Пропасть до любви

Глава 1. Обрыв

До тридцати пяти у меня была сильная душевная организация. Я был сильный, смелый, толстокожий и бесстрашный. И вот, спустя десять лет, моя душевная организация сильно истончилась. Я стал растерянный, неуверенный, не понимающий, что мне делать дальше. Сколько это ещё продлится, до того как я превращусь в старика и смирюсь со своей немощностью?

Но жалею ли я, что потерял ту силу, уверенность, дубовую душевную организацию? Если бы мне предложили сейчас закачать в меня обновление "Я в 30 лет", где молодой человек не знает усталости, болезней, сомнений, идёт как тур на пролом по жизни, я бы ни за что не согласился.

Моя растерянность, неуверенность пришла с каким-то знанием о том, что я возможно никогда не узнаю. Какое-то понимание, которое испытываешь на краю обрыва, и не можешь заглянуть вниз, посмотреть, что там. Предположений много, ты много видел и много читал, но чтобы посмотреть, нужно прыгнуть. Однако тебе не настолько пока ещё интересно, что там, чтобы прыгнуть. И вот ты стоишь, гадаешь, и смотришь в синеющую даль, за которой ничего не разглядеть. Её скрывает вечная дымка, оптический эффект, возникающий от ограниченности твоего зрения.

За это знание незнания я заплатил, немалую цену, оно для меня ценно. За это знание я заплатил множеством ошибок, физическими повреждениями, душевными терзаниями, ушедшими годами. И придя сегодня к пониманию себя, неуверенного, сентиментального, ранимого, я стал слабее… Да. Но я стал сильнее знанием. Я не уверен как надо жить, но точно знаю, как НЕ надо жить.

Теперь я уже не вглядываюсь в сизый горизонт затянутый дымкой. Я просто гуляю над обрывом на фоне этого живописного горизонта с бесконечно меняющимися очертаниями облаков. Встречаю людей, которые не видят обрыва. Но они чётко видят, что-то своё за дымкой, какие-то свои видения и галлюцинации. Я иногда разговариваю с ними и они отвечают: "Да-да, конечно! Это всем известно. Но те, кто видел обрыв их уже нет, и нет возможности спросить их об этом... Какая ещё дымка? У меня очень много дел, вот в моём ежедневнике их распорядок...".

Нет, нельзя получить это знание из уст в уста, нельзя показать обрыв. К нему можно прийти только самому, только поняв тщетность всех остальных путей. Рассеиваются галлюцинации, и ты наконец-то остаёшься один. И ты одновременно частичка каждого. Ты не сам появился, и не в твоей власти изменить природу сущего. У тебя есть выбор - идти вдоль обрыва разговаривать с людьми, помогать им бороться с иллюзиями на фоне сизого горизонта. Или, потеряв к людям интерес, шагнуть за край, удовлетворить своё любопытство - получить ответ на последний интересующий тебя вопрос.

Но пока есть люди, которым ты нужен и которые тебе нужны, пока есть неравнодушие, я просто гуляю. Я неизбежно узнаю, что там за краем, придёт этот момент. Но пока я чувствую тепло, пока я чувствую красоту, пока я чувствую заботу, я буду цепляться за этот край обрыва.

Гуляя вдоль обрыва, я однажды встретил Шурика. Это был колоритный персонаж, в строгом черном спорт костюме Адибаб и классических, лакированных черных туфлях. Через его плечо был перекинут ремешок полевого бинокля, который он придерживал рукой. А в другой руке он держал свой айфон, из которого доносился монотонный звук на одной ноте. Взором он был обращён на горизонт в синеющую даль, а свежий ветер, свободно гуляющий над обрывом, лениво трепал его шевелюру. Сжатый в линию сосредоточенный рот и сплющенный нос создавали маску ожидания. Время от времени товарищ в строгом Адибабе останавливался и прикладывал к глазам бинокль.

Проходя мимо товарища в спортивном костюме, когда он в очередной раз приложил бинокль к глазам, я спросил:

- И что вы там видите?

- Да, что-то ничего не видно, - ответил персонаж.

- А что вы там хотите увидеть? - спросил я.

