- -
- 100%
- +
Глава
ПРОЛОГ:
Боль не приходила туда, где ее ждали.
Марк ожидал боли физической – иглы в затылок, жжения в висках, спазмов. Вместо этого было пусто. Тихая, бездонная пустота, в которую падало все, что он когда-либо считал собой.
Кабинет «Алетейи» напоминал храм. Не храм какого-то древнего бога, а храм будущего: белые изогнутые стены, приглушенный свет, исходящий будто ниоткуда, тихий гул, больше похожий на отдаленное пение. Консультант, женщина с голосом цвета теплого молока, назвала это «эмпатическим резонансом» – звук, настраивающий нейроны на покой и доверие.
«Вы не теряете ничего, Марк, – говорила она, пока тончайшие проводки-паутинки спускались с потолка к его вискам. – Вы даруете вечность. Мгновения, которые сделали вас человеком, не умрут вместе с синапсами. Они станут чистой эссенцией. Частью нового бессмертия».
Он думал о Лиле. О ее смехе, который звучал как лопнувший хрустальный шарик. О цене, указанной в договоре. Цифра с шестью нулями, делавшая невозможное – возможным. Он подписал, не читая мелкий шрифт. Что может быть важнее?
«Начнем с малого, – прошептал голос. – Выберите первое воспоминание. Самое яркое. Самое теплое».
Марк закрыл глаза. И оно пришло само, вынырнув из темноты, как отполированное волной стекло.
Дождь. Он стучит по крыше их первой, смешной крохотной квартирки. Сара, его жена, еще не жена, просто Сара, смеется, пытаясь повесить гирлянду над окном. Она встает на шаткий табурет, он держит ее за талию. «Крепче! – кричит она. – Я же не фея, я могу упасть!» Ее свитер пахнет дождем, кофе и ее духами – смесью бергамота и чего-то неуловимого. Она оступается, падает прямо на него, они валятся на старый ковер, и ее смех заполняет вселенную, теплый, беззаботный, их с ним на двоих. Он целует ее в макушку, и в этот момент знает – вот оно. Счастье. Это оно и есть.
В виртуальном пространстве интерфейса «Мнемосина» это воспоминание материализовалось. Оно было похоже на сферу из золотистого, живого света. Внутри мерцали отблески того дождя, искры того смеха.
«Идеально, – сказал голос консультанта. – Теперь отпустите его».
Марк не понял, как это сделать. Но система поняла за него. Сфера дрогнула, а затем медленно, невесомо, отплыла от него в темноту. За ней потянулась тончайшая серебристая нить, связывавшая его с ней. Нить натянулась… и порвалась.
Физически ничего не изменилось. Он все еще помнил тот вечер. Помнил запах, смех, чувство ее тела в его руках. Но воспоминание стало… плоским. Как прекрасная, но чужая фотография в книге. Из него ушла душа. Ушла жизненная сила, та самая дрожь в груди, которая заставляла невольно улыбаться, натыкаясь на этот обрывок прошлого.
Из его горла вырвался стон. Не боли. Тоски.
«Это нормально, Марк, – успокоила его консультант. – Вы чувствуете облегчение. Бремя прошлого становится легче. Вы освобождаете место для нового».
Он не чувствовал облегчения. Он чувствовал, как из него выкачали кусок плоти. Самый дорогой.
«Следующее воспоминание, – мягко напомнил голос. – Для Лилы».
Марк стиснул зубы. Выбрал еще одно. Первый шаг дочки. Ее крохотные пальцы, вцепившиеся в его большой палец.
Сфера уплыла. Потом – воспоминание о том, как Сара читала сказку Лиле, уже больной, но все еще улыбающейся. Уплыло.
Он продавал себя по кускам. И с каждой проданной частичкой внутри росла ледяная, рациональная мысль: Это правильно. Это для нее. Лило – мое последнее и единственное настоящее воспоминание. Пока она есть, я жив.
