Баба-Яга, Сентябрь и прочие неприятности под Новый год

Глава 1 Карточка, снег и куриные ноги

Снег залепил глаза, забился в рот и за шиворот. Я отплевывалась, пыталась вдохнуть и понять, где верх, где низ. Мороз хлестал по лицу, шапка съехала на ухо, варежка куда-то делась. Я приподнялась на локтях – и застыла.

Прямо передо мной торчала куриная нога. Не игрушечная – огромная, лоснящаяся от инея, толщиной с дерево. На конце – когти, в которых могла бы поместиться я целиком.

Я зажмурилась. Открыла глаза снова.

Теперь ног было две.

И обе топтались, покачиваясь, будто нетерпеливо ждали меня.

– Прекрасно, – пробормотала я. – Переутомление, сотрясение и галлюцинации. Полный комплект.

Ноги разогнулись, скрипнули, и из снежной пелены выступили бревенчатые стены с окошками и перекошенной дверью. Воздух дрогнул. В сугробе что-то сердито заскрипело – низко, хрипло, как ворчание старухи, которой наступили на подол.

– Ну что ты разлеглась, а? – произнес кто-то сверху.

Я дернулась.

Голос был нечеловеческим. Он гремел и дребезжал, будто заговорил сам лес.

– Холодно, между прочим. И на собрание опаздываем.

– Кто… кто это? – выдохнула я.

– Кто-кто! – передразнил голос. – Избушка, конечно. А теперь вставай. Валяться некогда.

Одна из куриных ног взметнулась и неожиданно мягко, но весьма решительно подтолкнула меня под пятую точку.

Мир перевернулся. Я шлепнулась на пол – теплый, пахнущий дымом, сухими травами и вековой пылью. Над головой застонали бревна, что-то звякнуло и покатилось.

– Ай! – вырвалось у меня. – Ты что, с ума сошла?!

– Не я, а ты, – сухо отрезала Избушка. – Завалилась в снег, как мешок картошки. Сиди ровно и держись – трогаемся.

Пол дрогнул. Стены заохали, как старые кости, и комната, если это можно было назвать комнатой, двинулась.

Доски подо мной ходили волнами, в ушах звенело, голова ныла. Я ухватилась за ближайший табурет, чтобы не скатиться в угол.

Что вообще происходит?

Я закрыла глаза, и мир качнулся снова, но уже внутри меня.

Запах дыма сменился запахом кофе и корицы. Перед глазами вспыхнули гирлянды, шумная площадь, снег, киоск с пирожками.

Я шла на работу.

Утро. Морозный воздух, под сапогами слякоть.

Ветеринар Яна Крылова, тридцать один год, хронически не замужем – зато с чувством долга и пакетом собачьего корма в сумке.

Хороший человек, если не считать, что в холодильнике опять грустили два яйца и полбанки кетчупа.

Я не спешила. Пешком спокойнее, чем на автобусе, где пахнет чужими духами и чьими-то ссорами.

Я любила свою работу – любила, когда хвост начинает вилять после укола, когда кот перестает дышать хрипло, когда хозяева плачут от облегчения.

Просто вечерами становилось одиноко. Открываешь дверь – и там ни лап, ни шагов, ни голоса. Только свет холодильника и новости.

На углу включили гирлянды. Пахло елкой, сладкой ватой и детством.

Я остановилась.

Так, наверное, смотрят те, кто все еще верит в чудеса.

У ближнего прилавка сидела пожилая женщина: руки в перчатках без пальцев, шаль на плечах, тонкое лицо с выцветшими глазами. Перед ней пирожки и несколько мешочков с засушенными травами. Никто не останавливался.

Я подошла. Женщина подняла голову и улыбнулась, мягко, так, будто давно ждала именно меня.

– Угощайся, дочка. Пирожки свежие, с капустой, – сказала она сиплым голосом, похожим на вздох старого самовара.

Я колебалась. Завтракать на улице, да еще с чужих рук – не лучшая идея. Но взгляд у нее был такой ласковый, что рука сама потянулась к кошельку.

– Сколько?

– Да копейки. Главное, чтобы поела. Мороз какой сегодня.

Пирожок был горячим и пах маслом. Я только взяла его, как женщина сунула мне под нос колоду маленьких картонок.

– А теперь вытягивай.

– Простите?

– Карточку, судьбину свою. На счастье.

– Я не верю во все это, – пробормотала я.

