«Хочу домой, в Царство Небесное!»

«Печаль ваша в радость будет»[1]

Наша машина мчится сквозь осеннюю роскошь, пронизанную солнцем. «Радость моя, мой единственный друг…» Эта песня часто сопровождала нас в ту незабываемую осень, и сердце таяло от беспричинной радости.

Мы и дождь очень любили, когда он стекал струйками по стеклу, отпугиваемый «дворниками». Радость уходящего лета и осенние слезы. Наши с мужем любимые темы бесед во время вечерних прогулок: о памяти смертной и о скорби, которая всегда в конце концов рождает радость.

«Вот бы вместе умереть, в один день!» – говорит муж, а я пугаюсь: только не авария! И передо мной проносятся те страшные секунды, когда мы чудом избежали столкновения со встречной машиной. Мы тогда только что вернулись со Святой земли, побывав на Пасху у Гроба Господня, и спешили в свою тверскую деревню, где живет наша дочь Феодора с мужем-священником и детьми, поделиться впечатлениями о поездке. Муж ехал по правилам, которые не запрещали обгон. Но одно дело – правила, а другое – реальность: из-за горки вдруг прямо перед нами вынырнула машина. До столкновения оставались две-три секунды. И тут время будто остановилось, как в стоп-кадре. За эти секунды я успела оценить наше положение. Так, если муж сейчас свернет налево, встречная машина врежется прямо в меня. Направо и вовсе невозможно уйти: правую сторону занимал длинный желтый рефрижератор, который, казалось, стоял на месте. Сердце сжалось: это конец! А дальше все произошло как в замедленной съемке. Будто кто-то переставил рефрижератор на несколько метров вперед, муж спокойно повернул руль, и мы оказались за рефрижератором. Мы потом долго еще стояли на обочине и приходили в себя…

– Ну почему обязательно авария? – на ходу придумывает муж. – Примем постриг в один день, вот и умрем вместе для мира.

Да, любовь к Богу – высшее, на что способна любовь. Но где любовь, там и смерть.

Почему все романы заканчиваются свадьбой? Сразу вспоминаются симоновские строчки: «Потому что не знают, что делать с героем потом». Со свадьбой период страстей, называемый по недоразумению любовью, заканчивается, а дальше идет рутина будней. Страсти перегорели, осталась одна привычка. Какая может быть любовь через двадцать лет?

И мало кто понимает, что после свадьбы человек только поступает в школу любви. Счастлив тот, кто проучится в этой школе хотя бы лет пятьдесят. Тогда есть надежда, что он поймет: любовь не демонстрируют – любовь хранят, она растет аленьким цветочком в потаенном месте. Что только после многих лет тяжелой работы, когда, скорее всего, будут не только дни, наполненные нежностью и счастьем взаимопонимания, но и времена выяснения отношений со слезами и упреками, со страхом потерять любимого и радостным обретением его, можно считать себя более-менее разбирающимся в таинственной области любви. И то лишь теоретически, практика, к сожалению, бывает доступна немногим…

С каким же трудом нам приходилось добывать истину! «Ничего, ничего мне не надо: ни богатства, ни славы, ни успехов – только Знание!» – в отчаянии мысленно повторяла я.

Именно так – Знание с большой буквы, которое вместило бы в себя все знания, существующие в мире. Вот что необходимо было мне, четырнадцатилетней, вот что мучило и не давало покоя, хотя я не смогла бы объяснить, что мне, собственно, нужно. С этими переживаниями я прожила до девятнадцати лет, а в девятнадцать появилась новая тема: мне непременно нужно было узнать, что такое любовь. «Наверное, я пойму это, когда полюблю», – утешала я себя. Полюбила. Но тайна любви так и не раскрылась передо мною и продолжала беспокоить неразгаданной загадкой до тех пор, пока я не услышала от героя фильма Тарковского «Солярис»: «Человек погибает без вселенской Любви!» – и всем сердцем не отозвалась на них. Вот именно, именно погибает! Так вот что, оказывается, нужно было мне, вот какая Любовь нужна: вселенская, вмещающая любого живущего на Земле и вмещаемая в каждого. А без этого невозможно считать себя счастливым, более того, без нее человек просто гибнет! Значит, она есть, есть эта Любовь, она реальна, а не выдумана мной! И одно это открытие уже окрыляло и давало возможность жить.

