Ближний круг госпожи Тань

Жить – значит…

– Неважно, тысячу лет назад или спустя тысячу лет, неважно, где ты живешь, богата ли или бедна, но четыре этапа жизни женщины неизменны, – говорит мне Досточтимая госпожа. – Ты еще маленькая, проживаешь свои Молочные дни. Когда тебе исполнится пятнадцать лет, ты вступишь в период Закалывания волос. Твоя новая прическа возвестит всему миру, что ты готова к замужеству. – Она улыбается мне. – Скажи мне, доченька, а дальше какой этап?

– Дни риса и соли, – послушно отвечаю я, но мысли мои где‑то далеко-далеко.

Мы с мамой сидим вместе на фарфоровых табуретках в крытой галерее во дворе нашего дома. Сейчас сезон муссонов, и тот лоскуток неба, который я вижу, затянут тучами, а воздух кажется влажным и душным.

Рядом растут в одинаковых горшках два миниатюрных апельсиновых дерева. В других горшках красуются орхидеи, их стебли поникли под тяжестью цветков. Скоро пойдет дождь, на дереве гинкго, дарящем прохладу в летний день, щебечут птицы, и я чувствую запах моря, которое видела исключительно на картинах. Однако витающие вокруг ароматы не могут перебить неприятный запах от крошечных ступней[3] Досточтимой госпожи.

– Ты думаешь о чем‑то другом. – У нее ломкий голос и хрупкое тело. – Нужно слушать внимательно. – Она берет мою ладонь в свою. – Что‑то болит сегодня?

Когда я киваю, она говорит:

– Воспоминания о мучениях, которые тебе пришлось пережить во время бинтования ног, никогда не сотрутся полностью. До самой смерти эти ощущения могут возвращаться, например, если придется слишком долго стоять или слишком долго идти, если погода меняется или если ты не ухаживала за своими ногами должным образом.

Она сочувственно сжимает мою руку.

– Когда ступни пульсируют или болят, напоминай себе, что однажды страдания станут для твоего будущего мужа доказательством любви. Сосредоточившись на чем‑то другом, ты сможешь отвлечься от боли.

Мама у меня мудрая, и все в доме, включая брата Ифэна и меня, называют ее Досточтимой госпожой – этот почетный титул положен ей как жене столь высокопоставленного человека, как мой отец. Она замечает, что я отвлеклась, но и я вижу, что она тоже. До нас доносится женский голос. Госпожа Чжао, наложница[4], должно быть, развлекает пением отца и его гостей.

– Ты же умеешь сосредотачиваться… когда хочешь… – продолжает наконец мать. – Эта способность – полностью сосредоточиться – нас и спасает. – Она делает паузу, пока мужской смех – на фоне других голосов явственно слышен отцовский – клубится вокруг нас, словно туман. Затем она спрашивает: – Продолжаем?

Я перевожу дыхание.

– Дни риса и соли – самые важные годы в жизни женщины. Именно в это время я буду занята обязанностями жены и матери…

– Как я сейчас, – Досточтимая госпожа грациозно откидывает голову, отчего нефритовые подвески на золотых шпильках, которыми украшен пучок, тихонько позвякивают. Она необычайно бледна и изящна. – Каждый день начинается рано. Я встаю до рассвета, умываюсь, полощу рот ароматным чаем, ухаживаю за ногами, поправляю прическу и макияж. Затем я иду на кухню, чтобы убедиться, что слуги разожгли огонь и приступили к приготовлению завтрака. – Она со вздохом отпускает мою ладонь – ее явно утомила необходимость произносить все эти слова, – затем беззвучно втягивает носом воздух и продолжает: – Запоминание этих обязанностей – главная составляющая твоего образования, но ты также можешь учиться, ежедневно наблюдая за мной: нужно проследить, чтобы принесли дрова и воду, а одежду, в том числе и наряды госпожи Чжао, выстирали; послать большеногую[5] служанку на рынок… У меня много домашних обязанностей. Так… что еще?

Мать учит меня уже четыре года, и я знаю, какой ответ она хочет услышать.

– Для этого мне следует научиться вышивать, играть на цитре, запомнить изречения из «Бесед и суждений для женщин»[6]…

– …И из других текстов, чтобы ты, когда придет пора отправляться в дом мужа, четко понимала, что можно делать и чего следует избегать. – Она меняет позу. – В конце концов ты дойдешь до Дней тишины. Ты понимаешь, о чем я?

Наверное, потому, что меня мучает боль, у меня на глаза наворачиваются слезы – как тоскливо одной сидеть в тишине!