– А ты и не верь. Судьба не обижается, когда в ней сомневаются, – сказала женщина с неожиданно хитрым прищуром.

Я поколебалась секунду. Потом все-таки вытянула карту, чтобы отвязаться.

Бумага была шершавая, теплая, пахла дымом и засахаренными орехами.

На карточке тонкими буквами было написано:

«Твой суженый – Дева. Жди сентября.»

– Сентября? Прекрасно, – фыркнула я. – Самое подходящее время для жениха.

– Так оно и бывает, – сказала женщина. – Счастье приходит, когда его совсем не ждут.

Я сунула карточку в карман, поблагодарила и пошла дальше.

Никакого чуда. Никакого знака. Просто старушка, которой хотелось поговорить.

Но запах орехов почему-то не рассеялся. Будто кто-то невидимый дышал мне в воротник.

Я только подумала, что пора бы и поторопиться, – и в тот же миг меня толкнули в спину.

Снег взвился.

Ноги поехали.

Холод ударил в лицо, рот, глаза – белое, глухое, без звука.

…и вот я оказалась на полу странного, бесконтрольно передвигающегося сооружения с куриными ногами и отвратительно невежливым характером.

Глава 2 Совет хозяйственных дел

Пол подо мной еще дрожал, будто у избы были собственные нервы, и она только что пережила стресс посильнее моего. Я осторожно поднялась на колени, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Ну да, великолепно: уже не просто вижу невозможное, а реагирую на него как будто это… нормально?

Я огляделась. Комната оказалась небольшой и удивительно уютной. Бревенчатые стены чуть перекошены, но так по-домашнему, что даже странно. В углу белела широкая русская печка – настоящая, с лежанкой, с ровным теплом, как в деревне у бабушки. На стенах висели пучки трав: мята, зверобой, чабрец – пахли летом, хотя вокруг явно была зима.

– Ну, насмотрелась? – раздраженно спросил голос.

Я вздрогнула так, что едва не опрокинула табурет. Голос, кажется, исходил сразу отовсюду: от пола, от стен, снизу из-под лежанки.

– Хозяйка называется… – проворчал он. – Вместо того чтобы порядок навести, сидит и хлопает ресницами.

Раздражение вспыхнуло во мне раньше страха – яркое, нервное, как от слишком громкого будильника.

– Так… – выдавила я, цепляясь за ножку стула. – Это… не галлюцинация?

– Галлюцинация – это твоя жизнь до этого момента, – отрезала Избушка. – А здесь у нас все по-честному. Собирайся, Бессмертный велел быть к двенадцати.

Я моргнула.

– Кто?

– Кощей, – возмущенно скрипнула Избушка, будто я задала вопрос уровня «а что такое гравитация». – Имя – Кощей. Фамилия – Бессмертный. Все ясно?

Нет. Не ясно. Абсолютно ничего не ясно.

Но это было слишком много даже для паники, мозг просто попытался взять ситуацию под контроль.

Я автоматически проверила пульс – ровный, стабильный. Дыхание – есть. Пальцев десять. Это странно утешило, может, я действительно не сплю.

– Так… спокойно… – пробормотала я, массируя виски. – Симптомы оценить… логически подумать…

– Приехали! – бодро объявила Избушка, тормозя так резко, что я чуть не поцеловала пол.

Дверь распахнулась, впуская порыв морозного воздуха. Я открыла рот – объяснить, что мне нужно хотя бы пять минут прийти в себя, проверить зрение, координацию…

– Спросишь там про дороги! – перебила Избушка. – Пусть уже начнут чистить, а то только налоги собирать горазды!

Я даже не успела возмутиться: какие дороги?!

Куриная нога мягко, но настойчиво подтолкнула меня к выходу, и я шагнула наружу, потому что выбора у меня все равно не было.

Передо мной стояло каменное здание с высокими арочными окнами и табличкой над входом: «Совет хозяйственных дел». Снег вокруг был расчищен до блеска – аккуратно, ровно, словно кто-то с утра прошелся огромным деревянным скребком.

Изба позади фыркнула так выразительно, что я едва не оглянулась.

– Не забудь про дороги! Скажи, что я возмущена! Я, между прочим, на куриных ногах, а не на санях!

Я уставилась на дверь Совета, потом на Избу, потом снова на дверь.

– Я вообще не должна тут быть… – прошептала. – Я ветеринар. Я и на собрания ТСЖ-то не хожу…

Но дверь сама приоткрылась, словно приглашая.

