Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества

Аэдрис Глубинный, двадцать третий император Лазурного Двора и владыка Семи Течений, стоял на балконе своих покоев и смотрел, как умирает ночь.

Океан под ним был чёрный и тихий, как уставшее сердце. Где-то далеко, у западного рифа, мерцали огни рыбацких лодок — крошечные жёлтые точки, по которым он привык считать часы до рассвета. Сегодня их было меньше, чем обычно. Или ему так казалось — в последнее время он плохо различал, что происходит на самом деле, а что лишь кажется его уставшим глазам.

Под кожей чесалось. Не на коже — глубже. Там, где под человеческой формой пряталась чешуя, что-то ело его медленно и методично, по миллиметру в сутки. Маги называли это «гнилью». Он называл это «концом». Разница была невелика и, в общем, не имела значения.

Четыреста двенадцать лет. Дольше, чем правил его отец. Дольше, чем правил отец его отца. Достаточно, чтобы увидеть, как меняется очертание любимого пляжа после трёх больших штормов; как вырастают и умирают шесть поколений придворных; как одна и та же женщина из Дома Серебряного Течения сначала была его невестой, потом его врагом, потом старухой, которой он лично закрыл глаза. Достаточно, чтобы перестать удивляться чему-либо. Кроме, разве что, того, что умирать оказалось так буднично.

Он провёл рукой по перилам. Под ладонью — гладкий перламутр, отполированный поколениями ладоней до тёплого блеска. Балкон был построен ещё при его деде. Дед умер во сне, в восемьсот сорок лет, окружённый шестнадцатью детьми и тремя жёнами. Аэдрис подозревал, что у него самого получится менее живописно.

— Ваше Величество.

Голос за спиной он узнал, не оборачиваясь. Айри, его старшая служанка, единственная, кому он позволял видеть его в этот час. Она прожила при нём шестьдесят лет и научилась входить в его покои так, чтобы не нарушать тишины.

— Лорд Веран снова просит аудиенции.

— Утром.

— Он просит с заката, Ваше Величество.

— Тогда тем более утром.

Он слышал, как она кланяется. Слышал, как тихо отступает к двери. И всё же добавил, прежде чем она вышла:

— Айри.

— Да, Ваше Величество.

— Если я не проснусь — впусти его первым. Пусть насладится зрелищем.

Она ничего не ответила. Он не оборачивался, но знал, что она поджала губы — единственный знак неодобрения, который она себе позволяла за шесть десятилетий. Дверь закрылась беззвучно.

Аэдрис усмехнулся в темноту. Шутка была дурного вкуса. Но он, кажется, заслужил право на дурной вкус — в конце концов, умирающий император имеет некоторые привилегии.

Боль под рёбрами прошла волной — острая, короткая, знакомая. Он подождал, пока она схлынет, и пошёл к ложу.

Спальня пахла солью и тлеющим жасмином. На столике у изголовья стоял кубок с настоем — что-то новое, что приготовили придворные маги на этой неделе. Что-то старое, переименованное. Он не стал пить. За четыреста лет он научился различать настойки, которые лечат, от настоек, которые лгут. Эта лгала.

Он лёг. Полог над кроватью — лёгкий шёлк, расшитый серебряными нитями в виде течений — едва шевелился от ночного ветра. Аэдрис закрыл глаза.

И тогда увидел её.

Сначала — воду. Не свой океан, нет: другую воду, серую и холодную, с короткой злой волной. Над водой висело небо цвета свинца, и ветер пах не солью, а чем-то горьким — углём, копотью, далёкими кострами. Незнакомый берег. Чужой берег.

И женщина.

Она стояла по колено в этой чужой воде, в одежде, какой он никогда не видел: плотная синяя ткань на ногах, обтянутые тканью же руки и грудь, на ногах — странная обувь со шнуровкой. Волосы тёмные, по плечи, мокрые. Лицо — не из тех лиц, что воспевают поэты. Не красавица. Но что-то в нём было такое, что он смотрел и не мог отвести взгляд, словно она была не картинкой, а вопросом, на который он забыл ответ.

Она его не видела. Она смотрела куда-то мимо — туда, где над серой водой собиралась чёрная грозовая стена. И — он понял это с холодком, пробежавшим по позвоночнику, — она знала, что эта стена идёт за ней. Она просто стояла. Не звала на помощь. Не молилась. Кажется, ругалась — он не разбирал слов, но видел движение её губ и узнавал интонацию. Так ругаются те, кто давно привык к чужой глупости больше, чем к собственному страху.