– Этот момент наступит, когда я уже не смогу приводить в этот мир детей.

– И растянется на период вдовства. Ты останешься на этом свете, ожидая, когда смерть воссоединит тебя с мужем. Это…

Приходит служанка с подносом закусок.

Мы с мамой продолжаем заниматься до обеда без перерыва. Через два часа Досточтимая госпожа просит меня повторить пройденные правила.

– При ходьбе не поворачивай голову, – послушно твержу я. – Когда говоришь, не открывай широко рот. Когда стоишь, не шурши юбками. Когда радуешься, не смейся слишком громко. Когда сердишься, не повышай голос. Отбрось всякое желание выходить за пределы внутренних покоев. Эти комнаты предназначены исключительно для женщин.

– Очень хорошо, – хвалит меня Досточтимая госпожа. – Всегда помни о своем месте в этом мире. Ты проявишь себя достойным человеком, если будешь следовать правилам. – Она закрывает глаза. Ей тоже больно. Только она слишком взрослая, чтобы признаваться в этом.

Пронзительный крик моего младшего брата прерывает наше уединение.

Ифэн бежит через двор. Его мать, госпожа Чжао, исполнившая свои обязанности по развлечению гостей, скользит за ним. У нее тоже ножки-лотосы, и наложница семенит такими крошечными шажками, что создается впечатление, будто она плывет, как…

– Как призрак, – шепчет мама, словно прочитав мои мысли.

Ифэн бросается к моей матери, зарывается лицом в подол ее юбки и хихикает. Госпожа Чжао его родила, но Досточтимая госпожа не просто является его ритуальной матерью, но и официально усыновила его. Это значит, что Ифэн будет делать подношения и выполнять все обряды[7] и церемонии после того, как моя мать и наш общий отец покинут этот мир.

Мама усаживает Ифэна себе на колени, отряхивает подошвы его тапочек, чтобы он не испачкал шелковое платье.

– Доброе утро, госпожа Чжао.

– Досточтимая госпожа! – Наложница вежливо кланяется и бесшумно удаляется со двора.

После обеда мать дает урок мне и брату. Мы будем учиться вместе каждый день, пока ему не исполнится семь, после этого, согласно «Книге ритуалов»[8], мальчики и девочки не должны сидеть на одной циновке или есть за одним столом. Тогда Ифэн переберется в библиотеку и станет там проводить долгие часы с наемными преподавателями, готовясь к сдаче императорских экзаменов.

– В семье должна царить гармония, но все знают, как это трудно, – начинает Досточтимая госпожа. – Ведь иероглиф «проблемы» – это две женщины под крышей[9], а вот одна женщина под крышей означает…

– Спокойствие, – отвечаю я.

– Хорошо. Свинья под крышей означает…

– Семья!

– А вот иероглифа, изображающего мужчину под крышей, нет. Мы, животное или женщина, собственность мужчины. Мы, женщины, существуем для того, чтобы дарить ему наследников, кормить, одевать и развлекать его. Никогда не забывайте об этом.

Пока брат читает простые стихи, я работаю над вышивкой. Надеюсь, мне удается скрыть свое разочарование. Я знаю, что не только госпожа Чжао развлекала отца и его друзей. Ифэн тоже блистал. Теперь, когда он сбивается, Досточтимая госпожа смотрит на меня, чтобы я закончила строчку за него.

Таким образом, я учусь тому же, чему и брат. Я старше, поэтому запоминаю гораздо лучше. Я даже умею использовать слова и образы из стихов в беседе и в собственных мыслях. Но сегодня одна строчка мне не поддалась. Досточтимая госпожа поджимает губы.

– Тебе не придется сдавать императорские экзамены, и ты не будешь ученым, как твой брат, – говорит она, – но однажды ты станешь матерью сыновей. Чтобы помочь им в будущей учебе, ты должна учиться сейчас.

Как жаль разочаровать ее! Обычно мне не составляет труда декламировать стихи из «Книги песен» и «Канон дочерней почтительности». Сегодня не мой день.

Ближе к вечеру мама объявляет, что пора перебираться в кабинет. Мы с Ифэном следуем за Досточтимой госпожой на приличествующем расстоянии. Складки ее платья развеваются, рукава подхватывает ветерок, прямо как на картине. С порывами ветерка до нас долетает запах, исходящий от ее крошечных стоп. Когда я плачу во время бинтования, мама напоминает мне, что в надлежащее время мои собственные ноги очаруют моего будущего мужа. Сегодня запах от маминых ступней мне совершенно не нравится. Я сглатываю комок, к горлу подступает тошнота.