Когда процедура закончилась, он сидел, обмякнув в кресле, и плакал беззвучно, по щекам текли соленые реки. Консультант положила ему на плечо руку.
«Вы совершили акт великой любви, Марк. Ваши чувства теперь вечны. А ваша дочь будет жить».
Он кивнул, вытирая лицо. На его счет уже пришли деньги. Все было кончено.
Он не знал, что только что запер часть своей души в самой совершенной тюрьме на свете. И что скоро за этой тюрьмой придут, чтобы стереть все, включая и тюремщика.
ГЛАВА 1: ПРОСРОЧЕННЫЙ ДОЛГ
Город за окном был красивым, равнодушным и вечно бодрствующим зверем. Семидесятый этаж муниципальной клиники «Пангея-7» открывал вид не на живые улицы, а на бескрайнее, мерцающее море огней, на быстрые, молчаливые росчерки транспортов в воздушных коридорах и на гигантские голографические рекламные полотна, которые медленно плыли между небоскребами, как киты-призраки. Один из них, самый назойливый, сегодня рекламировал «Алетейю». Стилизованное дерево со светящимися нейронными корнями и мягкий женский голос, доносившийся даже сквозь стекло: «Воспоминание – это не то, что ты потерял. Это то, что ты сохранил навсегда. Пакт Души. Твой ключ к вечности».
Марк Торн отвернулся от окна. Его взгляд упал на лицо дочери, и весь этот блестящий, футуристичный мир за стенами больницы разом обесценился.
Лила, укутанная в больничное одеяло цвета увядшей травы, казалась маленькой и невесомой, как пушинка, застрявшая в паутине болезней и систем жизнеобеспечения. Ей было четырнадцать, но в полудреме, под капельницей, питавшей ее ослабленное тело, она выглядела лет на десять. Монитор рядом вычерчивал зеленую, пока еще ровную линию ее сердца. Каждый писк этого прибора был для Марка и молитвой, и угрозой.
– Пап…
Он вздрогнул, словно пойманный на чем-то. Лила смотрела на него сквозь полуприкрытые, уставшие ресницы. Но в ее карих глазах, слишком взрослых и глубоких для ее возраста, горел острый, живой огонек. Щит иронии против боли.
– Я здесь, рыбка.
– Ты опять делал это лицо, – прошептала она. Голос был хрипловатым, но в нем звучала знакомая, ехидная нотка. – Лицо «мой мир рухнул, но я, как настоящий мужчина, буду героически молчать и есть несвежие бутерброды».
Марк фыркнул, натягивая на себя маску легкой обиды. Эти их дуэли были ритуалом. Якорем нормальности.
– У меня нет такого лица. У меня лицо стоика. Философа, созерцающего бренность бытия.
– Бренность бытия и счет из химчистки, – парировала Лила. Уголки ее губ дрогнули. – Сколько времени?
– Полодиннадцатого. Доктор Сима сказала, зайдет перед ночным обходом. У нее для нас новости.
– «Новости» здесь всегда звучат как «у нас для вас два варианта, и оба плохие», – заметила Лила, пытаясь приподняться на локте. Марк тут же поправил подушку, его движения были выверенными, привычными от месяцев ухода. – Значит, у тебя есть час, чтобы меня развлечь. Ну же. Расскажи, как ты сегодня чуть не устроил апокалипсис на магистрали пятого уровня.
Работа Марка была идеальным фоном для ее сарказма. После ухода из инженерии (после смерти Сары все стало неважным) он устроился «водителем» беспилотных грузовых караванов. Фактически – смотрителем, живой заглушкой на случай фатального сбоя нейросети. Он сидел в кабине, похожей на аквариум, и смотрел, как город проплывает мимо, пока алгоритмы вели десятитонные фуры по запрограммированным маршрутам. Самая одинокая и скучная работа в мире.