Потом она обернулась.

И посмотрела прямо на него.

Глаза у неё были серые, как эта чужая вода, и в них Аэдрис впервые за четыреста двенадцать лет увидел то, чего не видел никогда. Он не сразу понял, что именно. А когда понял, ему стало смешно — впервые за долгое время по-настоящему смешно, не из вежливости и не из горечи.

В её глазах не было страха перед ним.

Не было того ровного, привычного, отполированного веками страха, с которым на него смотрел весь его двор, все Семь Течений, вся его страна. Не было даже почтительной осторожности. Она смотрела на него так, как смотрят на… он не находил сравнения. Как на странную рыбу, всплывшую к поверхности. Как на любопытный, но непонятный случай.

«Так, — сказала она беззвучно, одними губами. — А ты ещё что такое?»

Волна за её спиной поднялась чёрной горой. Аэдрис хотел крикнуть — впервые за долгие годы хотел крикнуть кому-то «беги», — но во сне у него не было голоса. Волна обрушилась. Вода поглотила её, и берег, и серое небо, и сам сон.

Аэдрис открыл глаза.

Над ним был знакомый шёлковый полог. За окном — его океан, его, тёплый и тихий. Жасмин в курильнице догорал. До рассвета оставалось, судя по всему, около часа.

Он долго лежал, глядя в потолок и пытаясь понять, что только что произошло. Драконы не видели снов. Это знали все — драконы спали слишком глубоко и слишком плотно, их разум во сне отключался полностью, как камень. Он не видел снов четыреста двенадцать лет. Ни одного.

И вот.

Он поднялся — медленно, суставы хрустнули, болезнь напомнила о себе тупым ударом под рёбра, — и подошёл к окну. Океан был всё тот же. Чёрный. Тихий. Уставший.

Где-то там, на западе, шёл шторм. Он чувствовал это так же, как чувствовал собственную смерть — кожей, чешуёй, тем, что было глубже чешуи. Шторм шёл с запада, со стороны, где не было обитаемых земель. Шёл медленно, но уверенно.

Аэдрис впервые за много месяцев улыбнулся.

— Не торопись умирать, старик, — сказал он сам себе, тихо, по-драконьи, на языке, которого никто из ныне живущих во дворце не знал. — Кажется, океан что-то тебе несёт.

Глава 1. Не та лагуна

Последнее, что Вера Колосова помнила перед концом своей нормальной жизни, — это лицо мужика, который травил её клиентскую кошку.

Не специально, конечно. Мужик травил её хорошо. Кормил с любовью, два раза в день, говяжьим фаршем с собственного огорода, посыпанным луком для запаха. Лук кошкам нельзя — у них развивается гемолитическая анемия. Мужик этого не знал. Кошка умирала медленно и красиво, прямо у него на руках, а он плакал на приёме и спрашивал, что он сделал не так.

Вера сказала ему. Аккуратно, но сказала. Мужик в ответ обозвал её бессердечной сукой и хлопнул дверью так, что задрожали витрины с препаратами.

Это было в пятницу. В субботу она поехала на пароме в Находку, потому что подруга позвала на день рождения, а Вере нужно было хоть куда-нибудь уехать из города, где её называли бессердечной сукой за то, что она говорила правду. В воскресенье паром попал в шторм. В понедельник её должны были искать.

В понедельник, скорее всего, её уже искали. Просто не в той лагуне.

Лагуна была тёплая.

Это было первое, что Вера осознала, когда вынырнула. Вода — тёплая, почти горячая, как чай, который остыл ровно настолько, чтобы можно было пить. Над головой — небо невозможного голубого цвета, такого, какого над Японским морем не бывает в принципе, даже в августе, даже после самого ясного шторма. И запах. Запах был неправильный. Соль, конечно, была. Но к соли примешивалось что-то цветочное, тёплое, незнакомое — как если бы кто-то разлил парфюм над океаном.

Вера выплюнула воду. Подождала, пока перестанет звенеть в ушах. Огляделась.

Лагуна была круглая, как тарелка, окружённая белым песком, за которым стеной поднимался лес — но лес тоже был неправильный, с какими-то широкими листьями размером с автомобильный капот и стволами, обмотанными розовыми цветами. На горизонте, далеко-далеко, поднимались горы. Не сопки. Горы. Острые, синие, в дымке.