Я не помню, чтобы когда‑либо покидала пределы нашего особняка, и, возможно, не пройду через главные ворота до тех пор, пока мне не уложат волосы и не увезут в дом мужа, но мне все равно. Я люблю наш дом, особенно кабинет с побеленными стенами, простой мебелью и полками, заставленными книгами и свитками.

Мама сидит по одну сторону стола, мы с братом устраиваемся напротив. Она смотрит, как я растираю тушь на специальном камне и капаю туда немного воды, чтобы добиться идеальной консистенции и цвета. Кисточку я держу в одной руке, а другой подтягиваю рукав, стараясь не испачкать его. Досточтимая госпожа сказала, что каждая выведенная нами черта должна быть плавной и в то же время жирной. Рядом со мной Ифэн пыхтит и старается изо всех сил, но иероглифы получаются корявыми. Проверяя его работу, я совершаю вторую ошибку за день. Вместо тонкого штриха, похожего на кончик брови, у меня получается клякса. Потупившись, я поднимаю кисть и смотрю на этот кошмар. Жду вердикта мамы.

Молчание затягивается, и я поднимаю взгляд. Она смотрит в окно, не обращая внимания ни на меня, ни на мою ошибку, ни на то, что Ифэн ерзает на стуле. В такие минуты мы знаем, что она думает о двух моих старших братьях, которые умерли в один и тот же день пять лет назад от оспы – «болезни небесных цветов». Если бы они выжили, им было бы десять и двенадцать лет. И тогда отец, возможно, не привел бы госпожу Чжао, у меня не появился бы младший единокровный брат Ифэн, а матери не пришлось бы его усыновлять.

Входит моя служанка Маковка, и Досточтимая госпожа слегка кивает. Не проверяя мою работу, она говорит:

– На сегодня достаточно. Маковка, пожалуйста, пусть дети переоденутся, а потом отведи их в библиотеку к отцу.

Маковка провожает моего брата к госпоже Чжао, а затем мы вдвоем идем в мою комнату. Отец купил Маковку для меня, когда я родилась. Ей пятнадцать лет, у нее большие ноги, широко расставленные глаза и послушный нрав. Она спит на полу у изножья моей кровати и много раз утешала меня, когда я просыпалась от кошмаров. Она помогает мне одеваться, умываться и есть. Я не знаю, откуда взялась Маковка, но она станет частью моего приданого, а значит, мы будем вместе до тех пор, пока кто‑либо из нас не умрет.

Насидевшись за день, я кручусь и верчусь, но Маковка знать ничего не желает.

– Юньсянь, ты ведешь себя хуже брата, – бурчит служанка. – Посиди смирно, чтобы я могла расчесать тебе волосы.

– Но…

Она поднимает палец.

– Нет! – Она бросает на меня строгий взгляд, но на ее лице почти сразу вспыхивает улыбка. Маковка меня балует. Это правда. – Итак, расскажи мне, чему ты сегодня научилась.

Я стараюсь изо всех сил, озвучивая прописные истины:

– Когда я выйду замуж, я буду уважительно относиться к своему свекру. Я не буду смотреть на него, когда он обращается ко мне. Я не буду обращаться к нему, никогда. Я буду слушать и повиноваться…

Маковка шумно цокает языком, давая понять, что одобряет, но я мысленно перевариваю кое-что, сказанное Досточтимой госпожой ранее сегодня. «Всегда помни о своем месте в мире». Я родилась в семье Тань. Мое имя – Юньсянь, что означает «верная добродетель». На протяжении многих поколений в моей семье занимались медициной, но мой отец выбрал другой путь. Он имперский ученый уровня «рекомендованного человека» – цзюйжэнь[10], – то есть сдал экзамен в провинции.

Отец служит префектом в городе Лайчжоу, который находится недалеко от океана, но в сотнях ли от родового имения нашей семьи в Уси[11]. Дольше, чем я живу, он готовится к сдаче следующего, высшего уровня императорского экзамена, что проводится раз в три года. Геомант уже выбрал для отца дату поездки в столицу, где он завершит свое обучение перед началом испытаний. В случае успеха сам император прочтет сочинение отца, объявит, что тот достиг уровня цзиньши [12] – «продвинутого ученого», – и присвоит ему эту степень. Не знаю, как изменится наша жизнь, если это произойдет, – вероятно, наша семья сделает еще один шаг по жизненной лестнице.

Что еще я могу сказать о своем месте в мире? Мне восемь лет, я еще достаточно юна, мне разрешено перевязывать волосы лентой. Досточтимая госпожа говорит, что цвет лица у меня изысканный, как мякоть белого персика, но это неправда – Маковке приказано ежедневно наносить мазь на три язвочки, одну на моем лбу и две на правой щеке, которые напоминают, что я пережила оспу, а мои братья – нет. Зато стопы компенсируют все недостатки. Они идеальны.