– Никакого апокалипсиса. Сплошная меланхолия. Дождь. Пробки на восьмом уровне из-за ремонта световых туннелей. Одно происшествие видел издалека – какая-то летающая тарелка с доставкой суши, наверное, глюкнула или ее взломали пранкеры, врезалась в панорамное окно «Башни Арес». Осетрина и куски пластика дождем посыпались вниз. Народ фотографировал.
Лила хихикнула, и этот звук, слабый, но искренний, был для Марка лучшим лекарством. Он разгонял тьму, сгущавшуюся в углах палаты.
– Представляю. Весь гламурный офис в рыбьей чешуе. Хотела бы я посмотреть. Здесь только потолок с трещиной, похожей на грустного таксу с длинными ушами.
Они помолчали. Ритмичный писк монитора заполнял паузу, отмеряя секунды их хрупкого перемирия с болезнью.
– Пап… – голос Лилы стал тише, серьезнее. Вся игра исчезла. – Про деньги. Они… еще приходят?
Марк почувствовал, как у него внутри все сжимается в холодный, тяжелый ком. «Они» – это жалкое пособие по уходу за тяжелобольным, его зарплата «смотрителя», крохи от продажи всего, что представляло хоть какую-то ценность после смерти Сары. Денег катастрофически не хватало. Каждый месяц они проваливались чуть глубже в долговую яму. Клиника «Пангея-7» была последним прибежищем для тех, у кого кончились варианты. Здесь лечили, но не исцеляли. Поддерживали, но не спасали.
– Приходят, – солгал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и ободряюще. – Все под контролем. Не парься. Доктор Сима что-нибудь придумает.
– Я не парюсь, – она отвернулась к окну, к проплывающей рекламе «Алетейи». Ее профиль на бледной подушке был острым, как у птички. – Я просто знаю математику. И я не слепая. Я знаю, что ты продал голо-архив мамы. И свои инженерные патенты на систему стабилизации дронов. И старый электромотоцикл деда.
Марк онемел. В ушах зазвенело. Он думал, скрыл это. Придумывал истории про поломки, про временные трудности.
– Лила…
– Это нормально, – перебила она, все еще не глядя на него. Но он увидел, как по ее щеке скатилась и пропала в складках подушки одна-единственная, быстрая, яростная слеза. – Мама бы поняла. Она бы продала все на свете. И я… я тоже понимаю. Просто… просто скажи мне, когда дно будет близко, ладно? Чтобы я не падала с большой высоты.
Он встал, подошел к кровати, взял ее горячую, слишком легкую руку в свои. Его ладони, шершавые от работы, казались ему огромными и неуклюжими рядом с ее хрупкими пальцами.
– Дна не будет. Слышишь? Его нет. Доктор Сима говорила про новый метод, помнишь? В частном исследовательском центре «Алетейя». Там есть программа, экспериментальная терапия для… для таких случаев, как твой. Она дорогущая, но… они говорят, она работает. У них статистика, рывок в генной инженерии.
– «Алетейя», – произнесла Лила, и это слово прозвучало как заклинание. Как имя давно ожидаемого и страшного судьи. – Те, что с «Пактом Души»? Ты же не…
– Нет! – выпалил Марк слишком резко, слишком громко. Звук пищащего монитора на секунду участился. – Конечно нет. Я не дурак. Я… я возьму другой кредит. Или найду подработку. Варианты есть. Я что-нибудь придумаю.
Он поймал ее взгляд. В ее глазах не было детской веры. Была усталая, страдальческая мудрость, которая резала его больнее любого упрека. Она видела его изнутри. Видела ночи, проведенные за просмотром счетов, тихий ужас в его глазах, когда приходили уведомления о долгах.
– Ладно, – просто сказала она, сдаваясь не потому, что поверила, а потому, что не хватило сил спорить. – Тогда расскажи лучше про суши на небоскребе. Как думаешь, тарелка сама сошла с ума от скуки, или ее взломали конкуренты? Может, это был акт гастрономического терроризма?