— Это не Находка, — сказала Вера вслух, очень спокойно. — Это вообще не Россия.

Голос у неё был хриплый. В горле скребло от соли. Она оглядела себя — джинсы, кеды, куртка, под курткой свитер. Всё было мокрое насквозь и весило, кажется, килограммов сорок.

Где-то слева кто-то закричал.

Вера медленно повернулась. По песку к ней бежали трое — мужчины, низкие, коренастые, в чём-то вроде юбок из плетёной соломы и широких рубах. У одного в руке было копьё. У второго — сеть. У третьего — ничего, но он явно был главным, потому что орал громче всех.

Вера подняла руки. Не то чтобы это сильно помогало в её положении, но это был универсальный жест, который она использовала в клинике, когда к ней рвался агрессивный ротвейлер.

— Спокойно, — сказала она. — Я мирный человек. Я даже не понимаю, что вы говорите.

Трое подбежали и остановились в двух метрах. Тот, что орал, теперь смотрел на неё с открытым ртом и молчал. Тот, что с копьём, направил копьё ей в грудь — но как-то нерешительно, будто не был уверен, что копьё положено. Тот, что с сетью, перекрестился. По крайней мере, движение было похожее.

— Я Вера, — сказала Вера. Очень медленно. Очень внятно. — Ве-ра. Я не знаю, где я. Я упала в воду. Я не опасна.

Главный что-то быстро сказал на языке, в котором не было ни одного знакомого ей звука. Язык был певучий, с длинными гласными, как если бы они одновременно говорили и пели. Тот, что с копьём, медленно опустил копьё.

Главный показал на Веру и сказал одно слово, выделив его особо. Слово прозвучало как «Эвейра». Двое других вздохнули и тоже сказали «Эвейра», уже без вопросительной интонации, а как будто согласились.

— Я Вера, — сказала Вера ещё раз. — Не Эвейра. Просто Вера.

Главный закивал. Поднял руки в умиротворяющем жесте — точно так же, как только что делала она, — и медленно, осторожно, как будто она была не человеком, а гранатой с выдернутой чекой, поманил её за собой.

Вера встала. Колени дрожали — то ли от пережитого, то ли от того, что она простояла по пояс в воде неизвестно сколько. Песок под ногами был белый и хрустел, как сахар. Она пошла за главным. Двое других пристроились по бокам — не агрессивно, скорее как почётный караул, который не вполне понимал, что делать с тем, кого охраняет.

«Так, — сказала она себе. — Думай. Ты в шоке. Это нормально. У тебя сейчас выброс кортизола, тахикардия и расширены зрачки. Дыши. Дыши и думай.»

Думалось плохо.

За первой полосой деревьев открылась деревня. Хижины на сваях, дым над крышами, узкие лодки на берегу — длинные, как стручки, с резными носами в виде драконьих голов. Вера моргнула. Драконьих голов. Ну хорошо. Драконьих голов. В Полинезии, кажется, тоже резали драконьи головы. Может, это какая-то Полинезия. Может, шторм отнёс паром на четыре тысячи километров. За одну ночь. Без свидетелей. С пассажиром, который не утонул.

Она перестала думать в эту сторону.

В деревне всё остановилось. Женщины с горшками, дети, собаки — все замерли и смотрели. Одна женщина выронила горшок. Горшок разбился, и никто даже не повернулся на звук.

Главный из её сопровождающих закричал в сторону деревни. Из самой большой хижины вышел старик — белая борода, татуировки по всему лицу, плащ из чего-то блестящего, чешуйчатого. Старик медленно спустился по ступеням, подошёл к Вере, остановился и долго смотрел.

Потом он сказал, очень внятно, на торговом наречии Архипелага:

— Прости, дочь моря. Я не знаю твоего языка.

Вера моргнула.

Она его поняла.

То есть — она его не поняла. Она слышала чужие слова, чужой ритм, чужие гласные. Но в голове у неё одновременно появлялся смысл — как субтитры, идущие с задержкой в полсекунды. Это было настолько странное ощущение, что Вера на секунду подумала: всё, кончилось, у меня инсульт, я лежу в воде с инсультом, и сейчас я умру.

Она потрогала языком зубы. Зубы были на месте. Левая рука поднималась нормально. Лицо, кажется, не перекосило.

— Я тебя понимаю, — медленно сказала Вера. — Я говорю по-русски. Но я тебя понимаю.

Старик кивнул, как будто ничего другого и не ждал.

