Лето в Самоварове

© Симбирская Ю. С., 2025

© Коротеева К. А., 2025

© ООО «Издательство «Абрикос», 2026

Начало

Когда-то я не знала Алёшу Колокольчикова. Например, прошлой весной точно не знала, и позапрошлой зимой тоже. Мы вообще могли не увидеться и не подружиться, а могли случайно встретиться на улице и пройти мимо друг друга, как проходят тысячи мальчиков и девочек. Проходят и не догадываются, что пропустили дружбу.

Пока не нашёлся ответ на вопрос, почему людей примагничивает друг к другу, но не беда, главное ведь – примагничивает. Я давно поняла важное про дружбу, ещё в подготовительной группе детского сада «Пчёлка». Это важное очень простое – не надо искать секрет дружбы, надо дружить с разбегу, просто так, не почему, а если думать как и сомневаться, ничего не выйдет – вот и всё.

В конце мая я получила похвальный лист за второй класс, сходила на день рождения к соседке по парте, а потом наступило лето, мы с мамой сели в электричку и поехали в каникулы. Я не ошиблась, не «на каникулы», а «в каникулы» – внутрь.

Июнь бежал вдоль железной дороги, свистел и размахивал разноцветными рукавами. Я подмигивала ему то левым глазом, то правым, мол, туки-туки – вижу тебя. Он не прятался за берёзами и ёлками, а подбегал поближе, заглядывал в приоткрытое окно, дул мне на чёлку, улыбался, как старой знакомой, запускал в вагон солнечных зайчиков. Они скакали по стенам, креслам, макушкам пассажиров, потом собирались вместе и рассаживались на потолке между спящими лампами. В небе трепыхались белые круглые облака, похожие на воздушные шары на невидимых ниточках, и я вставала коленками на сиденье, просовывала руку в окно и на несколько секунд перехватывала у июня пучок ниток.

Каждый год мама волнуется, что мне надоест куковать на даче, и скучающего ребёнка придётся специально развлекать, а у неё совсем нет времени. Тогда я тоже волновалась, но зря: я куковала и кукую с удовольствием – ку-ку, ку-ку-ку-ку-ка-ре-ку! Мне нравится наш старый дом со стеклянной верандой, нравится озеро с жёлтым песком и кувшинками, нравятся разноцветные моторки, подпрыгивающие на волнах, нравятся стрекозы и немытая морковка с грядки, нравится обедать весёлой и колючей окрошкой с квасом, нравится жарить хлеб на палочке, когда папа разводит костёр во дворе, нравится ходить в магазин за мороженым и тут же обкусывать ледяной пломбир, нравятся магазинные сторожа – собаки Бой и Жулька, нравится соседская кошка Трёшка, которая всем раздаёт пойманных полёвок, нравится земляничный дом с мятной крышей, ведь там живёт моя подруга Тамара со своими братьями-близнецами Мишкой и Антошкой, а ещё с мамой, папой, прабабушкой Валей и прадедушкой Валей. Мой папа называет их Валенки. Тамарина семья тоже приезжает на дачу на всё лето.

Давным-давно, в начале жизни, мамы катали нас с Тамарой в колясках и познакомились, то есть примагнитились: мамы друг к другу, а Тамара ко мне, потому что она первая протянула руку и стащила с меня панаму. Осень, зиму и весну мы пережидаем в разных городах, а в июне обязательно встречаемся, чтобы целых три месяца «дружно куролесить» на даче, как говорит папа. А разве можно представить что-то лучше летнего куролесивания, или куролешения, или куролесинья?!

Я приезжаю на дачу с мамой, папой, бабушкой и Женей. Хорошо, что мне девять лет, а не четырнадцать, как Жене. Я даже не уверена, что хочу, чтобы мне исполнялось четырнадцать, но никуда не деться, исполнится. Женя высокая, с длинными руками и ногами, поэтому её взяли в баскетбольную команду, и Жене на даче тесно, то есть скучно. Не только в доме, а везде. Когда мне измеряют рост у дверного косяка, я всегда загадываю, чтобы не вырасти такой секвойей, как она. Кстати, секвойя – самое высокое дерево в мире. Пока не выросла, то есть выросла, но как нормальное дерево, типа берёзы.

Так уж получилось, что мы с Женей родные сёстры. И, если честно, я всегда думала, что она меня не любит. За что любить того, кто тебе мешает? Но тогда зачем меня завели? Это не я просила родителей родить младшую сестру. Женя сразу отмахивается, что в пять лет не знала, как мешают младшие сёстры, а просто хотела кого-нибудь в компанию, чтобы не играть одной. Только потом выяснилось, какая я противная, но поздно. Честное слово, я не специально вредничала! Как я могла, например, не орать, если все младенцы орут? Я орала сама по себе, а не назло Жене, но её разве убедишь.

После всего, что случилось этим летом, выяснилось, что Женя меня всё-таки любит, а вначале она сломала руку и не поехала со своей командой на сборы. Как все вопили и носились туда-сюда! Нам целыми днями звонили тренеры, врачи и обе наши бабушки. Мама выбросила Женин скейт – прямо на помойку отнесла, потому что он был виноват в поломке руки. Мама всегда очень расстраивается, когда происходит плохое, и ей надо быстренько наказать виноватого.

– Не стоит обижаться на маму, – всегда предупреждает папа. – Это она от страха такое отчебучивает! Тонкая душевная организация.