- Да как вам сказать... Инопланетян, - неохотно ответил человек, оторвавшись от бинокля, и повернул ко мне заинтересованный сплющенный нос.

Он протянул ко мне руку и представился:

- Шурик.

Я пожал руку в ответ:

- Лафает, - назвал я себя и уточнил. – Это которые, с другой планеты?

- Ну... Да, - ответил Шурик.

- А наши планетяне, вас не интересуют? – спросил я.

Шурик посмотрел на меня другим взглядом, издеваюсь ли я. Звук в его айфоне изменился, стал ниже.

Я поторопился продолжить:

- Ну, чем те инопланетяне, могут отличаться от наших планетян?

- Я не знаю, - ответил Шурик, и предположил - всем?

- Но вселенная состоит из той же таблицы Менделеева, той же энергии, и той же гравитации, - объяснил я.

- Однако, они должны же быть иными, - возразил Шурик.

- Но не настолько, чтобы поразить наше воображение, - ответил я. - Если я вам достану пыль с другой планеты, вас это заинтересует?

- Пыль, меня не интересует, - быстро ответил Шурик, и снова приложил бинокль к глазам. - Ну вот если бы вы достали флэшку с их музыкой…

- Флээшку… - протянул я озадаченно. - Флэшки у них может и не быть, или другого носителя, который можно было бы воспроизвести на нашей технике. Но может я просто перепишу их музыку на наши ноты, и вы её сможете воспроизвести?

Звук на айфоне поднялся на тон. Шурик снова смотрел на меня не мигая.

- Но тогда это будет наша музыка, ничем не отличающаяся от музыки в айфоне – ответил он медленно.

- Но тогда мы ничем не отличаемся от них, - возразил я.

- Получается, нет никаких "они"? Одна физика, один язык общения и выражения - волна… И, получается мы одни? - Шурик сунул айфон в карман.

- Извините, - быстро проговорил Шурик - я забыл миелофон.

И затопал торопливо прочь вдоль обрыва.

- Получается мы одни,- проговорил я сам для себя...

Я смотрел вслед удаляющейся фигуре в черном костюме, начало темнеть. Вместе с исчезающей фигурой уходил и свет из этого мира.

Мой был автомобиль припаркован недалеко, на растрескавшемся асфальте парковки какого-то промышленного здания. Нагромождение бетонных панелей, мутного непрозрачного остекления, металлических конструкций, каких-то труб вентиляций, теплоцентралей и прочих непонятных коммуникаций символизировали устройство этого мира. Такой же непонятный, неуютный и брошенный за ненужностью.

От обрыва к асфальтовой площадке промышленного здания поднималась утоптанная грунтовая дорожка, по которой я и пришёл сюда. Когда я добрался до автомобиля и сел за руль, тьма сгустилась до предела.

Чувства не прорывались через темень далее, чем на два метра от автомобиля. Я вставил ключ в зажигание и повернул. Автомобиль был мертв и безжизнен: ни звука мотора или вибрации, ни запаха салона, полное отсутствие признаков жизни приборной панели. Я один в тёмном салоне микроавтобуса.

В голове звучал чей-то знакомый нежный женский голос в невесомой пустоте:

- Мы, получается, одни? Я хотела сказать, что как это должно быть одиноко быть совсем одним. Ну представь, мы и звёзды... Разве не ощущаешь вселенское одиночество?

Я молчал, пытаясь понять, где я слышал этот голос. Слова продолжали звучать в темноте:

- Есть только мы. Только мы греем друг друга, и наше чувство оно как звезда, вспыхнет и погаснет, и больше никого не останется. И от этого тянущего чувства хочется согреться. Мы жмемся, боясь, что не успеем, что не хватит ни времени, ни сил остановить этот миг.

Я судорожно поворачивал ключ в зажигании мёртвого автомобиля.

- Боишься моего огня? - продолжал голос, - Который тебя греет, к которому ты тянешься. И если мы вместе, то пламя разгорается сильнее, что жжёт звёздным первозданным огнём. Чем сильнее жар, тем ярче горят чувства.

Голос на миг прервался, но я услышал тихое:

- Очень хочется пить...