Сегодня на мне пара шелковых тапочек, вышитых матерью, с цветами и летучими мышами[13] на счастье. Маковка подталкивает меня.

– А отношения с будущей свекровью?

– Да, да, – отвечаю я, отвлекаясь от своих мыслей. – В ее присутствии я буду стоять. Я буду вставать рано, но не шуметь, чтобы не потревожить ее сон. Я приготовлю и подам ей чай…

Маковка в шутку хлопает меня по попе, довольная тем, что меня можно предъявить отцу.

– Достаточно. Давай поторопимся. Мы ведь не хотим расстраивать хозяина!

Мы забираем Ифэна из комнаты, которую он делит с госпожой Чжао, и идем втроем рука об руку в библиотеку. Начался дождь, но нас защищает крытая галерея. Капли, бьющие по черепичной крыше, звучат успокаивающе, и воздух кажется чище, легче, хотя и напитывается влагой.

В библиотеке родители сидят рядом в простых резных креслах. Позади них у белой стены стоит алтарный стол. В бронзовом горшке цветет летняя орхидея. Руки Досточтимой госпожи сложены на коленях. Ее ноги лежат на парчовой подставке, а из-под подола выглядывают туфельки, такие же маленькие, как мои собственные. Досточтимая госпожа всегда бледна, но сегодня ее кожа кажется почти полупрозрачной. На лбу и верхней губе блестят капельки пота.

Отца, похоже, не трогает запах, исходящий от маминых ступней. Он сидит, расставив ноги и положив руки на колени, большие пальцы направлены наружу, а остальные – внутрь.

На нем длинное многослойное одеяние, соответствующее его рангу. Рукава халата богато расшиты. На груди красуется мандариновая нашивка, которая сообщает окружающим его ранг в имперской системе государственных служащих. Он жестом приглашает Ифэна подойти к нему. Маковка отпускает ладошку брата, и Ифэн с разбегу запрыгивает отцу на колени. Я бы никогда так не поступила. Бегать с тех пор, как мне начали бинтовать ноги, я не могу, но и прежде так не поступила бы: непозволительно вести себя безрассудно. Отец смеется. Мама улыбается. Маковка ободряюще сжимает мои пальцы.

Через пять минут визит заканчивается. Отец не сказал мне ни слова. Мне не обидно. Мы оба вели себя как положено. Я могу этим гордиться. Маковка снова берет за руку Ифэна. Мы уже собираемся уходить, как вдруг поднимается мама. Она покачивается, словно стебель молодого бамбука на весеннем ветру. Отец вопросительно смотрит на нее, но не успевает сказать ни слова, поскольку мама падает на пол как подкошенная.

Если бы не раскинутые руки и белое, как полная луна, лицо, она напоминала бы сваленную в кучу одежду.

Маковка визжит. Отец вскакивает с кресла, подхватывает мать на руки и выносит на улицу. Он бежит по крытой галерее и зовет слуг. Они, в том числе почти старик и мальчик лет двенадцати, подскакивают со всех сторон. Это пятый и шестой мужчины, которых я видела в жизни. Вероятно, они живут где‑то в нашем особняке, но я, запертая во внутренних покоях, надежно защищена от мужских глаз. Кроме отца, Ифэна и двух братьев, которых я почти не помню, никому не позволено на меня смотреть.

– Возьми мою лошадь и приведи доктора! – приказывает отец. – Принесите воды! Нет! Лучше холодной воды! Компрессы! И найдите госпожу Чжао!

Старик и мальчик торопливо уходят, а за ними кухарка и посудомойка. Когда отец добегает до комнаты матери, мы с оставшимися слугами следуем за ним. Покои Досточтимой госпожи, большие и просторные, по площади как домик с тремя небольшими комнатами, предназначены, чтобы обеспечить максимальное уединение. К спальному месту ведет арка в форме луны. Отец укладывает Досточтимую госпожу поверх одеяла, вытянув ее руки вдоль тела, расправляет складки платья. Затем он приглаживает выбившиеся из пучка пряди волос и заправляет их за уши.

– Очнись, милая, – умоляет отец. Я никогда не слышала, чтобы он говорил так ласково, даже с Ифэном. Он оглядывается на всех нас, столпившихся перед брачным ложем. – Где госпожа Чжао? Позовите ее!

Вбегают несколько слуг, вслед за ними несколько других втаскивают ведра с горячей и холодной водой.