Внутри было тепло и очень буднично. Я зашла – медленно, будто боялась спугнуть нормальность.

Длинные столы, лавки, кипящий самовар в углу. Никаких костей, огненных шаров и шепчущих духов. Даже запах был обычный: чай, дерево, чуть сушеных грибов.

И только потом я заметила, что люди были не люди.

Тридцать три богатыря, одинаковые как близнецы, в тулупах, плотных валенках, и с совершенно серьезными лицами, наводили порядок: ставили стулья, поправляли ковер, выносили мусор.

Буднично. Без героизма. Как работники домоуправления.

Я сглотнула и на цыпочках прокралась к ближайшей лавке, села на самый край, будто боялась, что скамейка сдаст меня с потрохами.

Это сон.

Это точно сон.

Пожалуйста…

– Начинаем, – раздался в глубине зала строгий голос.

Я подняла глаза и увидела Кощея.

Не злодея из сказок, а мужчину лет пятидесяти с короткой стрижкой: высокий, седой, в темной рубахе и жилете, с папкой под мышкой.

Выглядел он не как скелет, а как мужчина, уставший от бюрократии.

– Вопросы по снабжению? – спросил он. – Жалобы? Предложения?

Я вжалась в лавку, пытаясь стать ничем – воздухом, пылью, тенью.

Но слова Избы навязчиво крутились в голове:

«Не забудь про дороги!»

И в тот момент, когда наступила тишина, мучительно долгая, я почувствовала, как рука сама предательски поднимается.

Кощей посмотрел прямо на меня.

– Да? Новенькая. Что хотели?

Я сглотнула.

– Д… дороги. То есть… дороги чистят плохо. Очень плохо. Изба… то есть… кое-кто жалуется. Мы ехали… а снег… ну…

Кощей кивнул серьезно, как будто я сказала что-то чрезвычайно важное.

– Записано. Разберемся.

Никто не засмеялся.

Никто даже не улыбнулся.

И от этого стало еще страшнее.

Тишина продержалась три секунды, не больше.

Первым вскочил водяной – тяжелый, мокрый, с каплями на бороде, которые тут же натекли лужицей под лавкой.

– Она нарочно подняла уровень воды! – ткнул он пальцем в сторону кикиморы, сидевшей напротив. – У меня плотину смыло, сети унесло, рыба в панике!

– А нечего было русло засорять! – огрызнулась кикимора, вскочив следом. – У меня болото перемерзло! Зайцы шастают, кору грызут, а ты знаешь, что бывает, когда коры нет?!

В зале поднялся шум. Тридцать три богатыря переглянулись и слегка напряглись, на случай, если кто-то полезет в драку.

Кощей тяжело вздохнул и постучал костяшками по столу.

– Семейные разборки и экологические войны после собрания, – произнес он устало. – Здесь обсуждаем хозяйственные вопросы, а не кто кому болото переморозил.

Водяной сердито булькнул, кикимора поджала губы, но оба сели на места, как школьники после замечания директора.

Следующими заговорили гномы, по очереди жалуясь на отсутствие инспектора, которого сами же в прошлом году завалили породой.

Сцена походила одновременно на серьезный отчет и на комедию.

Я чуть расслабилась, только на секунду, потому что чужой конфликт всегда действует лучше валерьянки.

Пока не поняла: я – часть всего этого.

Когда шум улегся, Кощей вновь посмотрел на зал:

– Еще вопросы по существу? Если нет, продолжаем работать: завалы разбираем, тропы чистим, домовых кормим, деревенских не пугаем. Все ясно?

Толпа одобрительно зашевелилась: посохи, копыта, хвосты – каждый по-своему.

Я все еще сидела, боясь даже вдохнуть громче.

И, конечно же:

– Яна Крылова, останьтесь на минутку.

У меня внутри что-то хрустнуло.

Паника? Нерв? Остатки здравого смысла?

Когда зал опустел, я подошла к столу осторожно, будто боялась, что земля под ним провалится.

Кощей открыл толстую книгу – деловито, спокойно.

– Ваша избушка жалуется на качество дорог.

– Да… – выдавила я. – Она… настойчивая.

– Это похвально. Но передайте ей: дороги нечищены по уважительной причине. Ведьмак третьей категории случайно вызвал локальную метель. Исправим до вечера.

Я кивнула.

Не потому, что согласна. А потому, что иначе могла закричать.

– И еще… – он посмотрел внимательнее. – Вы выглядите растерянной.

Растерянной?