Но слова снова вспыхнули в моем мозгу с новой эмоциональной силой:

- Не боишься спалить свои чувства дотла? Мы будем гореть в этой крохотной вселенной, пока наши глаза блестят обожанием, пока вены пронизывает огонь, пока сердце распирает изнутри чувство, которое невозможно спрятать, невозможно унять. Оно изливается через шепот, через сияние глаз, через тепло рук, через нежность губ.

Секундное молчание и снова:

- Смешно... Но из этой вселенной можно уйти только двумя путями... Сгореть. Или замерзнуть здесь навсегда.

Холод пробирался под кожу, стало жутко, не уютно. Холод ползет по пояснице, по шее вдоль позвоночника, под рукава. Микроавтобус медленно начинает откатываться назад. Чувство тревоги резко перерастает в панику. Почему машина на нейтралке и ручник не работает?!

Ощущение пропасти сзади автомобиля чувствовалось тактильно, я буквально ощущал расстояние до края спиной. Нужно срочно выкрутить руль влево и нажать на тормоз. Но руль, как будто бы и никогда не крутился в этом авто, монолитно торчал из рулевой колонки, а педаль тормоза безжизненно лежала на днище авто под моей ногой. Я чакаю зажиганием, и вот я возвращаю контроль над машиной, раненым рыком вскидывается мотор. Машина уже выкатилась под уклон назад, и я в панике толкаю автомат на драйв и вжимаю газ в пол. Машина взрёвывает, но колёса теряют сцепления и срываются в юз. Машина, шлифуя резиной, скатывается под уклоном и падает в пропасть.

Мозг просчитывает варианты долю секунды, прогнозирование ситуации внутренним взором упирается лишь в непробиваемую твердь чёрной тьмы. Мелькнула парализующая мысль "вот и всё, конец". Животный инстинкт с диким рёвом внутри взрывается адреналином. Разогнанное свободным падением, словно зажатым до упора акселератором, сердце на полной скорости врезается в грудную твердь, бросив все тело вперёд, которое прорывает ткань реальности...

Очнулся в другом измерении с закрытыми глазами: в ушах крик, сердце бешено колотит под горлом, вокруг темнота. Медленно привыкаю к новому чувству безопасности, к тишине и гравитации. В этот раз пронесло... Пытаюсь понять, как часто я уже ускользал от смерти в другое измерение и смогу ли из этого измерения ускользнуть. Проснувшись, почти освоился с ощущением реальности. Пришло и примирение с тем, что это был кошмар. Другое объяснения не может озвучить психически здоровый человек.

В реальность окончательно меня вернула мелодичная трель телефонного звонка. Смартфон аккуратно и деликатно требовал моего внимания.

Глава 2. Пропасть до любви

Голос в трубке телефона спросил:

- Лафает, сколько мы вчера выпили? - спросил хриплый голос Шурика в телефоне.

- Недостаточно, чтобы ты мне не звонил с утра, - ответил я раздраженно.

- Послушай, Лафает, я миелофон потерял вчера, - голос Шурика был озабочен.

- Ты его дяде Гене отдал, - ответил я и закрыл глаза, привыкая к ощущению голоса в правом ухе.

- Зачем? - спросил, удивленный голос.

- Гена сказал, медитировать будет, изучать энергию сущего, - ответил я с сарказмом.- Но я, подозреваю, мысли баб читать собрался.

- Ну и как он собирается это сделать? - голос Шурика был уже без напряжения. - У нас разные интерфейсы, миелофон не имеет гормонального адаптера.

- Откуда тебе знать, как устроен дядя Гена? Может он сверхсущество, способное настроится на женскую волну, - я начинал раздражаться.

Мне хотелось побыть в тишине, погрузиться в себя и понять, что происходит.

- Нда... Дядя Гена может... - извини за ранний звонок. - Пока.

- Не звони мне больше! - гаркнул я.

Шурик положил трубку.

Я снова почувствовал незримый край. Я понял, его существование не исчезнет. Он всё так же зиял пустотой и незримой дымкой на горизонте, ждал меня. Иной свет, другая гравитация, здесь мир ощущается острее.

Здесь наступила осень, вокруг жёлтая листва, стоял погожий денёк. Дядя Гена, задерживался, а я стоял и ждал не испытывая, чувства ожидания, всё происходило естественно, своим чередом. Дядя Гена не называл время, мы просто договорились: "Встретимся на обрыве...".