— Это знак, — сказал он. — Дева из пророчества должна понимать всех. Так написано.

— Я не дева из пророчества, — сказала Вера. — Я ветеринар.

Старик нахмурился — на слове «ветеринар» субтитры в голове у Веры запнулись. Видимо, слова не нашлось.

— Я лекарь, — поправилась она. — Для животных.

— Для всех животных?

— Ну, в основном для кошек и собак. Иногда хомяки. Один раз был сервал. Ах да, — она вспомнила, — попугаи. Попугаи у меня тоже были.

Старик смотрел на неё с таким выражением, какое Вера видела на лицах студентов первого курса, когда им показывали первое вскрытие. Затем он медленно повернулся к мужчинам, которые её привели, и сказал что-то очень короткое. Те поклонились — глубоко, в пояс, чуть ли не до песка.

— Что? — спросила Вера. — Что вы сказали?

— Я сказал, — ответил старик, — что её привёл сам океан, и мы не имеем права её задерживать. Завтра на рассвете тебя отвезут в Сар-Аммат. Это сердце Архипелага. Там Лазурный Двор. Там император.

— Подождите, — сказала Вера. — Какой ещё император? Я не хочу к императору. Я хочу домой. У меня в понедельник приём. У меня кот после кастрации, его надо посмотреть, ему швы снимать.

Старик смотрел на неё долго и грустно.

— Дочь моря, — сказал он, — я не знаю, что такое «кастрация» и где это — «понедельник». Но я знаю, что император умирает. Уже год. И я знаю, что неделю назад море выбросило на берег чёрную пену — это значит, оракулы видели сны. А три дня назад младшая жрица в храме упала в транс и сказала, что придёт чужестранка из чужого мира, и пусть император её ждёт. И вот ты здесь. И ты понимаешь наш язык, которого не знаешь.

Он сделал паузу.

— Может быть, ты не дева пророчества. Может быть, я старый дурак, и завтра меня высмеют при дворе. Но если есть один шанс из ста, что ты — это ты, я не имею права тебя не отправить.

Вера села. Прямо в песок. Колени окончательно перестали её держать.

— Император, — сказала она. — Умирает.

— Уже год.

— От чего?

Старик пожал плечами.

— Маги называют это проклятием. Я называю это болезнью. Чешуя у него гниёт, дыхание короткое, силы уходят. Никто не может ничего сделать.

Вера задумалась. У неё было одно из двух ощущений, которые она хорошо знала: либо она сейчас упадёт в обморок, либо в ней просыпался профессиональный интерес. Профессиональный интерес побеждал. Это её всегда выручало в нужный момент.

— Чешуя гниёт, — повторила она. — Сухая или мокрая?

— Что?

— Гниение. Сухое или мокрое? Запах есть? Жидкость выделяется? Края язв — ровные или рваные?

Старик уставился на неё.

— Дочь моря, — медленно сказал он. — Откуда у тебя такие вопросы?

— Я же сказала. Я лекарь. Просто для животных. А император у вас, я так понимаю, не вполне человек.

— Император — дракон.

— Ну вот, — Вера развела руками. — Дракон — это рептилия. Я работала с рептилиями. У меня была черепаха с микотической инфекцией панциря, я её вылечила. Знаете, что такое микоз? Это грибок. Грибок на чешуе — это обычно грибок. Не проклятие.

Старик молчал очень долго.

Потом он сказал:

— Я думаю, тебя надо отвезти ко двору не завтра. Я думаю, тебя надо отвезти сегодня.

— Сегодня?

— Через час.

— Я ещё мокрая.

— Тебя переоденут.

— Я ничего не ела со вчерашнего дня.

— Тебя накормят в дороге.

Вера посмотрела на старика. Старик смотрел на неё с тем редким выражением, которое она видела на лицах хозяев, привёзших на приём последнюю надежду — собаку, кота, попугая, кого угодно, — когда понимали, что доктор знает, что делать. Это выражение она знала и любила больше всего на свете. Ради него она восемь лет училась и одиннадцать лет работала. Ради него она терпела клиентов, которые называли её бессердечной сукой, и зарплату, на которую нельзя было снять однокомнатную квартиру.

И вот это выражение было на лице старика с татуировками, в плаще из чешуи, на острове, которого нет на карте, в мире, который пах цветами и солью одновременно.

— Хорошо, — сказала Вера. — Везите.