Да я на грани истерики, мужчина.

Но я только сжала кулаки.

– Избушка знает дорогу домой, – продолжил он мягко. – Отдыхайте. И приходите в понедельник на общее собрание.

– В понедельник? – переспросила я автоматически.

– Конечно. Вы же Баба Я… – он оборвал себя. – …Яна. Верно.

Мы оба сделали вид, что ничего странного не произошло.

Я покачала головой.

– Нет вопросов, – прошептала.

Снаружи меня уже ждала моя… Избушка. С куриными ногами и выражением лица, которого у построек быть не должно.

– Ну? Разобрались? – буркнула она.

– Разобрались. Ведьмак виноват.

– Шалопай лысый, – фыркнула Изба. – Ладно, залезай. Домой поехали, хозяйка. Дел – гора.

Я замерла.

Домой.

Почему одно слово способно напугать сильнее, чем куриные ноги?

Пришлось заставить себя шагнуть внутрь.

И это “домой” эхом ударило в груди – тревожно, будто я перешла невидимую черту, откуда уже не вернутся “ветеринар Яна” и ее обычная снежная Москва.

Глава 3 Гость у ворот

Пол подо мной вибрировал мягко, будто избушка пробиралась по рыхлому снегу, а не по тропинке… или по чему там она вообще ходит. Я села на край лежанки, ухватившись за деревянный столбик, который, кажется, выполнял роль поручня. Голова еще слегка гудела после собрания, но теперь к растерянности добавилось раздражение – то самое, когда хочешь все объяснить рационально, а мир упрямо делает вид, что таких слов не знает.

– Ладно, – пробормотала я, – надо просто… осмотреться. Выяснить, где я. Что за место. И как отсюда выбраться.

– Ага-ага, – буркнула Избушка где-то сбоку. – Осматривайся. Только ничего не трогай, я порядок знаю лучше тебя.

– Спасибо за доверие, – процедила я, пытаясь не сорваться.

Раздражение оказалось полезнее страха – с ним хотя бы можно думать.

Я медленно поднялась. Комната шла мягкой качкой, но я уже привыкла. Печка тепло дышала в спину, травы под потолком тихо покачивались.

И ощущение было… странным. Словно место само наблюдает, следит за каждым моим шагом. Не враждебно, но внимательно, выжидающе.

– Слушай, – сказала я, – у тебя тут… э-э… зеркало есть? Только желательно не кривое, а нормальное.

– Вон, – нехотя отозвалась Избушка. – У стены. Кривое, прямое… какое тебе надо, сама разберешься.

Я повернулась.

У стены действительно стояло большое, в человеческий рост, зеркало в резной деревянной раме. Оно было покрыто легкой дымкой, будто на нем осел иней.

Сердце пропустило удар.

По коже прошел холодок. Предчувствие, что вот сейчас… что-то будет.

Я медленно шагнула к зеркалу.

В отражении стояла не я.

Там стояла… она.

Сморщенная, с сухой как пергамент кожей. Огромный крючковатый нос. На подбородке бородавка размером с фасолину. Глаза выцветшие, будто зажмуренные от вечности.

И что, пожалуй, было самым жутким – эта тварь в зеркале улыбалась мне беззубым ртом, как старуха, которая точно знает, что ты от нее не убежишь.

Я отшатнулась, ударилась спиной о стену и чуть не сползла на пол.

– Н-нет… нет, это… это не я. Так не бывает. Так… не может…

Слова ломались, дыхание сбилось. В груди поднималась настоящая паника – липкая, холодная, как вода по горло.

– Спокойно, спокойно, хозяйка, – раздалось сверху. Избушка говорила удивительно мягко, словно вдруг решила стать доброй. – Внешность – дело такое… главное, что внутри.

– Внутри? – сорвалась я. – Внутри? Ты вообще видела, что там? Это же кошмар! Это… это Баба-Яга!

– И что? – флегматично скрипнула Избушка. – Видала я Яг и хуже. Ты еще ничего.

Мне захотелось смеяться и плакать одновременно.

Я снова посмотрела в зеркало, и то мерзкое, древнее существо смотрело прямо на меня, будто примеряясь к моей коже изнутри.

Я отвернулась.

– Нет. Это сон. Стресс. Я упала, ударилась головой…

– И с тех пор разговариваешь с избушкой, – философски заметила она. – Очень логично.

Я закрыла лицо руками, выдохнула – долго, почти до боли.