Не было нужды называть время, наши реальности просто пересекутся неизбежно. Я ждал его с интересом, мне было любопытно, что он увидит сейчас.

Дядя Гена пришел с миелофоном и пешком. Бородатый, коренастый, с улыбкой деда мороза и печальными глазами, он неспешными телодвижениями приблизился ко мне.

- Ну как, услышал?- обратился я к нему.

- Услышал, - ответил он, - но ничего не понял.

- За то, я видел Его, - объявил он. - Лафает, веришь в Бога?

- Не больше чем остальные, - ответил я. - Так значит ты знаешь все ответы теперь?

- Ну конечно! Мы все знаем ответы, но не понимаем. - Гена почесал бороду.

- Скажи, - попросил я.

- Всё есть любовь, и всё ради нее, - ответил дядя Гена.

- Тоже мне понимание, - ответил я разочарованно. В голове у меня звучало "Значит мы одни?".

- До тебя просто не доходит понимание это, знать и понимать, очень разные процессы. Ну, вот есть тебя две руки, две ноги, ты знаешь это. А как ими пользоваться не понял. Как и для чего. Понимаешь разницу?

Я осмотрел ладони и тыльную их сторону.

- Ну, и какая твоя версия? - я поинтересовался.

- Ты создан для любви, Лафает, и во имя любви, - дядя Гена смотрел на меня улыбчиво, как на маленького ребёнка.

- А как это выглядит практический? - продолжал я не уверенно.

- Так и выглядит, - он развел руками. - Когда ты это поймешь, жизнь твоя изменится.

Он смотрел на меня взглядом с мягким оттенком снисходительности.

Я вздохнул, глубоко и засунул руки в карман:

- Инопланетян не видел? - спросил я Дядю Гену.

- Нет, не видел, а что? - спросил рассеянно мой собеседник, он явно думал, что-то своё.

- Шурик их очень ищет, - ответил я.

- Найдет...

- И миелофон ему верни! Переживает... Он на него столько сил потратил. И думаешь, легко мне было волновой конвектор широкого диапазона, из институтской лаборатории вытащить? – выпалил я.

- Он всё равно в твоём СТИКСе пылился, - парировал дядя Гена. - И нашли же на чьи мозговые волны настроить. У Шурика в мозгах одни баги, не работает теперь!

- На женские волны не работает. За то, благодаря Шурику мы имеем побочный эффект миелофона, который тебя так интересует, - сказал я терпеливо.

Дядя Гена только кивнул.

Мимо нас прошли два патрульных полицейских. Они пристально вглядывались в нас. Убедившись, что мы просто беседуем, потеряли к нам интерес. Самоубийцы они одиночки, по двое не прыгают.

- Вчера ещё один прыгнул... - я боковым зрением, поглядывал на удаляющихся полицейских.

- Знаешь, - сказал дядя Гена - меня начинает пугать этот край.

- И что ты там сегодня видишь? - поинтересовался я.

- Меня пугает то, что я там не вижу... - протянул мой собеседник. - Это же страшно не видеть ничего.

- Свой конец существования? - спросил я

- Конец существования тоже как-то выглядит, а если и его не видно, есть ли тогда это существование?

Дядя Гена замолчал, вряд ли он ждал мой ответ.

- Лафает, ты должен встретиться со своим создателем, он любит тебя, - вдруг сказал он, посмотрев на меня серьезно.

- Умереть что ли? Не хочу, - сказал я весело.

- Ты дурак, Лафает. Ты до многого дошёл, но ничего не понял, - дядя Гена улыбался.

- А ты понял? - сказал я раздраженно, неприятно, когда тебя дураком называют.

- Я же сказал, я видел Его! - Дядя Гена похлопал по футляру миелофона и продолжил, - Скажи, Лафает, что такое реальность?

- Реальность? - переспросил я. - Ну... То, что видим, во что верим... - я не знал, что ещё тут добавить.

- Но можно во что-то перестать верить, или же во что-нибудь начать верить. Тогда то, что ты видишь изменится? - Дядя Гена терпеливо ждал, легко отстукивая, одному ему слышимый, мотив по черному футляру.