Марк уселся обратно на жесткий пластиковый стул, подхватив спасительную, нелепую тему. Он начал рассказывать, добавляя выдуманных деталей про летающую икру, которая прилипала к окнам, и про дрона-уборщика в виде печального самурая, пытавшегося собрать разбросанный рис церемониальными палочками. Лила улыбалась, ее дыхание становилось ровнее, и на время тень в ее глазах отступила, уступив место слабому огоньку обычной, подростковой любознательности.
Он говорил, пока она не начала клевать носом, побежденная усталостью и препаратами. Когда ее дыхание стало глубоким и ровным, он замолчал, не решаясь пошевелиться, будто любое движение могло разрушить этот хрупкий мир.
И тут в кармане его поношенной куртки беззвучно завибрировал персональный коммуникатор. Один раз. Два. Марк проигнорировал. Настойчивая вибрация повторилась, на этот раз более длинной серией. Он осторожно высвободил руку из пальцев Лилы, вышел в коридор.
Длинный, пустынный коридор клиники был освещен холодным, немым светом. Где-то вдалеке тихо гудело очистительное оборудование. На экране коммуникатора светился частный номер. Неизвестный. Не из списка спам-фильтров. Марк сжал устройство в ладони, почувствовав, как учащается пульс. Он принял вызов, поднес к уху.
– Алло?
– Марк Торн? – Голос был приятным, бархатистым, лишенным каких-либо эмоций или акцента. Идеально откалиброванным. Искусственный интеллект высшего класса или живой человек, прошедший такую школу, что от него веяло ледяным спокойствием мавзолея.
– Да. Я слушаю.
– Меня зовут Адам. Я представляю интересы корпорации «Алетейя». – Пауза, рассчитанная на усвоение. – Мы получили и проанализировали ваше ситуационное досье, сформированное на основе открытых запросов в медицинских сетях и социально-финансового профиля. История вашей дочери, Лилы Торн, была отмечена нашим нейросетевым ядром как отвечающая критериям программы «Луч жизни».
Марк похолодел. Он не подавал никакого «досье». Он лишь в отчаянии, глубокой ночью, забивал в поисковики запросы: «генетическая нейродегенерация у подростков», «экспериментальная терапия», «кредит на лечение». Он читал форумы, где такие же, как он, родители делились историями, надеждами и… ценами. Цифрами с шестью нулями. Он даже заполнил пару предварительных форм на сайтах частных клиник, включая «Алетейю», но не отправил их. Видимо, просто посещения и метаданные было достаточно.
– Я… я не подавал официального заявления, – пробормотал он.
– В эпоху взаимосвязанных данных формальности часто излишни, – невозмутимо продолжил голос. – Наше ядро сочло случай вашей дочери достойным внимания и потенциально решаемым с применением наших передовых наработок. Мы хотели бы предложить вам встречу для обсуждения деталей. Завтра. Десять утра. Центральный офис «Алетейи», башня «Вертикаль-1». Все детали, пропуск и маршрут уже отправлены на ваш устройство. Это, Марк, возможно, единственный реальный шанс для Лилы. Мы будем ждать.
Связь прервалась так же внезапно, как и началась. Через секунду на экране коммуникатора возникло элегантное, минималистичное виртуальное приглашение. Логотип «Алетейи» – то самое дерево с нейронными корнями – плавно вращался в центре. Ниже – время, адрес, QR-код для пропуска и одна строчка: «Каждое мгновение бесценно. Мы поможем его сохранить».
Марк стоял, прислонившись спиной к холодной кафельной стене, и смотрел на это послание. Из-за двери палаты доносился ровный, убаюкивающий писк монитора. В ушах звенела та самая, неестественная тишина, что остается после общения с чем-то абсолютно рациональным и бездушным. Адам. Имя, похожее на псевдоним. Или на обозначение модели.