– Я хочу домой. Настоящий дом. Не твой этот… куриный транспорт.

– Поздно. – Избушка хмыкнула. – Дом уже впереди.

И как будто в ответ пол перестал качаться.

Мы остановились.

– Приехали, хозяйка. Вылазь смотреть.

Я открыла дверь – осторожно, будто мир за ней мог укусить.

Но там не было ни болот, ни коряг, ни костей животных.

Передо мной раскинулась ухоженная усадьба: аккуратные дорожки, сугробы ровные, будто их кто-то подстриг ножницами, банька с дымом из трубы, пасека под снегом, и даже березки у крыльца, сверкающие инеем.

А еще у ворот стоял мужчина.

И я на одну секунду, на дурацкую, инстинктивную секунду, просто застыла.

Потому что он был… ну… красивый.

Не “ах, герой романов”, не “звезда экрана”. А такой, на которого взгляд натыкается и отскакивать не хочет.

Высокий, в светлом тулупе, с чуть растрепанными волосами цвета сухой осенней травы. Светло-карие глаза – теплые, внимательные. Мужчина, от которого веет спокойствием, как от костра, возле которого хочется присесть.

И у меня – у нормальной, тридцатилетней Яны с живыми рефлексами – щеки предательски вспыхнули. Сердце подпрыгнуло под горло, руки сами собой захотели пригладить волосы…

…и только потом, через длинный, мучительно трезвый миг, я вспомнила.

Зеркало.

Нос.

Морщины.

Я же теперь Баба-Яга. Настоящая. С паклей вместо волос и лицом, которое напугает даже лешего.

Жар на щеках сменился холодом. Я тут же опустила голову, пряча лицо, как будто это могло помочь.

Кровь прилила к ушам. Хотелось спрятаться за дверью избы, накрыться занавеской, шапкой, мешком, чем угодно.

Мужчина шагнул ближе, рассматривая меня открыто, без насмешки, больше с любопытством.

– Так это ты теперь… Баба-Яга? – спросил он мягко, будто уточнял диагноз.

Я сглотнула.

– Похоже на то, – прошептала. Голос предательски дрогнул: ну конечно, вовремя.

Он кивнул, как будто услышал самое обычное подтверждение.

– Тогда хорошо, – сказал ровно. – Мне нужна твоя помощь.

И только тут я заметила: в лукошке, прижатом к груди, лежала небольшая пушистая туша. Лапа странно вывернута, дыхание сбивчивое. Глаза зверя блестящие, перепуганные.

У меня щелкнуло внутри – знакомо, привычно, почти спасительно.

Режим ветеринар активирован.

Страх отступил. Смущение исчезло. Осталась только работа.

– Давайте сюда, – сказала я уже другим голосом. Уверенным. Четким. – Что с ним случилось?

Мужчина чуть приподнял бровь, будто отметил перемену, но вопросов не задал, просто шагнул вперед и аккуратно показал лукошко с животным внутри.

– Ничего страшного, – пробормотала Избушка, гордо подбоченясь.

Я бросила на нее предупреждающий взгляд.

– До окончательного диагноза прошу не комментировать, – процедила я.

– Вот еще, – фыркнула она, но притихла.

Мужчина присел рядом и открыл лукошко полностью.

Внутри свернулся комочком зверь – вроде бы обычный лисенок, но… слишком большой, с темными ушами и какими-то странно длинными лапами. Шерсть на боку сбилась, под ней виднелся синяк или ушиб.

– Нашли в лесу, – сообщил незнакомец. – Кричал так, будто его живьем ест кто-то. Понять не могу, что с ним.

Я опустилась на корточки, протянула руку. Лисенок дернулся, но не укусил – просто прижал уши.

– Тише, малыш… – прошептала я, машинально переходя на свой рабочий тон.

Пальцы сами нашли, где прощупать ребра, где проверить дыхание, где посмотреть реакцию зрачков.

Мир вокруг сузился до зверя: ни избы, ни снега, ни красивого мужчины, ни собственного уродливого отражения, только работа, только привычные алгоритмы.

– Травма мягких тканей… возможно, его ударили о корягу или бросило ветром, – пробормотала я, осматривая бок. – Переломов нет. Температура нормальная. Движения осторожные, но реакция адекватная. Хороший мальчик.

Лисенок тихо пискнул и ткнулся носом в мою ладонь.

Мужчина выдохнул – звук, будто его самого отпустило.

– Ты… то есть вы… разбираетесь.