- То, что вижу вряд ли... Но смысл того, что вижу, думаю изменится, - произнес я через небольшую паузу.

- Так вот, если бы Шурик верил в инопланетян, он бы их уже давно увидел, - хохотнул в бороду дядя Гена.

- К чему клонишь, не смешной юморист? - мой мозг был переполнен неопределенностями и загадками, и хотел уже ответов.

- Чтобы встретиться со своим Создателем, тебе нужно в него уверовать, - дядя Гена уже не улыбался, смотрел прямо и печально. - Да, вот книжку тебе принес, обязательно прочти!

Я взял книгу, обычная мягкая обложка бежевого цвета. Название гласило: "Пропасть до любви", автор Мириам Вольциш.

Глава 3. All you need is Love

Дядя Гена привычным движением открыл шкафчик своего кабинета, где в разнообразных бутылях хранилась его коллекция, его гордость. Впрочем, этой гордостью он не мог ни с кем поделиться. Во-первых, половину этой коллекции происхождение он не смог бы объяснить. А во-вторых, поделиться коллекцией без угрозы для её существования можно было только с непьющим. Но непьющие не испытывают того благоговения, которое испытывает человек, знающий все тонкости алкоремесла.

Дядя Гена задержался взглядом на своей коллекции, вздохнул, достал миелофон и закрыл шкафчик. Время было рабочее, самый разгар.

В соседнем кабинете слышался женский смех и обычный треп на рабочем месте.

Дядя Гена не был бабником, он был исследователем! Исследователем запутанных душ. А самые запутанные, конечно же женские души. А как известно, тайна притягивает так сильно, что иногда уснуть не можешь, все мучаешься, ворочаешься, от возбуждения открытия тайны. Вот-вот, кажется что-то понял, но всё это никак не оформляется в словах.

Где-то в недрах здания работала машинерия. Слышался привычны ритмичный звон стекла и легкая вибрация от работы мощных роторных машин, приводящих в движение пневмо и гидроцилиндры роботизированных конвейеров. По всему зданию тянуло каким-то новым пряным ароматом, свежего розлива. Дядя Гена прислушивался, всё работало как часы.

Но взрыв звонкого женского смеха в соседнем кабинете вывел его из транса. Дядя Гена открыл черный футляр миелофона, и настроил его радиус действия. Движения были точны, уверены, как у калибровщика расходомеров, его лаборатории. Дядя Гена улыбнулся в предвкушении тайны, закрыл глаза и положил руку на сканер миелофона.

Он почувствовал тепло сканера, сделалось на секунду тихо-тихо... Но вот он слышит далекие голоса. Прислушивается, голоса становятся громче, обретают громкость и четкость, как будто собеседники находятся рядом с ним в одной комнате. И... Дядя Гена слышит обычный офисный трёп: "Представляешь, совсем не дорого, себе и ребенку взяла... Муж вчера, говорит: «Не наедаюсь супом!», сделала бутеры... А эта, Маринка делает вид такой, что это я ей должна была принести документы..." Дядя Гена убрал руку со сканера и обалдело смотрел на миелофон. "Ничего не понял", мрачно подумал он, тайна, издеваясь, ускользала от него.

Исследователь душ выкрутил миелофон на полную мощность, чуть сузил радиус действия, подошел с ним к стене соседнего кабинета, откуда слышались голоса, и приложил руку к сканеру. Снова жжение покалывало ладонь. Но на этот раз вокруг резко стало темно, дядя Гена висел в нигде, в пустоте, его пронизывал жуткий холод. Перед ним возник образ Лафаета, стоящего на краю обрыва, вглядывающегося в пропасть. И вдруг, всё пропало. Дядя Гена стоял у стены, держа руку на сканере, но миелофон молчал.

"Это очень странно" - произнес дядя Гена вслух, и сел за свой рабочий стол, отложив миелофон на край стола. С Лафаетом и Шуриком они на днях злоупотребляли, принесенный им трофейный коньяк, который достался ему от абхазцев, за недостачу последней партии виноматериала. Так он выцыганил миелофон у Шурика под видом медитативных практик.