Для этого мы и встретились, чтобы разгадать тайны, преподносимые нам удивительной Вселенной, Которую мы еще не умели назвать Богом.

Но не все было так просто в начале нашей жизни вдвоем: муж занимался гностицизмом. Нет, не просто занимался, а полностью погружался в него, погружался в свою работу, которая сначала планировалась как дипломная, но постепенно начала разрастаться до докторской. Он так и называл папку с материалами для будущей диссертации, которая уже вскоре представляла собой солидные разработки, – «Труд жизни». «Гностицизм – это раннее христианство», – объяснил он в первую встречу со мной. Христианство?! Но ведь именно это мне и нужно! И именно это «нужно» и легло в основу моей любви к нему, хотя о христианстве я имела очень смутные представления. Вот я и стремилась понять и принять и Плотина, и гностиков, старательно вычитывая работы мужа и исправляя ошибки. Но мне нужен был животворящий источник, а что, что мог дать мне Плотин? И что такое гностицизм, в конце концов? Муж объяснял, я пыталась понять, но принять, как бы мне этого ни хотелось, не могла, испытывая болезненное отторжение прочитанного, смутно догадываясь, что это не то христианство, которое было так необходимо мне.

А тут еще выяснилось, что муж, оказывается, знает, что есть истина и что истина – одна. Об этом он сообщил мне однажды во время наших вечерних прогулок. Но вот этого принять я уж никак не могла. У меня все закипело внутри, мысли вихрем пронеслись в голове: «Как это – одна? Это что же, меня, выходит, лишают моей истины, моей неповторимости и индивидуальности и тем самым лишают свободы? Нет, я с ним жить не буду!» – твердо решила я.

Но что удивительно, вся эта «буря» не выплеснулась наружу, и на следующий день я даже не вспомнила о нашем разговоре и никогда больше не вспоминала. Неприятие непонятной истины не остановило поиск ее, внутренняя работа не затихала ни на минуту, но об этом мы никогда не говорили с мужем, каждый вынашивал свое созревание истины втайне друг от друга. Главное, мы были вместе, и это давало нам силы.

Мы старались выкроить время не только на чтение современных книг и журналов (книги, скорее, даже не книги, а ксерокопии, передавались из рук в руки, и их необходимо было прочитать за две-три ночи, чтобы вернуть вовремя), но и на просмотр фильмов, которые нас интересовали (они шли обычно на окраине города), надеясь найти ответы на вопросы, мучившие нас. Так было и в тот раз, который запомнился на всю жизнь. В одном из кинотеатров показывали новый фильм Тарковского «Зеркало», и упустить такое событие было невозможно. Понятно, что мы смотрели фильм с интересом, радуясь и режиссерским находкам, и игре актеров. Но не о впечатлении от фильма я хочу сейчас рассказать, а о том, что в это время произошло. Я вдруг увидела (именно увидела!), что наши души, моя и мужа, находятся на высоте трех метров, обнявшись друг с другом. Мало того, я знала, что муж тоже это видит и знает, что я это вижу. Фильм закончился, мы молча вышли из кинотеатра и пошли в сторону метро, не проронив ни слова. Первым прервал молчание муж:

– Что это сейчас было? Брак на небесах?

– Наверное, – только и сказала я.

И больше мы об этом не говорили.

А потом был сентябрь. Я ехала в трамвае по служебным делам, читая воспоминания Татьяны Львовны Толстой об отце, и возмущалась отношением к нему его дочери. Вот и моя остановка. Но стоило мне только выйти из трамвая, как я почувствовала толчок в сердце и вспышку света: «БОГ ЕСТЬ!» И тут же следом мысль: «А что теперь с этим делать?» Но мне с «этим» ничего не надо было делать, надо было просто ждать, пока сама призывающая благодать Божия передаст меня лаврским старцам – отцу Венедикту (Пенькову) и отцу Науму (Байбородину). Это ожидание длилось девять месяцев. То есть ровно столько, сколько, наверное, было необходимо, чтобы родился новый человек, способный жить новой жизнью во Христе.