Я думала, что Женя от горя уйдёт из дома и хотя бы пару дней поживёт где-нибудь в домике для привидений, а я бы тайком носила ей булочки и вишнёвый сок, потому что я добрая, но никто не ушёл. Домик для привидений – это трансформаторная будка у нас в городском дворе. Я всё никак не могу запомнить такое сложное слово, поэтому иногда говорю «трансморфаторная», но это неважно. Потом все успокоились, мама извинилась перед Женей, Женя сказала, что давно присмотрела новый скейт, и папа увёз мою длинную секвойевую сестру на дачу на машине, набитой чемоданами, рюкзаками и сумками, а мы с мамой любим кататься на электричке, нас туда калачом не заманишь, то есть, наоборот, – заманишь, то есть нас даже заманивать не нужно, поэтому мы поехали как обычно. Я напихала в рюкзак тетрадок, пенал с разноцветными ручками, наклейки и ещё всякой всячины, потому что люблю всё записывать и украшать.

– Дуня, – спросила мама, – ты рада?

– Я рада.

Получается, что рассказывать я начала немножко с конца, но это, наверное, ничего. И вообще надо было всем поменять имена, и название нашего дачного посёлка тоже поменять, ведь Самоварово – не очень книжно звучит, а я пишу книгу, потому что обещала Алёше Колокольчикову. Так вот, было бы здорово, если бы Самоварово называлось хотя бы Бабочковом или Розово-Орхидеевом. Услышишь и сразу представляешь что-то красивое и необычное. Например, мой любимый писатель Джеральд Даррелл поехал на каникулы на остров Корфу. Корфу звучит очень книжно, потому что загадочно или, наоборот, – загадочно, потому что книжно. Я там не была, но знаю, что ночью на Корфу трудно уснуть из-за стрекочущих сверчков, а ещё там почти невозможно найти дом с ванной, в общем, я твёрдо решила, что в будущем обязательно туда поеду. На ванну наплевать, ведь есть целое море, а сверчки милые. Сначала я даже собиралась встретить на Корфу всех знакомых: Спиро, Лугарецию, Человека с Золотыми Бронзовками, Теодора, но вовремя спохватилась – они же давно умерли.

Когда кто-нибудь узнаёт, что мне нравится Джеральд Даррелл (то есть его книжки, но он и сам наверняка был добрым), так сразу говорят: «Ну, Дуня, наверное, будет биологом!» Понятия не имею, кем я буду. Дурацкий вывод, потому что, если Джерри любил всякую природу с жуками и голубями, это ведь не про меня. Мне ещё надо подумать, что выбрать для любви, природа тоже подходит, но только не пауки!

Если честно, я ещё никогда в жизни не писала книжек, но думаю, у меня получится, ведь главное в книжке – приключения, чтобы не скучать, пока читаешь, а приключений со мной наприключалось достаточно. Может, они и не такие необычные, как у Джерри, но всё равно неплохие. Заодно я хотела выдумать себе псевдоним – Мирабелла или Валенсия, но Алёша Колокольчиков сказал, что тогда не будет читать мою книжку, потому что Дуня – самое красивое имя в мире. Я спросила, можно ли не присоединять фамилию, потому что писатель Дуня Кукушкина звучит совсем не похоже на Джеральд Даррелл. Алёша подумал и предложил подписываться Дуня К.

Кто будет читать мою книжку, если вдруг она вам попадётся, не пропускайте, пожалуйста, описания природы, они хорошие.

Глава первая

– Это Марьи Петровны внучка, что ли? Такая большая! Ой-ой-ой! В третий класс пошла?! Моя Анютка в четвёртый. С пятёрками закончила. И грамоту за шахматы принесла. А косы-то у тебя какие, Груша!

– Я не Груша, я Дуня!

– Ой, прошу прощения! Помню, что имя эдакое – то ли Груша, то ли Лукерья.

Я не люблю, когда нас с мамой останавливают на дороге незнакомые знакомые моей бабушки Марьи Петровны. Она их везде заводит и радуется, а нам расхлёбывать. Мама, как обычно, вежливо улыбалась, кивала и поддакивала, потому что в нашей семье она «взрослый интеллигентный человек», а я дула на чёлку, потому что всегда так делаю, когда волнуюсь или злюсь. Чёлка вставала дыбом и опадала, вставала дыбом и опадала. Почему-то мои друзья бабушку не подлавливают у магазина, не треплют за щёки и не удивляются: «Это Дуни Кукушкиной бабушка? За мармеладными червяками поскакала? Вот молодец! На Дуню-то как похожа! А выросла-то как!» Никому нет дела до бабушкиного роста, и на кого бабушка похожа, и какие у неё оценки в школе. Ну, ладно, про школу и правда не стали бы спрашивать.

– Мама скоро приедет. Она участвует в выставке кошек, – объяснила моя мама про нашу бабушку женщине в оранжевом спортивном костюме.

Бабушка и правда участвует в выставке кошек, только не сама, конечно, тут бы ей никаких призов не досталось. Соревнуется с другими кошками бабушкина «снежинка» Василиса. Я бы сразу давала ей первое место, а всех остальных кошек определяла на второе и дарила бы утешительных заводных мышей. Кошки бы шипели и возмущались, но что поделать, если нет в мире никого из семейства кошачьих красивее бабушкиной Василисы – она белая, пушистая и голубоглазая.

– Ну, успехов Марье Петровне! – кивнула знакомая в оранжевом костюме. – А вы знаете, что на вашей улице угловой дом купили? Новые соседи пожаловали.

– Шумные? – сразу уточнила мама. Больше старого Жениного скейта мама ненавидит шум.

– Нет, вроде бы тихие, – прищурилась бабушкина знакомая. – