«Хочу домой, в Царство Небесное!»

Так бойцом и перешел в вечность, сражаясь на этот раз с болезнью. Постоянно причащаясь Святых Христовых Таин, он терпеливо исполнял все назначения врачей и ни на день не оставлял своего поприща: прочитал перед смертью очередную лекцию и дописал последнюю книгу. На мой вопрос, который я задала мужу за день до его кончины: «Ты молишься?» – он, потерявший уже способность говорить, кивнул в ответ. Закончил свой земной путь раб Божий Алексей в воскресный день 23 февраля в 9 часов утра, когда в сельском храме Василия Великого, в котором служит наш зять отец Николай и в котором мы молимся уже тридцать лет, прозвучал торжественный возглас: «Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа ныне и присно и во веки веков…» Третий день приходился на день памяти святителя Алексия Московского, а сороковой – на мои именины.

Теперь уже никогда не войдет в храм мой улыбающийся муж, не кивнет каждому прихожанину, не обнимет детей, а после службы не будет больше развозить своих подружек, девяностолетних Танечек и Валечек, по домам, чтобы они не ждали рейсового автобуса и не мокли под дождем. А еще он очень любил, когда наши внуки уже подросли, брать во время службы малышей на руки, чтобы они не бегали по храму и не мешали молиться. Особенно много любви доставалось маленькому Лёньчику. И когда однажды кто-то из ребят сказал во всеуслышание: «Лёнькин дедушка Алеша повез бабушек на Мох», – наш внук Филипп не выдержал и закричал: «Это не Лёнькин дедушка, это мой, мой дедушка!» Но до того, как развезти бабушек, он вел в сельский магазин ребятишек (их было человек шесть), где им предлагались на выбор игрушки: они продаются в нашем сельпо – простые, незатейливые, но каждый находил что-нибудь по своему вкусу, без подарков никто не оставался.

Его постоянно тянуло к детям, общение с ними доставляло ему неподдельную радость. Сначала это были внуки, потом правнуки, и всегда из комнаты, где он играл с детьми, доносился его счастливый смех. Часто он придумывал для внучек сказки с продолжением про веселых Петьку и Степку. Очень смешные получались истории, я и сама с удовольствием слушала их!

А еще я любила его рассказы о детстве, хотя и знала их все наизусть. Родился он недоношенным: маму, Елизавету Агафоновну, послали разгружать уголь. И бабушка Евдокия, та, которая вымаливала его отца, теперь выхаживала своего внука на печке, обложив его теплыми стружками. А когда его, едва ползающего, увидел дед Агафон, приехавший из деревни, то спросил: «А этот зеленый кузнечик откуда? Отдайте-ка его мне, он у меня на молоке быстро на ножки встанет!» Так и вышло. Когда мама приехала проведать сына, она его не узнала. С тех пор он часто приезжал к деду в деревню, водил коня на водопой, собирал ягоды и грибы, плавал наперегонки с местными ребятишками. Ехали они от станции на телеге. Маленький Алеша лежал на сене, а перед его глазами простиралось высокое небо с плывущими облаками. С тех пор он навсегда полюбил родной край, и, куда бы он ни уезжал, его всегда тянуло на Родину.

Особенно мой муж любил вспоминать один случай, я слышала его много раз. Когда ему было лет семь, его крестный дядя Коля, который вернулся с фронта без ноги, подарил ему пистолетик. Да такого пистолетика не было ни у одного мальчишки из их двора! Но не долго пришлось ему радоваться подарку: уже к концу следующего дня чудесный пистолетик был потерян. Но где, где он мог его потерять? Он пронесся несколько раз по тропинке, по которой ходил на речку, заглянул за сарай, под каждое дерево, под каждый кустик… Все, его не было и никогда больше не будет, никогда! В отчаянии он бросился в сарай, упал на сено и стал горячо молиться: «Боженька, прошу Тебя, если Ты есть, верни мне пистолетик!» А потом он побрел домой… И вдруг на тропинке, по которой он пробегал в поисках пистолетика несколько раз, на той тропинке, по которой прошел уже не один человек, он увидел свой пистолетик! Он лежал на самом видном месте. Его нельзя было не заметить, нельзя было пройти мимо него. Нет, он, конечно, не побежал тут же в церковь благодарить Бога, но помнил этот случай всю жизнь, и кто знает, может, он-то и лег в основу его веры.

«Когда я был маленьким, – рассказывал муж, – я любил спать с отцом на сеновале. Папа был очень теплым, и я, забравшись к нему под бочок, все просил рассказывать о войне».

А отцу было о чем рассказать. Начнем хотя бы с того, что его убили подо Ржевом: немцы их батарею минометами накрыли – и Ивана Алексеевича положили в братскую могилу. Но положили последним, и, когда собрались зарывать, один из тех, кто хоронил убитых, заметил пар на его подшлемнике и обратился к своему товарищу:

– Глянь-ка, этот вроде бы жив или умер только что: тело-то еще мягкое.

А тут рядом проезжает обоз с ранеными.