Он судорожно сглотнул. В горле стоял ком. Страх – острый, животный, инстинктивный – дрался внутри с дикой, пьянящей, предательской надеждой. «Алетейя». «Программа «Луч жизни»». «Единственный реальный шанс».
Его пальцы сами потянулись к дверной ручке, он заглянул внутрь. Лила спала, ее губы шевелились, словно во сне она о чем-то спорила. На тумбочке рядом, рядом с пластиковым стаканчиком и электронной книгой, стояла пустая голорамка. Он продал чип с записью их последнего совместного пикника с Сарой три месяца назад, когда счет за лечение впервые превысил все его лимиты.
Рекламные слоганы «Алетейи» всплывали в памяти сами, как навязчивый джингл: «Сохрани чувство. Навсегда». «Твое прошлое – твой самый ценный актив. Инвестируй в будущее». «Подари вечность тому, что важно. Пакт Души».
Пакт Души.
Он снова посмотрел на спящую дочь. На трещину в потолке, действительно похожую на грустную таксу. На экран коммуникатора с тем вращающимся, загадочным древом.
Последнее настоящее воспоминание, – пронеслось у него в голове, и мысль эта звучала не как надежда, а как клятва отчаяния. Как обет, данный самому себе в темноте. Пока она жива, я жив. Все, что было до, можно отдать. Все.
Палец дрогнул над экраном. Он закрыл глаза, представив не лицо Лилы, а цифры на счете. Цифры, которых у него не было. Цифры, которые могли спасти ее.
Он нажал «Принять встречу». На экране вспыхнуло мягкое зеленое «Подтверждено» и тут же сменилось схемой проезда.
Марк выдохнул. Решение было принято. Но вместо облегчения его накрыла волна тяжелой, липкой тревоги. Он чувствовал себя не героем, идущим на спасение, а рыбкой, клюнувшей на сверкающую, идеально отполированную блесну.
Он тихо вернулся в палату, опустился на стул, уставился в окно. Рекламный голограмм «Алетейи» уже уплыл дальше, сменившись рекламой новых нейроимплантов. Город жил своей жизнью. Марк Торн сидел в своей крошечной точке вселенной, на краю пропасти, и ждал утра. В глубине души, там, где когда-то хранились самые теплые, самые живые моменты, что-то едва слышно щелкнуло и замерло в ожидании.
Игра, в правила которой он не был посвящен, началась.
Магистраль пятого уровня была почти пуста в этот час. Его личный, потрепанный электроскутер с шипящим аккумулятором жалобно гудел, пробиваясь сквозь редкие струи ночного дождя, которые проливались сквозь поля очистки атмосферы. Марк ехал на автопилоте, его мысли метались, как пойманные в ловушку птицы, между лицом Лилы и бархатным голосом Адама.
Его район, «Купол-17», был одним из тех, что строили в эпоху «доступного жилья» лет тридцать назад. Серые, одинаковые башни, соединенные переходами, публичные сады на крышах и вечный запах озонованного воздуха и дешевого протеина из пищевых комбинаторов. Его квартира находилась на 48-м этаже. Когда он вошел, свет зажегся автоматически, тусклый и экономичный.
Тишина.
Она была здесь иной, чем в больнице. Там тишина была наполнена присутствием Лилы, звуками аппаратуры. Здесь она была абсолютной, гнетущей, физической. Призрачной.
Он сбросил куртку на старый диван, прошел в маленькую кухню-нишу. На стенке, возле комбинатора, все еще висел голосовой рисунок Лилы, сделанный ею лет в семь. Каляки-маляки, которые прибор превратил в абстрактную, весело подпрыгивающую форму. Рядом – магнит с надписью «Папина кухня». Больше ничего. Ни фотографий, ни безделушек. Все, что имело эмоциональный вес, было продано. Квартира стала временным лагерем, камерой хранения для человека, который просто ждал.
Марк достал из холодильника бутылку дешевого синтетического пива, щелкнул крышкой, но не пил. Просто держал в руке, ощущая холод стекла.
Он подошел к единственному в квартире настоящему окну (не экрану, а окну) и уперся лбом в прохладное стекло. Внизу, в глубине каньона улиц, мигали огни. Где-то там была «Башня Вертикаль-1», самый высокий шпиль города, увенчанный посадочными площадками для корпоративных шаттлов. Логово «Алетейи». Храм, куда ему предстояло войти на рассвете.
«Пакт Души». Он снова полез в сеть, набирал запросы, но на этот раз не о болезни, а о самой процедуре. Официальные источники пестрели красивыми словами: «гуманитарная технология», «эмоциональное наследие», «цифровое бессмертие чувств». Были интервью с основателем, доктором Иларионом – человеком со спокойным лицом и глазами, полными непоколебимой уверенности. Он говорил о спасении человечества от травм прошлого, о создании «чистой библиотеки человеческой души». Звучало… благородно. Смутно и благородно.
Но были и другие источники. Форумы маргиналов, блоги выживших из ума конспирологов, темные паблики «вспоминателей». Там «Пакт» называли «добровольным вампиризмом», «кражей души», «концлагерем для воспоминаний». Говорили о людях, которые после процедуры становились пустыми, теряли вкус к жизни. Говорили, что «Алетейя» – это секта нового времени, а Иларион – ее пророк.
Марк отбросил коммуникатор. Конспирология. Страхи неудачников. У них не было умирающих детей. У них был роскошный выбор – цепляться за свои воспоминания. У него выбора не было.
Он допил пиво, почувствовав горьковатый привкус синтетики на языке. Его взгляд упал на старую инженерную награду, пылящуюся на верхней полке – стеклянный куб с нано-схемой внутри. Когда-то он что-то значил. Когда-то он проектировал системы, которые помогали дронам не сталкиваться. Ирония судьбы: теперь он сам был дроном на перепутье, и его система навигации давала сбой.
Он принял душ, вода была чуть теплее комнатной температуры – экономичный режим. Лег в постель, уставился в потолок. Сон не шел. Завтра в десять. Десять. Каждые полчаса он проверял время. Его мозг, отточенный годами инженерии, пытался просчитать варианты, риски, возможные условия договора. Но это были уравнения со слишком многими неизвестными.
Под утро, когда за окном начал разливаться грязно-серый свет раннего мегаполиса, Марк наконец провалился в тяжелый, беспокойный сон. Ему снилась Сара. Она стояла в их старой квартире, той, с дождем и гирляндой, и смотрела на него с грустью. Ее губы шевелились, но он не слышал слов. А потом ее образ распался на миллионы светящихся частиц и уплыл в темноту, как те сферы в прологе, о которых он, Марк, еще не знал, но которые уже существовали где-то в цифровом хранилище «Алетейи», ожидая своего часа.
Он проснулся с тяжелой головой и четкой, холодной решимостью в сердце. Он сделает это. Что бы это ни было. Для Лилы.
Надев свой единственный приличный костюм, слегка поношенный на локтях, Марк вышел из квартиры. На прощание он посмотрел на пустую голорамку. «Последнее настоящее воспоминание», – повторил он про себя, уже как мантру. Как оправдание.
Лифт плавно понес его вниз, в брюхо спящего еще района. Через час он будет в «Вертикали-1». Через два – возможно, его жизнь, и жизнь Лилы, изменится навсегда.
Он не знал, что меняться будет не только жизнь, но и само его прошлое. И что счет за спасение будущего предъявят не ему, а той самой его последней, святой памяти, которую он поклялся сохранить любой ценой.
ГЛАВА 2: КАБИНЕТ ДАРИТЕЛЯ
Дорога до «Вертикали-1» напоминала восхождение в иной мир. Марк оставил свой скутер на общественной стоянке у подножия башни и сделал несколько шагов по идеально чистому полированному кварциту площади. Над ним вздымался шпиль, терявшийся в низких утренних облаках. Здание не давило массивностью – оно парило, его фасад, меняющий прозрачность, то отражал небо, то становился невесомым, открывая взгляду внутренние атриумы с висячими садами.