Через час её одели — в свободные штаны и длинную светлую рубаху, перевязанную в талии вышитым поясом. Сапоги дали мягкие, кожаные. Волосы заплели в косу — женщина, которая её одевала, плакала всё время, пока заплетала, и Вера не решилась спросить почему. Её куртку, джинсы, кеды и свитер свернули в узел и отдали отдельно — старик сказал, что это «вещи из её мира» и они должны путешествовать с ней.

Лодка ждала на берегу. Это была не одна из тех узких лодок, что Вера видела при входе в деревню. Это было что-то побольше — длинная пирога с парусом и резным навесом посередине, под которым были подушки и низкий столик с фруктами. У руля стоял молодой мужчина с такими же татуировками, как у старика, только меньше. В носу пироги сидел ещё один — мальчик лет двенадцати, с длинной палкой.

— Гребцов нет? — спросила Вера, забираясь в лодку.

— Гребцов не надо, — сказал старик. — Тебя повезёт Манту.

— Кто?

Старик показал в воду.

Вера наклонилась через борт.

Под лодкой, в прозрачной бирюзовой воде, плыла манта. Размах крыльев — метров пять, не меньше. Тёмная спина в светлых пятнах, белое брюхо, длинный хвост. Манта поднялась почти к самой поверхности, посмотрела на Веру одним круглым тёмным глазом, и Вера готова была поклясться, что манта подмигнула.

К пироге от манты шли два толстых, плетёных из водорослей каната. Они были привязаны к носу.

— Вы серьёзно, — сказала Вера. — Вы запрягли манту.

— Манту не запрягают, — обиделся мальчик с палкой. — Манту просят. С Манту дружат. Манта согласилась.

— Манта согласилась, — повторила Вера. — Ну хорошо. Манта согласилась. Я в лодке, которую тянет манта, потому что манта согласилась. Это нормально. Это абсолютно нормально.

Старик с берега крикнул что-то на местном языке. Мальчик ударил палкой по воде — не сильно, ласково, как будто стучал в окно знакомого дома. Манта дёрнулась, канаты натянулись, пирога заскользила.

Деревня осталась позади. Лагуна осталась позади. Они вышли в открытое море — но не серое, штормовое, родное, а в это, чужое, голубое, тёплое, пахнущее цветами.

Вера легла на подушки под навесом. Закрыла глаза.

«Ладно, — сказала она себе. — Ладно. Думай. У тебя пациент. Дракон. С чешуёй. Гниющей. Год болезни. Никто не помог. Это значит — точно не острое. Это значит — хроническое. Что у нас бывает хронического на чешуе? Микозы. Бактериальные инфекции. Паразиты — клещи там всякие. Аутоиммунное. Может быть аутоиммунное, но это редкость. Что ещё? Дефицитарные состояния — авитаминоз, недостаток микроэлементов. Это можно отбросить, если у императора нормальное питание. Хотя стоп. Что едят драконы? Я не знаю, что едят драконы. Это надо будет выяснить первым делом.»

Она открыла глаза. Над ней плыло чужое небо, и в нём, очень высоко, кружила какая-то крупная птица. Слишком крупная, чтобы быть птицей. Вера прищурилась.

У птицы был длинный хвост и перепончатые крылья.

— Это ящер, — сказала Вера в небо. — Это летающий ящер. Конечно. А я в лодке, которую тянет манта. Конечно.

Мальчик с палкой повернулся и серьёзно сказал:

— Это не ящер. Это вестник из Сар-Аммата. Он летит сказать императору, что мы плывём.

— Кому?

— Императору. Аэдрису. Аэдрису Глубинному.

Вера приподнялась на локте.

— Аэдрис, — повторила она. — Его так зовут?

— Так зовут.

— Это означает что-нибудь? Имя что-нибудь означает?

Мальчик посмотрел на неё с уважением — видимо, в его представлении вопрос был умный.

— На древнем языке, — сказал он, — это значит «тот, кто пьёт глубину». Это очень древнее имя. Так звали первого императора. И второго. И каждого пятого после них.

— Тот, кто пьёт глубину, — повторила Вера. — Романтично.

— Не романтично, — сказал мальчик. — Страшно. Это означает, что он не боится умирать.

Вера долго смотрела на мальчика. Мальчику было лет двенадцать, и он сказал это так, как будто понимал каждое слово.

— Ну да, — сказала она тихо. — Ну да. Конечно.

