На стороне ангелов

Глава первая

В середине ноября, пятнадцатого числа, Надя, забрав ребенка из садика, пропустила звонок от своей подруги Ирины. Часы пробили полдень и она, как всегда, собиралась совершить прогулку в парке. День выдался морозным, ветреным и ослепительно солнечным. Второй по-настоящему зимний день, антициклон принес снег во многих городах поблизости, но её город обошел стороной. Припарковав машину, она вышла, помогла спуститься малышу, думая, что никакой холод не способен огорчить этот самый лучший час из сё распорядка дня. Самый спокойный и умиротворенный, сама сосновая аллея обладала какой-то магией. То ли игра света, струящегося отвесными лучами через кроны деревьев, то ли отсутствие людей и погружение в оглушающую тишину, вызывали в ней чувство полной отрешенности, как будто другого мира нет вовсе. «Здесь только я и ты», сказала Надя Маттео, который уже припустил довольный через лужайки. Ей не надоедало совершать этот ритуал осенью, зимой, летом, весной, ежедневно. Она не чувствовала одиночества: многим, чтобы прогуляться, необходима компания, а кроме ребенка она физически ощущала присутствие деревьев, природы. «Это ведь всё тоже живое, просто мы, люди, забываем многое замечать. Нет в них ни вреда, ни злости, ни коварности, ни мести. И вселяют они спокойствие, потому что куда им спешить, от этого, наверное, и живут веками».

Сейчас правда, ей надо было поторопиться, замерзшая подруга находилась на другом конце парка, где уже понастроили аттракционов и зимних домиков для продажи сувениров на Рождество. Ирина в последний месяц взяла за привычку звонить ей раза два в неделю, чтобы вместе погулять.

«Надя, ты как-то неважно выглядишь сегодня. Что случилось, ты забыла, что ты королева?», Ирина лукаво хихикнула и подставила щеку для поцелуя.

Надя ухмыльнулась: «Ну что, опять мне придется плакаться, что-ли? У меня голова раскалывается, спала я всего часов пять. Вообще себя не узнаю, я всегда была засоней.»

Ирина игриво и вкрадчиво пропела: «Надя подожди немного, у бабушки скоро случится иктус. Она вместо того, чтобы готовиться к отходу в мир иной, дергается как вошь на гребешке.»

«Так подожди, как бы мне раньше нее туда не отправиться. У меня то сердце стучит, то голова кружится, а то и сахара в крови нет. Легко я из этой ситуации не выпутаюсь. Маттео сказал, что переезжать не собирается. Риккардо вчера прокричал на всю округу, что у меня не все дома, и чтобы Чинция перестала общаться со мной, так как потом у неё начинается тахикардия. Я подошла к Риккардо и приложила его руку к своей груди. Сердце буквально вырывалось из клетки: «Так у кого тахикардия?». А он только и сказал: «Тут нам всем плохо…»

«Ну, Надя, весело там у вас. Послушай, моя дорогая, вот она помрет и все сразу же заживут, это ведь она всех стравливает. По ней сразу видно, баба словно мужик, питается отрицательной энергией. Она тучная, поэтому и топает у тебя над головой. У худых жира нет, и сжигать нечего.»

«Можно выйти прогуляться по улице, вместо того чтобы кидать вещи на пол и ругаться.»

«Это тебе так кажется, мы с тобой умные, благовоспитанные люди. А бабушке надо злость именно на ком-то выместить, иначе ей хорошо не станет. Ты не иди у неё на поводу. Я бы сделала заклинание, только она сама ведьма, как бы назад не вернулось. Жаль мне тебя.»

Надя устало следила как ребенок то гнался за голубями, то гулял по бордюру, то просто отдалялся. Надя не теряла концентрации, хотя глаза от усталости закрывались.

Ирина прищурила глаза, зашевелила ноздрями, из-за чего и без того острый нос вдруг стал похож на клюв хищной птицы. Длинные обесцвеченные волосы были беспорядочно растрепанны и придавали Ирине вид колдуньи. Она вкрадчиво продолжила мысль: «Моя ты сладкая, а есть ли у тебя ключик от бабушкиной двери?»

Надя вынырнула из полузабытья, округлила глаза, нахмурила лоб: «Ты что, шутишь?»

«Ну, шутить мы будем потом, а вот на вопрос ты не ответила.»

Надя простодушно произнесла полушепотом: «Ну конечно, он в моей связке.»

