На краю Империи: Братство Спящего Барса.

Его спокойная, неоспоримая правда заставила Артёма сдаться. Они просидели до рассвета, сменяя друг друга у «поста наблюдения». Костёр не разводили, чтобы не привлекать внимания.

Утром, пока лагерь внизу только начинал шевелиться, Артём снова достал серебряный портсигар. Он щёлкнул замком, высыпал на ладонь ароматный табак и… нащупал на дне маленький, плотно сложенный клочок бумаги. Это была часть чертежа – странная схема, напоминающая лабиринт, с пометками на непонятном языке и стрелкой, упирающейся в некий «источник». В самом низу другой рукой и чернилами было нацарапано: «А. Барсову».

И тут в памяти Артёма, как ослепительная вспышка в тёмном зале, ожило дело двухлетней давности. Запутанная история с контрабандой китайских бронзовых зеркал. Тогда, сквозь лабиринт ложных следов и полуправд, лишь краем проскользнуло одно имя: Алексей Барсов.

Теперь всё встало на свои места. Портсигар с выгравированными инициалами «А. Б.» – его вещь. Но значение открывалось куда глубже, чем простая принадлежность. Алексей – сын Григория Барсова. Того самого Григория, чьи амбициозные, смертельно опасные планы он с друзьями разрушил пятнадцать лет назад в порту Владивостока. Месть? Нет, это было бы слишком просто, слишком прямолинейно. Не в духе Барсовых.

Артём медленно сжал кулаки, ощущая, как в груди разгорается холодное пламя понимания. Это не месть – это преемственность. Дело отца, бережно переданное сыну, поднятое на новый уровень, куда более изощрённый и смертельно опасный. То, что начиналось как контрабанда зеркал хрупких отражений реальности, превратилось в нечто куда более зловещее. Теперь в игру вступили иные ставки, иные правила.

– Алексей Барсов, – прошептал Артём, сжимая портсигар. Ну вот, наш враг обрёл имя.

Когда солнце поднялось достаточно высоко, озарив тайгу золотисто‑розовым светом раннего утра, герои приступили к осторожному манёвру. Нимаха, чьё умение читать ландшафт граничило с колдовством, вёл их по высокому хребту – узкой каменистой гряде, поросшей мхом и низкорослым кустарником. Их каждый шаг был продуманным, они передвигались беззвучно, как призраки, гармонируя с лесным ритмом, сливаясь с шелестом листьев и птичьим щебетанием.

Хребет петлял между вековыми кедрами, то взмывая к небу, то ныряя в узкие лощины, где влажный мох глушил звук шагов. Нимаха шёл первым, безошибочно выбирая тропу: он замечал едва уловимые знаки – сломанную ветку, сдвинутый с места камень, паутину, затронутую неизвестным прохожим и по ним, выстраивал невидимую карту пути. Артём и Ли Мин следовали за ним, напряжённо вслушиваясь в тишину, которая то и дело распахивалась перед ними, как занавес, открывая то просвет между деревьями, то обрывистый склон, то заросший папоротником овраг.

Постепенно хребет начал снижаться, переходя в пологий склон, усыпанный серыми валунами и поросший густым рододендроном. Здесь Нимаха замедлил шаг, поднял руку. Это был сигнал остановиться. Он припал к земле, вгляделся в долину внизу и тихо произнёс:

– Мы обошли их по дуге. Теперь у нас преимущество, мы знаем, где они, а они не знают, где мы.

Не говоря больше ни слова, он начал осторожно спускаться по склону. Камни изредка срывались из‑под ног, но Нимаха мгновенно останавливался, замирал, прислушивался и лишь убедившись, что звук не привлёк внимания, продолжал движение. Артём и Ли Мин следовали за ним, чувствуя, как в груди нарастает напряжение: каждый куст, каждая тень могли скрывать угрозу.

Спуск занял не меньше часа. Друзья двигались, то ползком, то короткими перебежками между деревьями. Наконец, они достигли подножия хребта и укрылись за массивным валуном, поросшим лишайником. Отсюда открывался полный обзор на долину. Как на ладони лежала эта затерянная в тайге впадина, окутанная утренней дымкой. Внизу, среди густых зарослей папоротника и низкорослых елей, проглядывали руины.

Древнее городище забытого царства Бохай предстало перед ними не как груда камней, а как молчаливый, величественный призрак, застывший между мирами. Время не стёрло его, а укутало в саван из мха, травы и забвения, придав облику нечто потустороннее, даже живое.

Очертания крепостных валов, едва различимые под многослойным покровом земли и дёрна, тянулись по склонам, подобно рёбрам исполинского зверя, уснувшего в недрах тайги. Их плавные изгибы напоминали о былой мощи – о стенах, что когда‑то возвышались неприступной твердыней, о дозорных, вглядывавшихся в даль с этих самых высот.

Каменные фундаменты домов, разбросанные по склонам, образовывали призрачные улицы. Они не исчезли, а просто перешли в иное состояние, став тенями прежних жилищ. Здесь, среди заросших трещин, ещё можно было угадать расположение комнат, дверных проёмов, очагов. Камни, некогда тщательно подогнанные друг к другу, теперь разъехались, но сохранили память о руках, сложивших их.

В центре городища, как сердце, застывшее в вечности, возвышалась массивная гранитная платформа. Её грани, изъеденные временем и непогодой, всё ещё хранили следы былой величественности. Поросшая седым лишайником, она казалась живым существом – древним, мудрым, хранящим тайны ушедших эпох. На её вершине, как алтарь забытого культа, лежал одинокий валун, испещрённый полустёртыми иероглифическими знаками.

Воздух здесь был неподвижным и густым, будто бы застывший мёд. Он давил на плечи, проникал в лёгкие, заставляя дышать медленнее, осторожнее. Давление тишины ощущалось физически, как тяжесть на веках, как шёпот, который не расслышать, но нельзя не почувствовать.

Нимаха медленно провёл ладонью по холодному камню фундамента. Его пальцы скользнули по едва заметным бороздам – возможно, следам резца мастера, жившего столетия назад. Он не произнёс ни слова, но в его взгляде читалось благоговение, как перед святыней, которую нельзя тревожить без нужды.

Ли Мин и Артем замерли, пытаясь осознать масштаб времени, погребённого под этими камнями. Сколько поколений прошло здесь? Сколько судеб, надежд, трагедий растворилось в вечности? Городище не было мёртвым, оно просто пребывало в ином состоянии бытия, став хранителем памяти, которую никто уже не мог прочесть.

Ветер, пробираясь сквозь заросли, шевелил листву, и в этом шорохе чудилось эхо голосов – далёких, приглушённых, как отголоски из иного мира. Казалось, камни вот‑вот заговорят, раскроют свои тайны, но тут же смолкали, оставляя лишь вопросы, на которые не существовало ответов.

Солнце, пробиваясь сквозь кроны, бросало на руины длинные тени, превращая их в лабиринт из света и тьмы. В этих тенях мерещились силуэты – то ли игра воображения, то ли призраки прошлого, не желающие отпускать своё царство.

И тут с Нимахой стало происходить нечто необъяснимое. Он не просто осматривал руины, но будто бы повинуясь неведомой силе, он медленно зашагал между призрачными улицами древнего городища, точно шёл по знакомому маршруту, проторённому десятки раз. Его пальцы невесомо касались древних, отполированных временем камней, но это было не прикосновение исследователя, а прикосновение человека, который узнаёт родные черты.

Он останавливался у каждого фундамента, склонял голову, прислушиваясь к чему‑то, недоступному другим. Взгляд его скользил по трещинам в кладке, по узорам лишайника, по едва различимым следам резьбы и в этих деталях он читал целую летопись. Его сдержанное, почти непроницаемое лицо, сейчас отражало целую бурю чувств: то вспыхивала боль, как будто от незаживающей раны, то проступала тоска, глубокая и древняя, как эти камни, то мелькало странное узнавание, похожее на то, когда встречаешь давно потерянных родных.

Тишина вокруг стала осязаемой, как если бы сама земля затаила дыхание. Даже ветер стих, оставив только приглушённый шелест листвы где‑то вдали.

– Они… – голос охотника прозвучал хрипло и непривычно громко в этой звенящей тишине. Он сглотнул, пытаясь совладать с комом в горле. – Я… слышу их.

Артём и Ли Мин переглянулись.

– Кого, старина? – тихо спросил Ли Мин.

Нимаха закрыл глаза, и его пальцы крепче сжали край каменного блока. Его грудь вздымалась неровно, словно бы он ловил обрывки далёких голосов, доносившихся сквозь века.

– Не слова… – прошептал он. – Образы. Воспоминания. Они здесь. Всё ещё здесь.

Его голос дрогнул, когда он провёл ладонью по выцветшим знакам на камне. В этом прикосновении было что‑то ритуальное, даже молитвенное. Казалось, он не просто ощущал прошлое, а становился его частью, растворялся в нём, позволяя древним теням говорить через себя.

– Я слышу людей, – шептал Нимаха – Не слова… а эхо. Эхо их жизни. Они не исчезли. Земля помнит. Кровь помнит. – Он открыл глаза, и в них стояли слёзы, которых Артём никогда раньше не видел. – Здесь мой народ ковал железо для своих воинов. Здесь женщины ткали полотно под этими же кедрами. Здесь дети бегали по этим улицам… Я чувствую это. Как своё. Бохай… Мохэ… Это не просто слова из старых книг. Это мои предки. И они кричат от боли, что их покой тревожат

Это было не видение, а нечто большее – глубинное, генетическое воспоминание, пробуждённое святостью места. В этот момент Нимаха был не просто охотником Нимахой. Он был голосом, через который говорила сама история.

Ветер наконец ожил, прошелестел в кронах, принёс с собой запах сырой земли и древности. И в этом шёпоте, казалось, действительно звучали голоса – тихие, едва различимые, но настойчивые, как эхо, зовущее вернуться.

Пока Нимаха приходил в себя, Ли Мин, сверяясь с обрывками записей профессора, искал закономерности в расположении камней. А Артём, движимый привычкой следователя, пытался найти улики. Он быстро наткнулся на пустую консервную банку, явно принадлежавшую людям из лагеря Барсова, а рядом валялся странный, покрытый белёсой, мелкой пылью камень. Сыщик уже тянулся к нему, когда железная рука Нимахи схватила его за запястье.

– Не трогай! – его голос снова был полон силы и власти. Он оттащил Артёма и указал на основание вала. Там, полузасыпанный такой же таинственной пылью, лежала наполовину истлевшая тушка зайца. Но это было не просто высохшее тело. Кости и уцелевшие фрагменты плоти были… окаменевшими. Они превратились в бледный, пористый камень, удерживавший форму живого существа, застывшего в предсмертной агонии.

«Дыхание Камня». Так вот о чём говорил старый шаман. Это была не легенда. Это была жестокая, необъяснимая реальность.

В этот момент из‑за вала послышались голоса и треск веток. Группа Алексея Барсова вышла на площадку у каменной платформы. Теперь их было ещё больше, и с ними шагал их главарь.

Барсов‑младший был вылитый отец – тот же хищный овал лица, те же холодные глаза. Но в его осанке была надменная уверенность, которой не было у старого контрабандиста. А ещё на щеке у скулы Алексея белел тонкий длинный шрам. Волков понял, что именно о нём говорила вдова убитого профессора Лаврова. Головоломка медленно и постепенно складывалась.

– Волков! – Барсов ухмыльнулся, окидывая друзей насмешливым взглядом. – Сынок бывшего офицера, превратившегося в портового сыщика? Какая трогательная преемственность. А с тобой… а, потомок лавочников и дикарь. Мило. Вы здесь будете препятствовать законной научной экспедиции?

– Ваша «экспедиция» началась с убийства, Барсов, – холодно парировал Артём.

– Убийство? – Барсов брезгливо поморщился. – Я бы назвал это… санитарной чисткой. Старик лез не в своё дело.

Пока они говорили, нанятый Барсовым учёный отошёл дальше. Что‑то бормоча себе под нос, он стал водить руками по резным знакам на платформе, явно что‑то пытаясь понять или проверить. Внезапно раздался глухой скрежет, и один из массивных камней отъехал в сторону, открывая чёрный, зияющий провал. Из него тут же вырвалось облако той самой белёсой пыли, как призрачный туман, оно медленно поползло по земле, растекаясь зыбкими волнами. Воздух мгновенно наполнился едким, металлическим привкусом, а свет померк, будто бы пыль поглощала даже солнечные лучи.

Все в панике отпрянули. Кто‑то вскрикнул, кто‑то бросился назад, спотыкаясь о камни; люди Барсова засуетились, хаотично отступая, натыкаясь друг на друга, в их глазах стоял неприкрытый ужас. Шёпот, вскрики, топот, всё слилось в единый хаос, разорвавший тишину древнего городища.

А сам Алексей даже не дрогнул. В его движениях не было ни тени смятения, а только холодная, механическая точность. Не теряя самообладания ни на миг, он неторопливо достал из сумки резиновую маску‑противогаз новейшего образца. Блестящие стёкла окуляров, герметичные клапаны, лаконичный, пугающе современный силуэт – вещь явно не из этого времени, не из этой глуши.

Он надел её с размеренной неторопливостью, как будто выполнял привычный ритуал. Щёлкнул замок, плотно прижав резину к лицу; дыхание зазвучало глуше, проходя сквозь фильтры. Теперь его облик стал ещё более зловещим: безликий, механический силуэт в клубах белёсой мглы.

– Спасибо за помощь, господа! – его голос прозвучал глухо и жутко из‑под маски. – Реванш состоялся.

И Алексей первым шагнул в черноту подземелья. За ним последовали учёный и женщина, которые тоже надели противогазы. Ещё несколько наёмников шмыгнули в тёмный проём вслед за своим хозяином; остальные из группы Барсова остались сторожить, чтобы не позволить незваным гостям войти в открывшийся проход.

Герои оказались в окружении. Положение было безнадёжным. Артём замер, вглядываясь в лица наёмников. В их глазах, широко распахнутых от ужаса, отражалась не просто тревога – там пылал настоящий, животный страх. Он читался в дрожи сжатых кулаков, в судорожных движениях пальцев, непроизвольно сжимающих оружие, в застывших, будто окаменевших чертах.

Их взгляды были прикованы к странному зрелищу: туда, где лежал заяц точно застывшая в вечном мгновении скульптура, присыпанная белесым порошком. Тем самым, который медленно рассеиваясь в воздухе, клубился невесомо, почти призрачный, но от этого не менее зловещий, он оседал на траве, на камнях.

Артём понимал: дело не только в пугающем зрелище окаменевшего зайца. Страх наёмников был глубже, он шёл из самого нутра, из инстинктивного осознания, что они столкнулись с чем‑то, выходящим за рамки привычного мира. Это была не просто опасность – это было вторжение в реальность чего‑то чуждого, древнего, равнодушного к человеческим законам и страхам.

– План «Призрак», – тихо, но чётко сказал Ли Мин, ловя его взгляд. – Они боятся проклятия больше, чем нас.

Артём кивнул. Ли Мин быстрым движением руки достал из складок одежды небольшую шаровую дымовуху, усовершенствованный вариант его юношеского изобретения. Он не стал кидать её в людей, а выкатил под ноги, в центр площадки.

Раздался негромкий, деликатный хлопок, словно кто‑то осторожно хлопнул в ладоши, и в тот же миг площадку мгновенно окутала непроглядная серая пелена. Она взвилась вихрем, растекаясь плотными волнами, заслоняя очертания деревьев, камней, самих людей. Это был не просто дым, в его структуре чувствовалась странная, даже осязаемая плотность, как будто воздух превратился в вязкий туман.

Ли Мин заранее добавил в состав какие‑то ароматические масла, и теперь в воздухе повисла особая, тревожная атмосфера. Этот аромат проникал в ноздри, оседал в горле, вызывал лёгкое головокружение и странное ощущение, как будто время замедлилось.

Кто‑то из наёмников закашлялся, инстинктивно отступая назад. Другой, не выдержав, резко махнул рукой, пытаясь разогнать дым, но лишь взметнул новые волны серой мглы. Паника снова стала нарастать.

– Проклятие! «Дыхание Камня»! – крикнул кто‑то из наёмников.

Пользуясь суматохой и ослепляющей завесой дыма, трое друзей, как тени, рванулись ко входу в подземелье. Их действия были скоординированными и бесшумными – ни шороха, ни вздоха, только едва уловимое шуршание одежды, да приглушённый стук сердец, отбивающих единый ритм напряжения и решимости.

Нимаха шёл впереди – не спеша, но неуклонно, с той особой, врождённой уверенностью человека, знающего путь. В его осанке, в повороте головы, в осторожном, но твёрдом шаге читалась не только сосредоточенность, казалось, он действительно ведом незримой нитью. Той самой, что тянется сквозь века, связывая его с предками. Чьи голоса, звучали здесь, когда‑то. Чьи следы до сих пор хранят эти камни.

Друзья на миг замерли на краю чёрной бездны, как если бы стояли на границе мира живых и царства теней. Перед ними, уходя вниз в непроглядную тьму, зигзагом спускались грубо вырубленные в скале ступени. Каждая из них, изъеденная временем и покрытая седым налётом пыли, выглядела так, будто была высечена руками давно ушедших мастеров, знавших цену каждому удару молота.

Из глубины поднимался могильный холод, но не просто низкая температура, а нечто большее, пронизывающее до костей, заставляющее кожу покрываться мурашками, а дыхание – становиться прерывистым. К холоду примешивался запах – тяжёлый, густой, осязаемый: пыль веков, затхлость забытых времён, едва уловимый привкус металла, точно сама скала кровоточила памятью о минувших событиях.

Артём медленно обвёл взглядом своих спутников. Ли Мин стоял рядом – его лицо, обычно озаряемое спокойной мудростью, сейчас было сосредоточенным, отрешённым. В глазах философа не было страха, а лишь холодная решимость человека, готового встретить неизвестность лицом к лицу.

Рядом с ним стоял Нимаха. Его жесткие черты, застыли в выражении, в котором ярость противостояла невысказанной, но ощутимой боли. В его взгляде читалась не просто готовность идти вперёд, в нём пылала древняя клятва, связь с предками, чей дух, шептал ему в этой тьме.

– Они уже там, – произнёс Артём тихо, но так, что слова прозвучали как приговор, как точка, за которой не может быть отступления. – И профессор Лавров… он шепчет, что мы обязаны за ними последовать.

Его голос растворился в тишине подземелья, но в этом молчании слова обрели особую силу. Они повисли между тремя фигурами на краю бездны, став не обычной фразой, а клятвой.

Ли Мин кивнул. Нимаха сделал первый шаг на ступени, его тень, вытянутая и искажённая, скользнула вниз, словно уже принадлежала этому месту.

Артём глубоко вдохнул, задержал дыхание, а затем последовал за ними. Ступень под его ногой скрипнула, как будто предупреждая: «Назад пути нет». Но он уже знал – назад они не повернут.

Глава 6. Дыхание Камня.

В тишине, в которую они шагнули, не было жизни, не было дыхания, как в той тишине, что осталась тайге, эта тишина была мёртвой, гнетущей, вязкой как смола. Она впитывала каждый звук: их приглушённые шаги, учащённое дыхание, судорожный скрежет камня под подошвами. Воздух становился тяжелее с каждым шагом вниз по грубо вырубленным ступеням, пахнущим вековой сыростью, окисленным металлом и чем‑то острым, щекочущим горло, сладковатым привкусом белой пыли.

Луч карманного фонаря Ли Мина, одного из его многочисленных изобретений, выхватывал из мрака фрагменты стен, покрытые полустёртой от времени резьбой. Здесь были те же символы, как молчаливые стражи времени, выбитые в камне веками назад. Свернувшийся барс, чьи очертания сохраняли хищную грацию даже в застывшей форме; спирали что, по словам Ли Мина, означали бесконечность – вечный круговорот жизни, смерти и перерождения; стилизованные фигуры людей в длинных одеждах, будто бы застывшие в ритуальном танце, их руки воздеты к небесам или опущены к земле в жесте смирения и поклонения.

Нимаха шёл впереди, его спина была напряжена, как тетива перед выстрелом. Он не поднимал взгляда на древние изображения, он не нуждался в этом. Казалось, он впитывал знание иным путём: через кожу, через подошвы сапог, через каждый нерв, связанный с этой землёй. Его шаги были размеренными, он словно совершал обряд, не обычное движение вперёд, а шествие, подчинённое неведомому ритму.

Нимаха чувствовал под ногами неровные выступы ступеней, трещины в камне, едва заметные перепады температуры и всё это складывалось в картину, доступную только ему. В его сознании символы оживали, обретали голос, шептали истории, погребённые под толщами времени. Это было не чтение, а воспоминание. Воспоминание рода, памяти крови, древней связи с теми, кто, когда‑то ходил этими же тропами, кто высекал эти знаки, кто вверял им силу и смысл.

Артём и Ли Мин следовали за ним, стараясь не нарушать эту странную, мистическую связь. Они тоже видели символы, но для них те оставались всего лишь отголосками прошлого – загадками, требующими расшифровки. Для Нимахи же они были живыми, говорящими, ведущими его вперёд

– Они не просто строили, – голос удэгейца прорвал мёртвую тишину, прозвучав глухим, подземным эхом. – Они… пели этому месту. Камню. Они просили у него защиты. Но что‑то пошло не так. Песнь стала криком.

Он говорил не как человек, читающий следы, а как проводник, слышащий отголоски давно отзвучавшей мелодии. Артём смотрел на него с трепетом, понимая, что их друг сейчас находится на грани двух миров.

Лабиринт коридоров расходился во тьме, как вены древнего исполина, погребённого под толщами камня. Каждый поворот, каждый узкий проход таил в себе угрозу, но Нимаха шёл без колебаний, ведомый не зрением, а зовом крови, глухим шёпотом предков, звучавшим в его жилах.

Артём и Ли Мин следовали за ним, напряжённо вглядываясь в сумрак. Они находили следы группы Барсова – немые свидетельства поспешного продвижения: свежий скол на камне, оставленный неосторожным ударом, тёмное пятно керосина, растёкшееся по полу, как предзнаменование беды.

А затем они увидели мрачное предупреждение.

Из стены, будто клык неведомого чудовища, торчал огромный зазубренный деревянный шип. Его поверхность, покрытая сероватой пылью веков, хранила следы недавнего использования: на его острие алела свежая капля, а под ним, на неровных камнях, расплывалась липкая лужица крови. Она ещё не успела впитаться, не потеряла яркости, что могло означать только одно, ловушка сработала недавно.

Тишина подземелья стала гуще, тяжелее. Даже дыхание казалось громким, неуместным.

Ли Мин осторожно присел рядом с кровавым следом, провёл пальцем по краю лужицы, затем поднёс к носу, принюхиваясь.

– Ещё тёплая, – произнёс он тихо. – Не больше часа.

Артём сглотнул, ощущая, как по спине пробежал холодок. Он представил, как кто‑то из людей Барсова, спеша вперёд, не заметил скрытой угрозы – и вот результат. Древняя ловушка, забытая временем, но сохранившая свою смертоносную силу, дождалась своей жертвы.

– «Братство» заплатило за свою наглость цену, – прошептал Артём, глядя на кровавый след, тянущийся вглубь коридора.

Нимаха не обернулся. Его плечи были напряжены подобно стальным струнам, но в движениях не было ни тени сомнения. Он знал: эти ловушки – не случайность. Они были частью защиты, частью барьера, отделяющего живых от того, что хранилось в сердце подземелья. И если «Братство» почти потеряло одного, то это лишь начало.

Нимаха сделал шаг вперёд, мимо шипа, мимо крови, точно не замечая их. Остальные последовали за ним, стараясь не смотреть на зловещее пятно, растекающееся по камням.

Коридор сузился, стены сблизились, как будто сжимали нарушителей их покоя в каменных объятиях. Воздух стал ещё холоднее, а запах сырости смешался с металлическим привкусом крови. Где‑то вдали, в глубинах подземелья, раздавался едва уловимый звук – не то стон, не то шёпот. Или это просто ветер, блуждающий по каменным лабиринтам?

Удэгеец остановился на очередном перекрёстке, поднял руку, прислушиваясь. Его глаза, сейчас видели сквозь тьму, различали то, что было скрыто от остальных.

– Они пошли туда, – он указал на левый проход, где тени были особенно густыми. – Один из них уже ранен, но они не остановились.

Артём переглянулся с Ли Мином. Оба понимали: если люди Барсова, несмотря на явную опасность, продолжали идти вперёд – значит, они знали, что там, в глубине, их ждёт нечто настолько ценное, что перевешивало страх смерти.

И это «нечто» теперь манило и их самих.

Не говоря больше ни слова, Нимаха шагнул в тёмный проход. Остальные последовали за ним – в безмолвный мир камня, крови и древних тайн.

И, наконец, коридор расширился, упёршись в высокий арочный проём. Из него исходило странное, мерцающее сияние – холодное и безжизненное, как свет лесных гнилушек.

Переступив порог, друзья замерли. У Артёма перехватило дыхание.

Зал был огромным, круглым, как гигантский пузырь, оставшийся в теле земли. Его стены и сводчатый потолок отполированные до зеркального блеска, ловили и множили тусклый свет, исходивший из центра, превращая пространство в причудливую игру отражений. В этом мерцающем полумраке застыли окаменевшие стражи вечности.