
Слой 5, самый глубокий и сложный: Эмоциональный. Вот где была суть травмы. Ядро. Это был не один оттенок, а целая какофония, дисгармоничный хор чувств, вопиющих одновременно:
· Острый, режущий, примитивный страх (в его восприятии – алый, колючий, как осколки стекла, вонзающиеся в кожу).
· Гулкое, всепоглощающее отчаяние (темно-синее, тяжелое, давящее на грудную клетку, вытесняющее воздух).
· Яростное, слепое отрицание (ярко-желтое, пульсирующее, как вспышка: «НЕТ-НЕТ-НЕТ, ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, ЭТО СОН!»).
· И под всем этим, уже пробиваясь, как первый росток ядовитого растения – вина (холодный, липкий, черный, как нефть): «Я была рядом. Я держала его за руку. И ничего не сделала. Я выжила. Почему я? Это наказание?»
Айк работал. Его физическое тело стояло недвижимо, но в виртуальном пространстве он был скульптором, дирижером, сапером. Его пальцы двигались в воздухе плавными, выверенными дугами, оставляя за собой светящиеся траектории – визуальное отражение его команд. Он не думал словами. Он мыслил паттернами, потоками, узорами нейронной активности.
Сначала он нашёл эпицентр – не само падение, а тот микроскопический момент позже, когда её мозг, не в силах более обрабатывать ужас, «заклинило». Момент, когда она увидела, как сознание, личность, душа – назови как угодно – навсегда уходит из его глаз. Остается только пустая, биологическая оболочка. Эта микросекунда и была ядром. Черной дырой, засасывающей в себя все светлые воспоминания о нём, все «до». Она притягивала к себе смежные нейронные цепи, окрашивая их в свой черный цвет.
Айк аккуратно, с ювелирной, ледяной точностью, начал создавать буферные зоны. Он изолировал смежные воспоминания, чтобы ядро не отравляло их дальше:
· Их первый поцелуй (так в ее памяти: тепло солнечного света на коже в парке, вкус дорогого кофе на его губах, её собственный сдавленный смешок счастья).
· Совместную поездку на природу за пределы города (запах хвои и мокрой земли, ощущение сырой травы под босыми ногами, его рука на её талии).
· Даже ссоры (жаркий гнев, комок в горле, желание быть правой и мучительное осознание своей неправоты потом).
Он не стирал эти воспоминания. Это было бы варварством и нарушало условия сенатора. Он… отключал питание. Лишал их эмоционального заряда, той самой энергии, которая делала их живыми. Он аккуратно «перерезал» синаптические связи между фактом памяти и сопровождавшим её чувством. Воспоминания оставались в хранилище как факты, как страницы из старого дневника, написанные выцветшими, безразличными чернилами. «Было. Больше не актуально. Не больно.»
Работа шла как по маслу. Его навыки были отточены до автоматизма. Прогресс-бар в углу его мысленного взора полз уверенно, без задержек: 10%… 30%… 50%… 70%… Ещё немного, и можно будет начать финальную, самую ответственную часть – экстракцию самого ядра. Всё шло по плану. Рутина. Высокооплачиваемая, высокотехнологичная, бесчеловечная рутина.
И именно в этот момент, на отметке в 87%, в микроскопическую щель между нейронными импульсами, в тот самый миг, когда он начал тончайший разрыв самой прочной синаптической связи страха, его настигло.
Это был не сбой системы «Хронос». Не помеха в канале. Не ошибка алгоритма стабилизации.
Это было вторжение.
Оно пришло не из памяти Елены Винак. Оно пришло словно из другого измерения, прорвав все уровни изоляции, все буферные протоколы. Импульс был чужеродным, иным по самой своей структуре – более плотным, более материальным, грубым и осязаемым, чем эфемерные, почти абстрактные эмоции, с которыми он работал.
ВСПЫШКА.
Она обрушилась на него без предупреждения, как удар молнии в тихую воду. Она затопила все его каналы восприятия одновременно, сбила с рабочего ритма, вырвав его из состояния «Инструмента» и швырнув обратно в уязвимое человеческое «Я».
Это не было похоже на память. Это было похоже на перенос. На то, что он на мгновение стал кем-то другим.
· Тактильность: Он ощутил тепло – не метафору, не воспоминание о тепле, а реальное, физическое тепло на ладонях и кончиках пальцев. Тепло от работающего механизма, который только что собрал. И легкую, приятную, живительную вибрацию – признак жизни, им возвращенной.
· Обоняние: Запах. Не виртуальный аромат, сгенерированный мозгом, а густой, сложный, настоящий коктейль запахов: старое машинное масло, горьковатое и вязкое; холодная, острая металлическая стружка; пыльное дерево верстака; едкий, сладковатый дымок от паяльника; и под всем этим – запах собственного пота, труда, концентрации.