«А не могла бы ты мне его дать? Мало ли что, у меня есть нужные друзья. Вдруг помогут старухе сыграть в ящик…»

Надя была настолько уставшей, что мысли неохотно сходились воедино. У неё не хватило свежести ума, чтобы понять смысл сказанного, единственное чего она не хотела – это возражать. Поэтому Надя согласилось. «Я им всё –равно не пользуюсь.» Она сняла ключ со связки и передала его Ирине, которая хитро улыбнулась и положила его в карман.

«Вообще, тебе надо избавиться от негативной энергетики в доме. Ты должна найти его самый западный угол, поставить туда свечку с иконкой и прочитать двенадцать раз молитву.»

«И что, поможет?»

«Ну как ты мало доверяешь своей подруге. Ты знаешь что за препараты принимает твоя свекровь? У неё повышен сахар?»

Надя вздохнула: «Откуда мне знать. У неё повышенное давление и по-моему холестерин. И ещё щитовидка.»

«Надя, почему же тебе не осведомиться. Это очень важно знать своего противника, а по-крайней мере она тебя таковой считает. И вообще, если она не принимает ничего от щитовидки, может крыша поехать, ты знаешь об этом?»

Надя возразила: «Она о своем здоровье заботится. Даже не диету села. Мне кажется, Чинция меня переживет.»

«Не переживет. Тебе нужно быть хитрой и научиться ловить момент… Раньше ты была такой молчаливой, но волевой, добивалась чего хотела. А сейчас ты кричишь, постоянно недовольна, жалуешься. Ты не можешь совладать с ситуацией, хотя в твоих руках – козыри. Что случилось, где прежняя Надя, тебя как-будто подменили.»

Они продолжали идти безмолвно, пока Надя не остановилась и спокойно посмотрела Ирине в глаза: «Ты права, я сделала очень большую ошибку, что переехала. Просто расхолодилась, потеряла бдительность от того безграничного счастья, которое я обрела после рождения сына. Но я исправлюсь, и любой ценой исправлю эту ситуацию».

Марина взяла Надю под руку и по-дьявольски прошептала: «Ну вот видишь, выход есть всегда, ты же наверное только-что это поняла.»

Надя ощущала лишь опустошение: «Иногда думаю зачем я живу, за что мне цепляться?»

Марина сразу же прервала её: «Это ты погоди, не надо так говорить. Это вообще похоже на депрессию. Жди смерти бабушки. Поняла?»

«Я хотела бы продать дом или сдать его».

Марина парировала: «Маттео на это не пойдет. Я тебе сказала, что делать. Жди смерти.»

Глава вторая

Инспектор полиции долго размышлял над странностью этого дела. Ведь один преступник не мог сам так удачно выбрать время, когда ни у кого в доме не было алиби. Всего пятнадцать минут раньше или позже кардинально меняли ситуацию, хотя инспектор понимал прекрасно, что лучшего времени найти было нельзя. Все находились в переходном состоянии: собирались, шли или уже были на работе. Нет, здесь, господа присяжные, мысленно улыбнулся инспектор этой метафоре, единственный отпечаток, который мы обнаружили, принадлежит госпоже Фортуне. Ну как еще можно охарактеризовать такое стечение обстоятельств, когда в любой другой день его работа была бы упрощена в два, три раза. Ну, хотя бы чтобы отец и сын находились вместе в магазине, как каждый божий день, но нет, именно в тот знойный день папаша решил съездить на кладбище, где его никто не видел, а сын уехал покупать чернила, но этого не сделал, потому что не нашел продавца. Полнейшее отрицание, полнейшее отсутствие людей. И вот именно, что можно было говорить только о везении, ведь это был не спектральный город. Улица, где жила жертва была достаточно многонаселенной, а магазин, где работал Маттео, находился на одной из центральных артерий-улиц…

Самому инспектору очень везло в жизни возможно из-за того, что имя при рождении ему было дано Фортунато. Как гласит крылатое выражение на латыни nomen est omen. Он своё имя не любил, в детстве смущался им, оно напоминало кличку коня на скачках. Всё из-за того, что родители хотели быть не такими как все. Или же наоборот были традиционалистами, он родился двенадцатого июля, в день святого Фортунато. Ну что ж, это имя научило его большой доли самоиронии и вообще ему не за что было роптать не на родителей, не на судьбу, у него действительно всё складывалось как по маслу, чего не пожелает – сразу же находится возможность. Он был умен, молод, харизматичен, прекрасно мог бы и наверняка стал бы замечательным актером, чьим-либо идолом. Но было это не в его характере, ему нравилась правда, а не фикция, учить наизусть роли, перед телекамерой в неустанных дублях произносить не свои слова. Он полностью разделял шекспировскую аксиому «Вся жизнь-театр». Инспектор то и дело убеждался, что бытовая реальность превосходит самый замысловатый и непредсказуемый фильм, и как только иной раз он ловил себя на мысли, ну всё уж, виден предел удивлению, нет же, всегда находился кто-то способный повысить планку.

Теперь он думал о Наде, она ему нравилась, она его заинтересовала. Была она странной: хрупкая, превосходная, изящная как ваза, залюбуешься издалека, а подойдешь – увидишь, что покрыта вся мелкими, едва различимыми трещинками. Вызывает только удивление, как же она не раскрошится на мелкие, крохотные частички, или же просто не треснет, перестанет быть красивой, а так эта ваза даже и вблизи остается быть прекрасной. Более того – раритетной, мастерски вылепленной, потому что в ней есть приобретенный изъян, который её не портит. Она была его противоположностью: ему везло, а ей – нет. Она родилась в холодный месяц, когда солнце такое низкое, что умирает даже в полдень, он – в самый разгар лета. С такой внешностью она могла запросто пожелать себе и добиться наилучшей судьбы. Но какой, задумался инспектор. На показах, в глянцевых журналах я таких не видел. Что ещё она могла сделать, как не оказаться в центре этого осиного гнезда. Возможно этот притягательный и одновременно отталкивающий взгляд она приобрела с годами. Глаза грустные и уставшие, просто выражение, так как кожа вокруг не имела кругов, была идеальной, фарфоровой. Фортунато был знаком с девушками на десять лет моложе, которые выглядели на столько же старше Нади. И он уже задумывался, какой она была раньше, до того как жизнь не наложила отпечаток, и сразу же новый вопрос рождался из предыдущего, а может быть она такая была всегда? И прочие, новые вопросы захлестывали его, и самый главный из них был: можно ли этот неожиданный вихрь эмоций объяснить влюбленностью? Вот так, без лишних слов, просто любовь. «Я её не знаю.»

Инспектор внешне контролировал растерянность, казался уверенным в себе, чего нельзя было сказать о допрашиваемой, она то и дело мялась, поправляла золотистые волосы, гладила колени, потупляла взгляд или наоборот смотрела в упор, учащенно при этом моргая. Чувствовала себя неуютно. Возможно он ей нравился, он нравился всем: высокий, с атлетически сложенной фигурой, результат вечерних пробежек. Молодой, недавно исполнилось тридцать, черные гладкие пряди волос спадали по обе стороны удлинённого лица. Фортунато был безукоризненно выбрит, хотя в последнее время было принято носить бороду, инспектор за модой не гнался. Не говоря уже об одежде, здесь он тоже имел классические вкусы. Например, надеть облегающие укороченные брюки и оголить лодыжку, в соответствии с новыми тенденциями, для него было немысленным. Сейчас он был одет в серый свитер и такого же цвета, только на один тон светлее рубашку, темные джинсы и сияющие туфли. Главным аксессуаром Фортунато считал улыбку и вот это доброжелательное лицо, слегка наклоненное вбок, было обращено к Наде уже в течение пяти минут, после того как она вошла в кабинет и села на стул.

Инспектор вводил себя в состояние психологической готовности, но молчание затягивалось и он злился, что потерял равновесие ещё до того как было произнесено хоть единое слово. Решил скрыть сумбурное состояние, отшутившись.

«Ну и что? Для начала, никаких вы, мы практически одногодки, и вообще не люблю я эти формальности. Зови меня инспектор, имя мне моё не нравится.»

Он рассмеялся. Был ли он нарциссом? Нет, он не пользовался своей привлекательностью чтобы каждый день завоевывать новых женщин. Он их не искал, не ходил, например, на дискотеки и не использовал спортзал, как место для знакомств. Фортунато ждал, что когда-нибудь удача пошлет ему сюрприз, найти «её»: друзья представляли иной раз таких сногсшибательных красавиц, которым невозможно сказать нет. Но всё это была не она. Он конечно их любил, ухаживал, старался увидеть в них мать своих детей, но не получалось. Красивые дамы очень высоко себя ценят, а у него была ненормированная работа, часто по выходным он не мог уделять должного внимания своим спутницам и они сами по себе менялись. Фортунато был достаточно инертным в этом отношении, он ждал когда почувствует желание заботиться о своей возлюбленной, а не только влечение. Хотел сам расслабиться, не играть наперегонки, просто идти вместе. Он не подгонял время бессмысленными, на его взгляд, поисками, зная наверняка, что если она придет, то только в свой момент, и если этого ещё не произошло, значит выигрышная комбинация не выпала.

«А твоё имя мне нравится, Надежда. Сколько же про тебя сложено разных изречений. Вот сейчас пришел мне на ум миф о Пандоре, которую создали мстительные боги Гефест, Афина-Паллада и Гермес. Зевс повелел покарать Прометея и послал его брату эту хитрую и прекрасную девушку. У Эпиметео имелся ларец, который было запрещено открывать. Пандора не смогла удержаться из-за любопытства. После того, как вылетели наружу бесчисленные болезни, мыслимые и немыслимые беды и несчастья, беспокойства, на дне осталась лишь крохотное существо со сломанным крылом цвета радуги, потому что несмотря на веселую натуру, оно было сделано напополам из слез. Пандора испугалась и захлопнула ящик. Она познала страх и боль, но в минуту отчаяния услышала слабый голосок запертой надежды. Надежда просила её выпустить и уверяла, что может всё исправить и исцелить любые раны.»

У Нади искривилось лицо, как будто она собиралась заплакать.

«Не надо», остановил её Фортунато. Он изучал её: однозначно, крайне уязвимая особа, подумал инспектор. «Мы должны поговорить по душам, и ты должна сказать всё то, что ты возможно не сказала моим коллегам. Я хочу помочь. Ты должна мне доверять. Даже если ты это сделала, сознайся, я могу закрыть дело за недостаточностью улик, но по крайней мере мы будем уверены, что в тюрьму не пойдет невиновный человек. Ты должна понять, что мы здесь тоже люди, и можем сострадать, и я понимаю, что у тебя была масса причин для убийства. Если всех, кто преступает закон, отправлять в заключение, у нас не останется места для действительно опасных преступников. Подумай об этом, не торопись. Во первых ты облегчишь свою душу, я думаю, что такой груз невыносим для человека с не злодейским сердцем, а ты очень умная, чуткая женщина. Я думаю, ты просто оступилась в момент безысходной слабости и одиночества. В какой-то черный промежуток времени, когда единственным выходом из ситуации ты увидела физическое уничтожение твоей свекрови.»

Он сделал выжидательную паузу, подталкивая Надю на ответ. Фортунато прекрасно понимал, что с ней лучше всего по-хорошему, начнешь нажимать – закроется. Как только это не дошло до старой мегеры, для инспектора было загадкой. Ну и поделом ей, вот и поплатилась. Было бы просто замечательно, если бы ему удалось выудить признание. Конечно, весь разговор о том, чтобы закрыть глаза, был блефом, но могло сработать. У неё была слабая психика, хрупкая, как и телосложение. Всё равно подход был верен, Надя начала вкрадчиво отвечать, словно кошка, которую погладили и пригрели, замурлыкала.

«Инспектор, спасибо вам, но я правда не убивала. Я сознаюсь, в мыслях я сделала это множество раз, те черные трясины, которые вы ой, ты, только что описал. Я сама ужасалась своей жестокости, эта женщина преображала меня, она не давала мне быть самой собой. Она специально провоцировала во мне эти низкие эмоции, и я уж и не знала, кто прав, кто виноват. Ну, конечно, виновата была она, как зачинщик, но когда я ей желала смерти, я велась у нее на поводу, я ошибалась, я становилась самой себе противной. Самое интересное, что я всегда оставалась одной, меня никто не поддерживал. Муж мой говорил, что я не должна принимать её в всерьез, не обращать внимания, он и сам умывал руки. Как можно не обращать внимания на того, кто постоянно лезет в твою жизнь, критикует, решает, что тебе делать или не делать. Я не считаю, что я всегда права, но и я не могу угодить всем, а она со своей колокольни диктовала, оскорбляла, унижала. Она психологически давила на меня, постепенно внушая мне мысль, что я ни на что не должна претендовать, что я издеваюсь и причиняю боль её сыну. Это всё ложь, мы были с Маттео очень счастливы, прежде чем переселиться в дом, где на втором этаже жила она. Это было настоящей ошибкой, и я не знаю, как я смогла решиться на переезд, видимо потому что мой муж мне поклялся, что при первом же инценденте мы уедем. На самом деле я попалась в ловушку, он с самого начала знал, что мы останемся в том доме навсегда. Ты понимаешь, как он обесценился в моих глазах после этого, он превратился в человека, на которого нельзя положиться, которому нельзя доверять. Он меня предал, хотя я умоляла его продать дом, или сдать его, но Маттео отказался, заверив меня, что я там буду хозяйкой и никто меня не тронет. Наглая ложь, и всё это её рук дело.»

«Так, подожди по-порядку», – перебил её инспектор. Он был доволен: допрашиваемая, без напора, сама шла на контакт, и даже очень импульсивно, что тоже очень хорошо, преступник, который много говорит просто проговаривается, легко обнаружить несостыковки. Вообще было странно, что все описывали её нелюдимой и замкнутой. Конечно, экстравертом, как его подруги она не была, скажем стеснительна, неуверенна, это да, но замкнута? Видимо никто и не пытался подобрать ключ. Или же Надя не злоупотребляла Фэйсбуком. Что-то тут не так, ну не могли же все относиться к ней недружелюбно. Надо получше допросить других подозреваемых. А сейчас необходимо сконцентрироваться на том, как направлять беседу в нужное русло.

«У нас есть всё время, которое необходимо – извини, что я тебя перебиваю, я все равно выслушаю всё, что у тебя наболело, всё, чем ты хочешь по делиться. Но я могу забыть, или важные моменты могут потеряться. Ты сказала, что вы были счастливы. Что-то изменилось в ваших отношениях с мужем?»

«Ну конечно», и опять она начала тараторить. как будто боялась не успеть. «Очень важно для душевного равновесия быть спокойным. Особенно когда у тебя есть ребенок. Дети забирают энергию, и если у тебя нет никакой помощи, то и много времени, и даже нестационарного. Я очень хорошо помню тот день, когда мы переехали. Можешь себе представить моё угнетенное состояние, даже не страх перед чем-то новым, а сознательное восхождение на эшафот. Новое может пугать, но не угнетать. Мы начали перевозить вещи за два месяца, но я все откладывала многое на последний день, цеплялась за вещи, они мне все были нужны до конца там, в нашей старой квартире. Я даже не занималась ходом ремонта, хотя мебель, плитку, кухню мы выбирали вместе с мужем, и ими я осталась довольна. Чинция заставила своего сына позвать в маляры их родственника, а тот мало того что много запросил, остался недоволен, но и не доделал, а то что сделал в ближайшее время оказалось некачественным.»

«Почему же Маттео не отказался? Почему вы с самого начала приняли возможность вами манипулировать, ты говоришь, это был не совет, она заставила…»

«Потому что, как я сказала ранее, мы все хотели быть спокойными. По крайней мере, мы с Маттео сошлись в этом характерами, мы не ищем ссор. Мы вообще никогда не ссорились. Мы жили вместе и каждый делал свои дела, и никто никем не понукал, никого не принуждал, не подкалывал. Я ведь вышла замуж за него, в церкви я дала ему клятву, а не его семье. Поэтому когда я попросила развод, я не чувствовала себя грешной. Они постоянно вторгались в нашу жизнь.»

Инспектор заинтересовался, расцепил свою вальяжную позу, убрал ногу с ноги и облокотился об стол. Он хотел максимально приблизиться к Наде. Улыбка исчезла с лица, сверлящий взгляд стал ещё более колючим.

«Ты забегаешь вперед, что это за речи про развод, и вообще кто такие они, если мы говорили про Чинцию?»

«Они – это вся её семья: её муж, внук, его девушка, муж её умершей дочери, который никогда с ней не ладил. Редкостно, не так часто как Чинция, они тоже делали меня мишенью для своих унизительных судейств. Видишь ли, мне всё равно и не всё равно, для других я как тот столб, который не пошатнет сильный ветер, я буду делать то, за что меня критикуют, не назло, и не потому, что у меня бунтарский характер. Я наоборот хочу спокойствия. Они своими действиями причинили мне боль, от которой мне сложно избавиться. И что еще хуже, я привыкла что они посылают меня куда подальше, и даже без всякого очевидного мотива. А потом на другой день делают вид, что всё так и надо. Раньше я обижалась и подолгу, они уважали эти моменты моего отдаления, я всегда стараюсь уйти от того, что меня заставляет страдать. Наверное не только я, так поступают все. У меня такой характер, что если ты оставишь меня в покое, я сама захочу поработать над своими несовершенствами. Но если ты начнешь вульгарно совать нос в мои привычки, образ жизни, в моё существо, я подумаю, что у тебя найдутся ещё и похуже недостатки, и что ты уязвимее, просто мне тяжело вот так нахально ответить зеркальной мерзостью. Мне самой тяжело, потому что я каждый день себя караю, я сама себе судья и хочу себя оценивать как мне полагается. К сведению, я достаточно училась для этого.» Надя грозно подняла палец и, угрозительно хмурясь, ткнула им в лицо инспектора. Потом как будто бы сконфузившись от излишества эмоций, она сцепила руки и застыла в образе равнодушной статуи.