Он почувствовал себя грязным, чужеродным. Его поношенный костюм, отглаженный наспех паровым утюгом, казался тут карнавальным костюмом нищего. Люди, входящие в здание через главный портал, были одеты в бесшовную, струящуюся одежду умных тканей, их лица выражали спокойную целеустремленность. Здесь не было суеты. Был тихий, эффективный поток.
Марк подошел к сканеру. Его QR-приглашение было считано мгновенно. Невидимая система распознала его лицо, биометрию. Голосовой интерфейс, тот же бархатный, бесполый тембр, что и у Адама, проговорил прямо в его ухо через костную проводимость импланта, который был у каждого:
– Добро пожаловать, Марк Торн. Ваш проводник ждет вас. Следуйте за зеленым маркером.
На полу перед ним зажегся мягкий зеленый след, светящиеся стрелки, плывущие к лифтовой группе. Лифт был без кнопок. Двери закрылись, и кабина плавно, почти без ощущения движения, понесла его вверх. На дисплее менялись цифры: 150, 200, 300… Вид за стеклянной стеной становился все более фантастическим: город превращался в миниатюрную модель, реки транспорта – в светящиеся нити, а облака плыли теперь рядом, на одном уровне.
Его доставили на 450-й этаж. Двери открылись в бесшумный, залитый рассеянным светом атриум. Воздух пахл… ничем. Он был идеально чист, с легкой, едва уловимой нотой озона и, возможно, ванилина – успокаивающий коктейль. В центре зала на низком подиуме сидела женщина. Она поднялась ему навстречу. Это не был Адам. Это была живая, молодая женщина с лицом, которое хотелось назвать не красивым, а «правильным». Симметричным, добрым, лишенным каких-либо резких черт. На ней был простой кремовый комбинезон из умной ткани.
– Марк, здравствуйте. Меня зовут Фила. Я буду вашим проводником сегодня. – Ее голос был теплым, натуральным, полным искреннего, как казалось, участия. Она протянула руку, и ее рукопожатие было мягким, но уверенным. – Прошу, пройдемте. Мы создали для вас пространство покоя.
Она повела его не через лабиринт коридоров, а в небольшую, уединенную капсулу-комнату с панорамным видом на облака. Внутри стояло одно эргономичное кресло, похожее на полулежак стоматолога, но гораздо более удобное. Рядом – низкий столик с кувшином воды и одним стаканом. Стены были мягкими, звукопоглощающими.
– Прежде чем мы начнем, я хочу еще раз выразить вам наше уважение, – сказала Фила, присаживаясь на невысокую табуретку рядом, а не напротив, чтобы не создавать барьера. – Решение прийти сюда – это акт огромной любви и смелости. Мы это понимаем.
– Спасибо, – хрипло ответил Марк. Его горло пересохло.
– Наша цель сегодня – не просто совершить транзакцию. Наша цель – помочь вам обрести уверенность и душевный покой. Технология «Пакт Души» – это не изъятие. Это дарение. – Она говорила медленно, внятно, ее глаза не отрывались от его лица, ловя каждую реакцию. – Представьте, что ваши самые яркие, эмоционально заряженные воспоминания – это живые цветы. Прекрасные, но хрупкие. Они увядают с течением времени, повреждаются травмами, стираются болезнями. Мы предлагаем вам бережно собрать самый ценный их нектар – чистую эссенцию чувства, того первого восторга, той абсолютной любви – и поместить ее в идеальную, вечную капсулу. Сам цветок останется с вами. Вы будете помнить событие. Но его боль, его горечь, его тлен – останутся в прошлом. А его квинтэссенция – светлая и нетленная – обретет бессмертие в нашем Хранилище. Станет частью общего наследия человеческой души.