Она снова легла. Манта тянула пирогу ровно и плавно, ни одной лишней встряски, как будто понимала, что везёт. Над ней летел ящер. Под ней было пять тысяч километров чужого океана. На горизонте, очень далеко, постепенно проявлялась белая башня — высокая, тонкая, с золотой искрой на вершине. Сар-Аммат.

Сердце Архипелага.

Где её ждал мужчина, который не боялся умирать.

Глава 2. Путь к Императору

Манта плыла шесть часов.

Вера это знала точно, потому что у неё на запястье ещё работали часы — водонепроницаемые, дешёвые, подаренные коллегой на день рождения три года назад. Стрелки шли. Время на часах было привычное, земное. Это её утешало больше, чем имело смысл утешать.

За шесть часов она успела трижды решить, что сходит с ума. Один раз — когда из воды рядом с пирогой высунулась голова существа, которое выглядело как помесь дельфина и ребёнка, посмотрело на неё, чихнуло и ушло обратно. Мальчик с палкой объяснил, что это «малыш-морской», и они «иногда любопытничают». Второй раз — когда над пирогой пролетела стая рыб, и рыбы летели не так, как летают летучие рыбы у них дома, короткими прыжками, а по-настоящему летели, медленно махая длинными грудными плавниками, как птицы. Третий раз — когда из открытого моря в их сторону пошла гигантская тень, метров пятнадцать в длину, и Вера приподнялась посмотреть, чтобы хотя бы увидеть, что её сейчас съест, а мальчик с палкой сказал: «Не бойся, это просто посыльный кит. Он несёт почту между островами».

После третьего раза Вера перестала пугаться. Она поняла, что если будет пугаться каждой новой невозможности, у неё кончится сердце часа через два. Поэтому она просто легла на подушки и смотрела в небо. В небе плыли облака — обычные, белые, как везде. Это её тоже утешало.

В какой-то момент мальчик дал ей выпить чего-то сладкого и плотного, как сгущёнка с медом. Через десять минут Вера уснула.

Проснулась она от того, что лодка перестала качаться.

Она открыла глаза. Над ней склонялась башня.

Не «башня была вдалеке». Башня была над ней. Прямо над лодкой. Она поднималась из воды — белая, гладкая, как кость, обточенная веками, — и уходила в небо так высоко, что у Веры закружилась голова. На вершине башни горело что-то золотое — не огонь, а скорее свет, ровный и тихий.

Они вошли в порт Сар-Аммата.

Порт был большой. Очень большой. Вера выросла во Владивостоке, она знала, что такое большой порт. Этот был больше.

Он был построен в три яруса. Нижний — для лодок и пирог, как у них. Средний, поднятый на каменных арках, — для крупных кораблей с парусами в форме рыбьих плавников. Верхний — для чего-то, чего она сначала не поняла. Это были широкие плоские площадки на высоте метров пятидесяти, и к ним вели какие-то полупрозрачные пандусы. Пока Вера смотрела, на одну из площадок откуда-то сверху медленно опустилось существо размером с автобус — длинное, перепончатое, серебристое. Существо сложило крылья. С его спины слезли люди.

— Это что, — спросила Вера. — Это что было?

— Это малый драк, — буднично сказал мальчик. — Грузовой. Возит специи с южных островов. Большие драки сюда не садятся, для них отдельный аэродром.

— Большие драки, — повторила Вера. — Грузовой. Аэродром.

— Ты странно повторяешь слова, — сказал мальчик. — Это нормально?

— Это нервы, — сказала Вера. — Со мной такое бывает.

Манта подвела лодку к нижнему ярусу, к мраморному пирсу, на котором их уже ждали. Ждали трое. Это были не рыбаки в плетёных юбках. Это были люди в форме.

Форма была сложная. Длинная синяя туника до колен, под ней — что-то вроде поддоспешника из голубого шёлка, на плечах — наплечники в форме чешуи, выкованные из чего-то перламутрового. На поясе — короткий меч и какая-то трубка. Сапоги до колен. На головах — шлемы, похожие на половину раковины, перевёрнутую гребнем вверх. Двое мужчин, одна женщина. Лица — каменные.

— Ага, — тихо сказала Вера сама себе. — Гвардия. У них тут гвардия. Конечно у них тут гвардия.

Старший шагнул вперёд. Поклонился — глубоко, в пояс. Сказал:

— Дева, тебя ждут.

Это была не угроза. Не приказ. Это была констатация. Тебя ждут. С тем же интонациями диспетчер на вокзале сообщает, что поезд на Хабаровск отправляется через десять минут.