Наоборот, Фортунато ощетинился, максимально приблизился к её лицу, и приподняв бровь, прошептал: «Послушай, ты здесь на допросе, не забывай это. Мне нужны показания. Четкие, краткие, внятные и правдивые. Отвечай ясно и не забегай вперед.» Инспектор потерял терпение, что было совершенно не в его духе и заметил, что допрашиваемая неприязненно отвернулась от его лица. Глаза из ярких, полных энтузиазма превратились в уставшие.

«Хорошо, извините, просто мне много есть чего рассказать. Я понимаю, что вам не нужны рассказы о бытовухе, о том, как мне было плохо и тяжело. Это вообще никому не надо. Родителей у меня нет, и самый близкий родственник, мой муж, меня не слушал, так, делал вид, а на самом деле пропускал всё мимо ушей. Поэтому, что ждать от чужих людей. Всем нужны только приятные разговоры.»

Фортунато пожалел, что сделал это замечание, на самом деле его уже раздражало, что Надя не оставляла его равнодушным. Он придал словам максимально дружеский и даже извинительный оттенок: «Мне интересно, но на вопросы надо отвечать, мне необходимо собирать показания, а ты отвечаешь уклончиво. И знаешь, что я тебе предложу. Делиться с бумагой, записывать все негативные эмоции, бытовуху, как ты говоришь. Всё, что тебя терзает. Очень эффективный метод, ещё эффективней намеренно заставлять себя видеть позитивные ситуации, и их тоже прописывать, замечать. Перечитывая записи, ты прийдёшь к выводу, что не каждый же день вы ссорились со свекровью, но зацикливаясь на каком-то одном факте, ты продолжаешь омрачать и последующие дни, когда можно просто радоваться жизни. Знаешь, у меня в доме нет негативных ситуаций, но и живу я один. Моё равновесие между плохим и хорошим составляет работа. Я вижу столько мерзости и страдания, что возвращаясь домой меня не угнетает холостятская жизнь. Это не значит, что я не волнуюсь о своём личном одиночестве, я просто не зацикливаюсь на том, что не создал семью, что меня никто не ждет у домашнего очага, да и нет его у меня. Появился бы, наверняка бы появились и теща, и детские крики, и бессонные ночи. Наверное поэтому я до сих пор и не женился, видимо не нашел ту, ради которой всё стало бы мелочами. Вот как ты пригрозилась сейчас, что ты училась, наверняка оценишь эти фразы как избитые, но ты должна понять, и это лучше для тебя, что нет ничего плохого в банальности, и что люди, даже менее образованные чем ты, прежде чем сколотить клише, прожили и из опыта поняли для себя очень простую истину.»

Инспектор сделал паузу, решил посмотреть перебьет ли его Надя, или же дослушает, что он хотел сказать. Не перебила и он заверившил начатую мысль. «Из моего личного рабочего опыта, я могу тебя заверить, что невозможно избежать зла, оно есть и в тебе и в людях. Могу тебя также заверить, что бессмысленно что-то делать с людьми, чем больше ты будешь стараться их переделать, или же, как в твоем случае, избегать возможное зло, тем больше ты его на себя навлечешь. Преступниками становятся из-за зла в себе. Если ты будешь добр с людьми, даже, и в первую очередь, с теми, кто этого не заслуживает, ты всё равно добьешься лучших результатов, чем отвечая злом на зло. Поэтому единственный выход его избежать – устранить его из себя. Наверняка ты найдешь тысячи причин, почему другие неправы и они найдут столько же в тебе. И так будет продолжаться, пока кто-то не расцепит этот порочный круг. Вопрос не в том, кто прав, а кто виноват, вопрос в тебе – оно тебе надо?»