На столе прямо перед дядей Геной обнаружился заводской бланк заявки, на котором было написано печатными буквами: "Истинное предназначение - привести Любовь в мой мир. Путь ко Мне - Пропасть до любви". Ниже универсальный библиотечный код.

"ПропАсть или ПрОпасть" - задумался дядя Гена.

Его телефон неожиданно ожил входящим звонком мелодией Битлов: "All you need is love, love..."

Звонил Шурик:

- Геныч, мы не знаем, как это влияет на нас. Мы ничего не знаем. Ты доиграешься, отдай миелофон! - голос Шурика, отдавал нервными нотками.

- Шурик! - Дядя Гена улыбался, - конечно, дружище! Не вопрос, прямо завтра. А лучше, послезавтра, хорошо?

- Ты давай там, не злоупотребляй, плохо кончится, родной. Я зайду завтра. - Шурик положил трубку.

Дядя Гена отложил свой смартфон, и взял в руки бланк заявки. Подержал, повертел, понюхал. "Чья-то шутка? Тогда в чём юмор?". И заявки не было на столе, когда он вошёл в кабинет. "И почему Лафает?"

Дядя Гена вздохнул и набрал номер Лафаета, он ключ к этой новой загадке.

Глава 4. Дежавю

Я развалился на затертой коже своего любимого диванчика однокомнатной квартирки, с отличным видом на городской пейзаж нашего Излома. Моя конура содержала все удобства, в ней было достаточно институтского хлама для работы, и прочей бытовой утвари. Было два шкафа с книгами, в основном художественной литературы. И много технической литературы: физика многомерных пространств, волновые теории, спектральные преобразования излучений.

После разговора с дядей Геной осталось странное чувство, потерянного смысла. Вопросы требовали ответов. Но из ответов в руках была только книжка "Пропасть до любви". Автор, скорее всего, печатался под псевдонимом, я никогда не слышал про него, несмотря на внушительный читательский опыт.

Гена сказал, что название книги ему приснилось. Я конечно не поверил. То, что название приснилось, это возможно. Но то, что книга оказалась реальностью, это маловероятно. Как это возможно - приснилось название, пошёл в библиотеку и взял?

Я повертел книгу в руках, срастаясь с ней, привыкая к весу, тактильному ощущению обложки, вдохнул бумажный типографский запах, открыл на первой странице и прочитал: "Введение. Книга написана только для тебя, Мой любимый Читатель. Прочитав её до конца, ты обретешь понимание и путь. Только так можно изменить реальность. Другие же прочтут в этой книге лишь любовную историю". Тут я невольно улыбнулся и перевернул страницу. Глаза мои впились в текст:

"Часть первая. Обрыв.

До тридцати пяти у меня была стальная душевная организация. Я был сильный, смелый, толстокожий и бесстрашный. И вот, спустя десять лет, моя душевная организация сильно истончилась. Я стал растерянный, неуверенный, не понимающий, что мне делать дальше...".

По спине пробежал озноб. Это было настолько странно, что я даже не пытался понять механизм появление этих строчек. Прочтя наскоро первую главу, я вгрызся в начало следующей:

"Часть вторая.

Гуляя вдоль обрыва, я однажды встретил Шурика. Это был колоритный персонаж, в строгом черном спорт костюме Адибаб и классических, лакированных черных туфлях..."

Вот это было чересчур... Я вспомнил свой недавний сон. Это был точно сон! Я отложил книгу, встал и подошёл выглянуть в окно. Там всё как обычно. Вид с высоты второго этажа открывался на бульвар, по которому гремел трамвай, перемещались вдоль домов люди, а над крышами торчала высотка родного СТИКС - Сибирского Технологического Института Компланарной Спектрографии. Я приложился лбом к холодному стеклу, мир лежал передо мной реальный и незыблемый. И только моя психика судорожно искала объяснение. Дежавю? А это был сон?

"Понимание и путь..." - задумался я, и открыл книгу на последних страницах. Вот тут меня ждал неприятный сюрприз. Настолько неприятный и горький, что я даже невольно выругался и с размаху метнул книжку на диванчик. Последние страницы были чисты. На них как будто, что-то было написано, но выгорело, как выгорают на солнце красная краска или кассовые чеки. Прочитать не было никакой возможности.