– Я ветеринар, – коротко сказала я, не поднимая глаз. И только когда закончила осмотр, вспыхнуло запоздалое ощущение: а как ветеринар, если я сейчас выгляжу как кошмар из детской сказки?

Мужчина словно уловил паузу.

Он наклонился ближе, но не ко мне, а к зверю, будто уважая дистанцию.

– Значит, помощь ему можете оказать?

Я кивнула.

– Да. Нужно тепло, покой и немного мази. Пару дней – и будет бегать, как прежде.

Избушка довольно заскрипела, будто это ее похвалили.

– Я ж говорю, хозяйка у меня толковая. Хоть и новенькая.

Мужчина бросил на нее взгляд, потом снова на меня уже чуть мягче, внимательнее.

– Тогда… – он замялся, почесал затылок. – Можно я подожду? Пока вы ему помощь окажете.

Я открыла рот, чтобы сказать «конечно», но внутри все сжалось от внезапной волны смущения.

Он же сейчас увидит меня ближе. Лицо. Нос. Эту… Ягину физиономию.

– Если… если вам не противно, – выдавила я.

Он удивленно моргнул.

– Почему это должно быть противно?

И я почти поверила, почти, что он сказал правду. Но в этот момент лисенок снова пискнул, и работа вернула меня в нормальное состояние.

Я поднялась.

– Проходите. Я покажу, куда его можно положить.

Он кивнул, осторожно поднимая лукошко, а я повела его в дом, стараясь идти ровно и не думать о том, что впервые за долгое время… мне хотелось выглядеть красивой для кого-то конкретного.

Внутри было тепло, и зверь быстро успокоился, задышал ровнее. Я склонилась над ним, а мужчина устроился чуть поодаль. Не мешал, но и не уходил. Просто наблюдал, будто прислушиваясь и к моим движениям, и к собственным сомнениям.

– Кажется, я не представился, – тихо сказал он, опускаясь на корточки так, чтобы не заслонять свет. – Я – Лад.

Я глянула на него мельком – ровно на секунду, чтобы не позволить себе снова рассматривать гостя слишком внимательно.

– Яна.

Имя прозвучало чуть тише, чем хотелось бы, но дрожь уже почти ушла. Остались растерянность, смущение и то странное тепло, которое я никак не могла разобрать.

– Рад знакомству, – просто произнес он. Ни улыбки, ни попытки расположить. Спокойствие человека, который умеет быть рядом не навязываясь.

Я вернулась к лисенку. Маленький, пушистый, сжавшийся в тревожный комок, но глаза ясные, живые. Я еще раз аккуратно проверила дыхание, подвижность грудной клетки. Лад молчал, не задавал вопросов, и эта тишина была лучше слов.

На минуту весь этот нелепый сказочный хаос – куриные ноги, метель, зеркало – провалился куда-то на задний план.

– Ничего критичного, – сказала я наконец. – Больше испугался, чем поранился.

Лад едва заметно кивнул. Его спокойствие, как ни странно, давало опору. Хоть в чем-то я знала, что делаю.

Избушка вовремя подала мне пучок сухой травы и баночку мази, словно давно понимала, что потребуется. Я уложила траву под бок зверька, осторожно смазала ушиб. Лисенок тихо пискнул, но не дернулся, только доверчиво ткнулся носом в ладонь.

Уголки губ невольно дрогнули.

– Можно его взять? – спросил Лад.

– Чуть позже. Пусть отойдет.

Лад присел ближе. От него пахло холодом, дымом и чем-то теплым, лесным. Я заставила себя смотреть на зверя, а не на линию его плеч.

– Ты хорошо справляешься, – тихо заметил он.

– Это моя работа.

– Видно.

Пауза получилась почти домашней. Я позволила себе улыбнуться – слегка, незаметно. В тот же момент зверек чихнул так громко, что мы оба вздрогнули. Лад рассмеялся, и я тоже – на секунду забыв, как теперь выгляжу.

Зверек улегся клубком, ровно дыша. Я выпрямилась.

– Ему нужно отдохнуть. Скоро придет в норму.

Лад собирался подняться, но за спиной щелкнула половицей Избушка:

– Хозяйка! Гостя без угощения оставить хочешь? А как же гостеприимство?

Я вспыхнула.

– У нас… ничего нет.

– А скатерть-самобранка на что? – пропела Изба.

Я обернулась – на полке лежал сложенный сверток. Развернула – и прикусила губу: серое, помятое полотно с прорехами.