– Давайте бросим его туда: вдруг выживет?

Так Иван Алексеевич оказался в медсанбате, где пролежал без сознания несколько суток. За это время из него вынули шестнадцать осколков и удалили выбитую почку, случайно повредив здоровую, но два осколка около сердца побоялись трогать, чтобы сердце не задеть. А потом он открыл глаза.

Если бы его опустили в могилу первым, если бы было лето, а не зима, если бы не проезжающий мимо санитарный обоз, он бы действительно был убит подо Ржевом. Вот сколько всего должно было случиться, чтобы человек остался жив, хотя и с осколками у сердца.

И так с самого начала войны: с того дня, как ушел на фронт добровольцем, он ежедневно ходил под прицелом смерти. А почему добровольцем? Да потому, что у Ивана Алексеевича была бронь: он работал бригадиром-наладчиком в московском метро. И вся его бригада попросилась на фронт вместе с ним, а пришел живым с фронта только он один.

Когда Иван Алексеевич попал в лыжный батальон, их собирались отправить на север, но вместо этого пришел приказ перебросить батальон на защиту Москвы. Чтобы держать оборону, цепочка из пятисот человек растянулась на несколько километров. Каждый вырыл себе окопчик, и они залегли на расстоянии нескольких метров друг от друга. Только и слышно было:

– Вань, ты как там?

– А ты, Петро?

– Полный порядок!

– У меня тоже. Покурить не найдется?

Солдаты слышали, как впереди за немецкими окопами урчали танки, но почему-то в наступление они не шли. Это тягостное ожидание продолжалось три дня, то есть ровно столько, сколько нужно было, чтобы подошло подкрепление, которое и отразило наступление врага.

Потом он был командиром разведвзвода. После легкого ранения, которое, однако, чуть не стоило ему ноги (загноилась рана, и ему грозила ампутация), снова отправился на фронт.

Узнав, что Иван Алексеевич был в прошлом артиллеристом (а артиллеристом он был еще во время Финской войны), его направили в противотанковый дивизион, который вел бои на открытой позиции. Здесь стреляли из 45-милли-метрового орудия, но это орудие лобовую броню немецкого танка не пробивало, удачным выстрел был только в одном случае: если удавалось попасть по гусеницам или в борт. В таких условиях редко кому из бойцов удавалось выжить, потому их и называли «Прощай, Родина!»…

После того, как «юнкерсы» подчистую разнесли их дивизион, оставшихся бойцов отвели с места боя. Иван Алексеевич попал в тяжелую артиллерию командиром орудия, где стреляли уже из 155-миллиметровых пушек километров на 10–16. И это давало шанс остаться в живых. На позиции их орудия тащили трактора. И вот с трактором Ивана Алексеевича что-то случилось, и, пока его ремонтировали, остальные ушли вперед: потом, мол, догоните! Когда он со своими ребятами добрался до товарищей, те уже освоились, вырыли прочный блиндаж в три наката: яму обложили бревнами, сверху тоже бревна, которые засыпали землей. И еще два таких же слоя положили. Теперь им, казалось, никакая бомбежка была не страшна. А Иван Алексеевич только стал со своими ребятами орудие окапывать, смотрит: летят «лаптежники» – так называли пикирующих бомбардировщиков, потому что у них не убирались шасси, которые висели как ноги, однако стреляли эти «лаптежники» очень метко, их все боялись.

– Иван, иди к нам! – зовет Ивана Алексеевича его земляк, тоже командир орудия.

Он шагнул было в их сторону: всё-таки надежное укрытие, а его ребята даже не успели окопчик как следует вырыть, – потом подумал: нехорошо своих бросать, – остановился и махнул рукой:

– Да ладно, я с ребятами останусь.

Залезли они в окопчик (пришлось им, чтобы всем поместиться, чуть ли не друг на друга лечь), закрылись руками и ждут смерти. Когда стихло всё, вылезли из своего окопчика, в ушах свист, и от запаха тола мутит. Еле на ногах стояли, но зато все живы, а от блиндажа соседей ничего не осталось: 250-килограммовая бомба попала прямо в него. Иван Алексеевич только обрывок ремня своего земляка нашел.

А потом он сутками сидел по пояс в болотах, пил воду из луж, полз под градом пуль. Он должен был погибнуть, если не подо Ржевом, так под Москвой, если не под Москвой, так под Калугой. Но вопреки всем этим «должен» он выжил и родил четверых детей, в том числе и моего мужа. А женой его стала Елизавета, которая выхаживала его в госпитале после тяжелого ранения.

– Меня мать вымолила! – часто повторял он.

Да, вымолила, в тылу в это время тоже шла война: невидимая брань за спасение своих детей.