· Слух: Скрежет (металл по металлу, звук трения, борьбы), который плавно, с удовлетворяющим, звонким щелчком, перешел в ровное, размеренное, уверенное урчание. Не голограмма звука. Звук. Моторчик. Или часовой механизм. Что-то собранное, починенное, ожившее. И потом – голос. Женский. Не из визора, не из памяти пациентки. Где-то сбоку, близко, прямо у него за спиной. Теплый, с легкой, приятной хрипотцой, полный искреннего восхищения: «Получилось, Лео. Я знала, что ты сможешь».
· Эмоция: Не страх, не боль, не отчаяние. Совершенно иное. Глубокое, тихое, мужское удовлетворение. Гордость мастера, который победил поломку, несовершенство, хаус. Счастье от того, что твои руки, твой ум, твое терпение что-то создали, починили, дали жизнь. Чувство целостности. И под этим – теплое, спокойное чувство привязанности. К голосу. К женщине, которая это сказала. Чувство «ты не один».
Лео.
Имя прозвучало внутри его черепа не как слово, а как ключ, повернувшийся в скрипучем, давно заброшенном замке. Как код доступа к комнате, которую он и не подозревал в себе.
И тут же, следом, как ответный удар – Боль. Острая, знакомая до слез, раскалывающая череп изнутри. Фантомная мигрень. Его старый, верный, проклятый спутник. Но в тысячу раз сильнее. Это была не просто головная боль. Это было ощущение, будто черепная коробка треснула пополам, и в щель хлынул ледяной ветер из другого времени, другого места, унося с собой обломки его собственной, шаткой реальности. Он ахнул, резко дернув головой назад, чуть не разрывая нейронную связь с интерфейсом. Его пальцы дрогнули, светящиеся траектории в воздухе исказились, поплыли, превратились в хаотичные зигзаги.
На секунду реальность расслоилась, наложилась сама на себя в чудовищном коллаже. Он видел одновременно:
· Стерильную белую кабину, кокон с девушкой, голограммы с биоритмами, плывущие цифры.
· Запыленное окно мастерской, залитое косым, янтарным, теплым светом позднего заката. Стол, заваленный старыми, потрепанными, но любимыми инструментами. Свои (не свои?) руки – крупные, сильные, с коротко остриженными ногтями и следами старых порезов, вымазанные в черном машинном масле и серебристой смазке. Эти руки держали сложный шестереночный механизм – старые карманные часы, которые тихо, ровно, победно постукивали, отсчитывая восстановленное время.
· Тень женщины, падающую на стол от источника света за его спиной. Он не видел её лица, только силуэт, ощущение её близкого присутствия, тепла от её тела. И запах – не духи, а что-то простое, натуральное. Мыло? Свежее белье?
– Маэстро! Критическое отклонение! Стабильность падает! Нейронные показатели пациента в желтой зоне! Нейронные показатели оператора – в красной! – тревожно, уже без тени механического спокойствия, защебетал Хронос в его ухе. В голосе ИИ слышалась запрограммированная паника.
Инстинкт, выдолбленный тысячами часов практики, вбитый в подкорку болью от неудач и холодным страхом перед ответственностью, оказался сильнее этой чудовищной боли, сильнее наваждения. Айк, стиснув зубы до хруста, сфокусировался на одном: он не может уронить пациента. Не здесь. Не сейчас. Не с таким наблюдателем.
Он собрал волю в кулак, втянул её, как ледяной воздух, в пылающий, раскаленный мозг. Его руки снова обрели твердость. Он с силой, почти грубо, провел ими в воздухе, стабилизируя потоки, запечатывая трещины, которые сам же и создал. Это была уже не ювелирная работа. Это было спасение утопающего. Он давил. Завершал. Рубил с плеча.
Прогресс-бар, зависший на 89%, дрогнул и пополз дальше. 90%… 95%… 100%.
«Травматическое ядро изолировано и стерто, – его собственный голос прозвучал в кабине хрипло, отчужденно, словно его издавала машина. – Периферийные воспоминания о субъекте стабилизированы, эмоциональный индекс приведен к нейтральному. Сеанс… завершен.»
Он отключил интерфейс так резко, что «Диадема» на лице пациентки издала негромкий, недовольный щелчок. Сорвал со своих рук перчатки, швырнул их на ближайший диагностический стол. Они упали с тихим, шелковистым шуршанием. Его собственные руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, как после удара током. В висках стучало, колотилось, будто внутри черепа заперли испуганную, обезумевшую птицу, бьющуюся о стенки.