Наконец появляется госпожа Чжао. Она трогает отца за плечо.

– Будет лучше, если вы уйдете, господин. – Она обращается к слугам: – И вы все тоже. Кроме Юньсянь.

Отец смотрит на меня. Я замечаю на его лице какое‑то новое выражение, но не знаю, что оно означает.

– Может, мне стоит забрать девочку? – говорит он наложнице.

– Оставьте ее здесь. Ей нужно учиться. – Госпожа Чжао касается его спины. – Сообщите, когда придет доктор.

Когда все уходят, госпожа Чжао смотрит на меня в упор, чего раньше никогда не случалось.

– Я подозревала, что это произойдет, – говорит она. – Остается надеяться, что Досточтимая госпожа этим своим обмороком дала нам время помочь ей.

– Но что случилось? – робко спрашиваю я.

– Мне сказали, что твоя мать с большим вниманием отнеслась к бинтованию твоих ног, решив все сделать своими руками. Матери часто переживают, когда дочери плачут, но только не Досточтимая госпожа. Она все сделала правильно, и твои ноги ни разу не воспалились. Теперь ты знаешь, как за ними правильно ухаживать.

– Мне помогает Маковка.

– Но ты же знаешь, как это делать?

– Нужно перебинтовывать ноги каждые четыре дня, – по памяти цитирую я, понимая, что эти правила не менее важны, чем те, что касаются этапов моей дальнейшей жизни или поведения по отношению к будущей свекрови. – Старательно мыть ступни. Стричь ногти и припудривать те места, где кость может прорвать кожу. Если вдруг кожа повреждена, следует тщательно следить за чистотой раны. В противном случае туда попадет инфекция. Если не обращать на это внимания, то без доступа воздуха перебинтованная нога может загноиться. Некоторые матери допускают ошибки, когда бинтуют ноги своим дочерям…

Часть моей гордости за состояние ступней улетучивается, когда госпожа Чжао добавляет:

– Женщина, которая бинтовала мне ноги, допустила подобное, и пришлось удалять омертвевшие пальцы. Вот почему мои ступни такие маленькие, и твой отец это ценит…

Сейчас не время для хвастовства, но я не смею упрекнуть госпожу Чжао.

– Я имею в виду, – продолжает она, – что инфекция способна поразить весь организм, и если мать не проявит должную бдительность, ее дочь, скорее всего, умрет. Но погибнуть можно не только в детстве. При отсутствии должного ухода взрослые женщины тоже под угрозой.

С этими словами госпожа Чжао поднимает подол платья Досточтимой госпожи. Я вижу расшитые длинные штаны, низ которых прикрывает неприглядную выпуклость согнутой стопы с расплющенным сводом. Этот комок бесполезной непривлекательной плоти должен оставаться скрытым, но я думаю о нем, вспоминая слова, которые произнесла Досточтимая госпожа, когда перебинтовывала мне ноги:

– Наши ступни не уменьшаются, их плоть не исчезает, мы просто смещаем и деформируем кости, чтобы создать иллюзию золотых лотосов.

Госпожа Чжао развязывает одну из штанин и задирает ее к колену матери, обнажая ее кожу, покрытую огненно-красными полосами. Меня поражает вид икры Досточтимой госпожи. Ее ноги тонкие, как веревка, куда стройнее моих, но они какие‑то бесформенные. Я протягиваю руку, чтобы потрогать мамину ногу, но госпожа Чжао хватает меня за запястье и оттаскивает.

Она подсовывает ладонь под голень моей матери – та в ее руке выглядит тонкой веткой.

– Ступни едва выдерживают вес женского тела, и потому ноги истощаются, – поясняет госпожа Чжао. – В этом нет ничего страшного. Проблема в том, что у твоей матери инфекция.

Я силюсь понять смысл сказанного. Досточтимая госпожа ведет себя подобающим образом во всех отношениях, в том числе и в том, что касается ухода за телом. Она никогда бы не оставила без внимания ступни.

– Я собираюсь снять бинты, – говорит госпожа Чжао. – Готова?

Когда я киваю, госпожа Чжао снимает туфлю и протягивает мне.

Запах усиливается. Наложница сглатывает и начинает разматывать узкий трехметровый кусок тонкой ткани. С каждым снятым слоем запах гнили становится все сильнее. Ближе к коже бинт окрашен в желто-зеленый цвет. Наконец стопа оказывается обнаженной. С левой ее стороны торчит зазубренный кусочек кости. Освобожденная от бинта – не представляю, какую боль испытывала моя мать, – стопа распухает на глазах.