И в это время со мной происходило нечто удивительное. Мне каждую ночь снились необыкновенные сны, во время которых будто кто-то учил меня азам Православия: как молиться, как вести себя в храме, как правильно перекреститься. И никаких снов больше не было, кроме этих, «обучающих». А если ничего не снилось, то было такое ощущение, что в моей голове все перестраивается, будто все встает на свои места, что мой мозг – это механизм, который настраивают на правильное восприятие мира. И при этом шла колоссальная работа ума, я никогда в своей жизни не работала так интенсивно, как в то время. Даже мужу говорила перед сном: «Я иду работать!» А однажды ночью я вдруг поняла, что мне надо делать. Даже во сне хотела записать, чтобы не забыть! Но, когда проснулась, об этом уже не помнила. На следующую ночь снова то же «открытие». Но теперь-то я точно знала, что делать! Однако, когда проснулась, вновь ничего не помнила. На третью ночь повторилось то же самое. Только теперь я услышала в душе голос: «Ты же знаешь, что тебе нужно делать?» – «Да, знаю», – твердо ответила я. «А почему не делаешь?» И хотя, проснувшись, я не могла бы сказать, что мне нужно делать, я вскоре оказалась в Троице-Сергиевой лавре. Там я и попала к игумену Венедикту. После первой исповеди стало понятно: надо срочно венчаться, но муж, который принял мое желание стать верующей, ходить в церковь не собирался (ну не до такой же степени! Это чтобы на колени вставать, поститься, молиться – ни за что!). Но все эти неприятные разговоры закончились после того, как муж согласился поехать со мной к отцу Венедикту. С мужем отец Венедикт проговорил около двух часов и за это время сумел объяснить ему, что не стоит тратить время на гностицизм, а раз он знает древнегреческий, то лучше бы ему переводить труды преподобного Максима Исповедника. А для начала надо обвенчаться с женой.

Муж вернулся из лавры, вошел в кабинет и убрал свой «Труд жизни» в стол, а это была уже почти готовая докторская: кандидатскую по гностицизму он к тому времени защитил, и книга по манихейству у него была почти готова. Потом положил перед собой чистый лист и написал: «Преподобный Максим Исповедник».

Отца Венедикта вскоре назначили наместником Оптиной пустыни, и мы изредка ездили к нему в гости, а около нашего Батюшки, лаврского старца архимандрита Наума, которого нам с мужем посчастливилось назвать своим духовным отцом, мы провели почти сорок лет.

Венчаться мы поехали в Псково-Печерский монастырь, потому что, когда я была в Печорах в первый раз (в ту поездку муж с радостью отправил меня одну), я получила благословение на венчание от отца Адриана (Кирсавина). Там и произошла еще одна судьбоносная встреча, на этот раз с отцом Иоанном (Крестьянкиным), который в одно мгновение исцелил нас, произнеся слова, изменившие всю нашу жизнь: «Забудьте все, что было!» А потом осенил нас большим крестом, стирая им все, что было в нашей прошлой жизни, жизни без Господа, все преступное и неразумное, греховное и мучительное, все то, что ноющей болью отдавалось в сердце. «Хорошо сказать “забудьте”! Да разве можно это забыть?!» – подумала я. (Но какая же радость ожидала меня в Москве, когда через неделю я вдруг поняла, что мои страдания позади! И это был чудесный свадебный подарок от Господа по молитвам отца Иоанна, избавивший меня от той уже привычной боли, не дающей возможности радоваться наступающему дню!)