И в носу… в носу все еще стоял тот чужой, навязчивый, плотный запах. Масло. Металл. Пыль. Прах. Запах реальности, тяжёлой, осязаемой, которой здесь, в этой стерильной, белой, цифровой коробке, не было и не могло быть. Этот запах был грубее, честнее, чем всё, что его окружало.
Он подошел к креслу, едва переставляя ноги. Девушка дышала ровно. На её лице, под маской седации, проступило выражение… не мира. Пустоты. Как чистый, свежевыбеленный холст. Когда её разбудят, когда введут коктейль мягкой эйфории и контекстуальных подсказок, она вспомнит Джонатана. Вспомнит, что он умер. Но это знание не будет рвать её изнутри, не будет выжигать душу. Оно будет как статистическая сводка в учебнике по истории: печально, да, факт, но не больно. Она улыбнется, если её спросить о нём. Скажет что-то вроде: «Он был хорошим человеком. Жаль, что так вышло». И будет искренне в это верить, потому что не будет знать, что значит верить иначе.
Его работа была сделана. Безупречно, с технической точки зрения. С точки зрения «Мнемосины» и сенатора Винака – идеально.
С точки зрения Айка… Что-то в фундаменте его собственного, и так уже поврежденного, зыбкого мира дало глубокую трещину. И из трещины повеяло сквозняком чужой жизни.
Он вышел из процедурной, не оглядываясь. Прошел прямо в свою личную лаунж-зону – небольшую комнатушку с одним мягким креслом анатомической формы, дистиллятором воды и большим экраном, который по умолчанию показывал нейтральные, абстрактные пейзажи: движение жидкостей в невесомости, танец частиц пыли в луче света. До конца формальной смены оставался час. Он мог пойти в кафеторию, выпить синтетического кофе, обменяться парой ничего не значащих фраз с коллегами. Мог вернуться в кабинет и начать заполнять отчеты – детальные, сухие, с графиками и цифрами.
Вместо этого он рухнул в кресло, закрыл глаза и попытался дышать ровно, по старой, почти забытой методике, которую когда-то выучил для борьбы с мигренями. «Вдох на четыре счета, задержка на семь, выдох на восемь…» Не помогало. Запах масла стоял в носу. Ощущение вибрации в ладонях не уходило.
«Лео», – прошептали его губы само по себе, без его воли.
Кто это? Галлюцинация? Обрывок памяти пациентки, каким-то немыслимым, невозможным образом проскочивший сквозь все уровни защиты и имплантировавшийся прямо в его буфер? Невозможно. Протоколы изоляции оператора были абсолютны, их совершенство было краеугольным камнем «Мнемосины». Заражение оператора посторонними энграммами было главным кошмаром «Чистки», против этого бились лучшие умы. Такого не случалось. Никогда.
Его старая травма? Его собственные поврежденные воспоминания, фрагменты утраченного прошлого, ожившие от стресса высокой нагрузки? Более вероятно. Но… Нет. Ощущения были другими. Его собственные уцелевшие обрывки прошлого (если они были его) были похожи на сны: бессвязные, эмоционально заряженные, но лишенные конкретных деталей, размытые. Здесь же была конкретика. Плотность деталей. Точные запахи, текстуры, звук конкретного голоса с конкретной хрипотцой. Это было не воспоминание-чувство. Это было воспоминание-опыт. Цельный кусок чужой жизни.
Он просидел так до самого конца смены, в состоянии, близком к ступору. На планшет пришло несколько сообщений от коллег с вопросами по другим делам, от Дэриана («Блестяще, Айк. Сенатор впечатлен. Жди премию.»). Он ответил всем односложно, автоматом. Потом, также на автомате, прошел через ряд сканирующих арок дезинфекции и контроля, сдал оборудование в сейф-комнату, получил свой личный планшет и вещи.
Лифт, заполненный такими же уставшими, пустыми или натянуто-болтливыми лицами чистильщиков, молча уносил его вниз, в жилые отсеки. Он смотрел на меняющиеся номера этажей, не видя их. В отражении в полированной стали двери он видел свое лицо – бледное, с темными кругами под глазами, с плотно сжатыми губами. Лицо человека, который только что увидел призрак. Своего или чужого – он не знал.
Его капсула находилась в жилом блоке «Гармония-7», предназначенном для персонала «Мнемосины» уровня «Сигма» и выше. Не в сияющих башнях Верхнего Сектора, конечно, но и не в тесных, пропахших плесенью и отчаянием трущобах Подспудья. Чисто, безопасно, стерильно. И абсолютно безлико. Белые стены, встроенная мебель-трансформер, единственное окно-экран, имитирующее вид (сегодня по расписанию была опция «Тихое альпийское утро: туман в долине, щебетание цифровых птиц»). Воздух фильтровался и ароматизировался до полной нейтральности.