Матери молились, и их молитвы меняли траектории полета пуль и заживляли смертельные раны. А мать Ивана Алексеевича, Евдокия, была еще в ответе и за свою внучку: ей привезли на лето пятилетнюю Алку, чтобы ребенок свежим воздухом подышал да молочка попил. Но началась война, и родители оказались неизвестно где. И тут внезапный налет, Евдокия укрылась в овраге вместе с ребенком, а когда опасность миновала, их дома уже не было. Но как-то надо было жить! И Евдокия вырыла землянку, обложила ее досками и соорудила печурку. И в этой землянке прожила она с внучкой до конца войны. Остатки их жилища еще можно было увидеть через десять лет. Моего мужа отец возил на это место, и муж недоумевал: как же можно было выдержать в таких условиях три года? Вся Россия тогда только на молитвах и держалась…

Надежда на благополучный переход Ивана Алексеевича в вечность появилась у нас после двух снов, увиденных нами. Уж больно сны необычные были, на них невозможно не обратить внимания: яркие, с запоминающимися подробностями, которые до сих пор хранятся в памяти, хотя с тех пор прошло уже тридцать лет.

Первый сон я увидела на седьмой день кончины Ивана Алексеевича, в праздник Благовещения Матери Божией. В пустой комнате передо мной стоял свекор, он не улыбался, но лицо его было довольным. А у меня все напряглось внутри, потому что я понимала, что времени у меня на беседу с ним совсем мало.

– Иван Алексеевич, вы прошли мытарства? – спрашиваю я.

– Не только, более того: сначала новый язык и понимание, потом смысл и свет, даже не так: свет и смысл. Но ты это поймешь.

А потом он лег на лавку под иконы и сложил крестообразно руки на груди. А я начала судорожно искать бумагу и ручку, чтобы записать то, что он мне сказал. Нашла карандаш, хочу написать, а карандаш ломается. «Глупость какая! – думаю. – Зачем я трачу время? Ведь это же сон, надо постараться проснуться, пока ничего не забыла!» Я прикладываю усилие и… просыпаюсь.

А второй сон увидел вскоре мой муж. Будто отец выходит из стеллажей с книгами. И муж спрашивает его:

– Папа, как ты?

– Знаешь сынок, тут ведь все доктора, только я кандидат.

– Ну да, ты же в больнице, потому и доктора.

Сон закончился, и, только проснувшись, муж понял, о каких докторах и кандидатах могла идти речь. Возможно, речь шла о святых насельниках Царства Небесного, разных по чину и званиям, с разными духовными дарованиями. Ведь не только великих святых ждет блаженная радость на небесах, но и те, кто вселится в малые обители, смогут постепенно совершенствоваться и возрастать духовно.

И еще хотелось бы добавить интересную, на мой взгляд, деталь. Когда Иван Алексеевич слег в постель, за ним стала ухаживать его дочь Нина. И вот за несколько дней до кончины отец вдруг сказал дочери:

– Нина, я поглумел.

Дочь расстроилась:

– Папа, зачем ты так говоришь, ты же не глупый!

– Да нет же, Нина, я поглумел, – с досадой отмахнулся отец.

«Поглумел». Откуда это слово? Ведь Иван Алексеевич не знал церковнославянского языка, не знал, что слово поглумитися в переводе на русский означает размышлять, рассуждать. «В заповедях Твоих поглумлюся» – читаем мы в 118-м псалме.

Иван Алексеевич не ходил в церковь, но разве не о таких, как он, сказал Господь: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих»[3]? Он ведь мог, имея бронь, спокойно отсидеться в тылу, о чем мечтали многие, а не рваться в бой, защищая Родину.

Может быть, за эту любовь Господь и дал воину Ивану возможность войти в Царство Небесное…

Однажды нам задали вопрос: не хотели бы мы изменить свою жизнь, если бы это было возможно? Ответ нашелся не сразу. Действительно, кому захочется повторить те грехи, в которых потом придется каяться всю жизнь? Сколько же было совершено преступных ошибок! И это неудивительно: что можно ожидать добродетельного от человека, не знающего Бога? Но! Разве можем мы с уверенностью сказать, что сумели бы предложенную нам новую жизнь не исковеркать вновь грехами и ошибками? И как быть с красотой Промысла Божия, который так очевидно руководил всей нашей жизнью и который ни на мгновение не оставлял нас своей заботой? Как же можно не дорожить всем тем, что у нас есть, не благодарить Бога за прожитую жизнь со всеми ее пороками и ошибками, не восхищаться умением Господа создавать шедевры из обломков, обрывков и осколков, всего того, что оставалось после нас, пока мы строили свою жизнь по своей воле.

И какое счастье, что не надо нам теперь бесплодно сокрушаться о прожитых днях, потому что мы имеем дар покаяния, который убелит нашу прошлую жизнь, по слову Божию, как снег, и даст возможность начинать каждый день с чистого листа.

А еще у нас была любимая сказка, случайно прочитанная в каком-то журнале, где героями были краски (к сожалению, автора я не запомнила). Король был белой краской, а королева – синей. Понятно, что белая краска пользовалась большим спросом. И белый тюбик с каждым днем становился все более похожим на выжатый лимон, и это наводило короля на грустные мысли. «Вот умру я, и что? – думал король. – И никто не скажет королеве, будто она красивая…»

Вот такая история любви.