Был еще и бесценный совет святителя Феофана, который я вскоре нашла в одной из его книг: «Каждый день начинать так, как если бы он был первым после свадьбы, надеясь на помощь Божию». Каждый день как первый! А это означало, что и цветы были, правда не каждый день. Да и букеты, которые муж приносил мне, не всегда были похожи на букеты: какие-то венички с надломленными кое-где стебельками. Я уже знала, откуда они: «Бабулечка у метро замерзала, надо было выручать!» Нет, они тоже очень даже радовали, особенно если среди них попадались флоксы; надо было их только перебрать и поставить в красивую вазочку. Но когда выдавался какой-нибудь особый день или цветы дарились как утешение, это были непременно белые хризантемы. Я, конечно, радовалась им, но иногда пыталась намекнуть, что для разнообразия могли бы быть и другие (вот в горшочках розочки еще продают, их можно потом высадить на участке), – но что мои намеки по сравнению со счастливой улыбкой мужа: «Радость моя!»

Полвека вместе… Когда начинаешь вспоминать счастливые моменты из прошлого, испытываешь бесконечную боль. Но ведь это и хорошо. «Скорбеть можно и нужно, скорби рождают терпение, а терпение – смирение, без него нельзя войти в Царство Небесное. А унывать нельзя, уныние лишает человека жизненных сил» – дар памяти, сохранившей слова мужа, сказанные им во время наших прогулок. «Нам нельзя унывать» – через несколько лет именно эти слова и будут его последними словами…

Всю нашу совместную жизнь муж не переставал удивлять меня. Особенно своей работоспособностью, она у него была уникальной. Если он не работал вечерами в Ленинской библиотеке, то сидел за письменным столом дома, и, когда моя мама (мы тогда еще жили с ней в разных районах Москвы) спрашивала по телефону, чем он занимается, ответ был известен заранее.

Классика была перечитана еще в ранней юности, книгами его снабжал отец: он работал бухгалтером в книжном магазине; потом было увлечение философией и историей. Книги уже добывались, где только можно, в основном в букинистических магазинах на деньги, сэкономленные от обедов. Муж жаловался на память, удивляясь, как я и мои подруги помнили множество стихов наизусть: «Для меня выучить стихотворение было пыткой: учителям не удавалось этого добиться». Но как же тогда он учил иностранные языки, на которых читал свободно? Немецкий язык, как и французский, он освоил самостоятельно. Особенно трудно давался немецкий, он бился над ним довольно долго. Но однажды муж (он тогда ездил на рефрижераторных поездах [2]) купил во Владивостоке собрание сочинений Гейне в подлиннике и, забравшись на верхнюю полку, попробовал читать. Пробежал глазами одну страницу, две, три… И вдруг текст, который только что казался ему совершенно недоступным, стал ясным и простым. «Я понимаю! Понимаю!» – закричал он.

А я не могла понять, как мой муж, человек, казалось бы не увлекающийся поэзией, мог, услышав прочитанное кем-то стихотворение, с ходу проанализировать его?

Наши вечерние прогулки доставляли мне немало переживаний. Муж никогда не рассчитывал свои силы, просто бросался на первый зов о помощи (наверное, потому, что служил в армии в спецназе). И какая разница, сколько парней окружило в арке девушку и что у них было в руках?! (А их тогда было не меньше восьми. Хорошо еще, что ударили его по голове, на которой была шапка, пустой бутылкой, да и парни оказались трусоваты, сразу разбежались.) «А если бы ты кричала?» – говорил он, пресекая все мои попытки удержать его.

Как-то мы ехали к дочке в пионерский лагерь и вышли на подмосковной станции. То, что произошло на перроне, случилось в считаные секунды. Я услышала только женский крик и практически тут же увидела перед собой покачивающегося мужчину. Оказывается, нетрезвый человек упал на буфер поезда, который уже тронулся с места. Муж молниеносно обернулся и выхватил мужчину, оказавшегося между вагонами. Я еще ничего не успела понять, а он уже успел спасти человека, который тоже вряд ли понял, что с ним произошло.

А как сложилась судьба женщины, которая тонула в реке? К счастью, неподалеку оказался восемнадцатилетний мой будущий муж. «Мне пришлось даже ударить ее кулаком, потому что она, обезумев от страха, обхватила мою шею руками и начала топить меня, а весила эта женщина, прямо скажем, немало. Когда ее руки ослабли, мне удалось вытащить ее за волосы на берег. К женщине тут же подбежали какие-то люди и откачали ее».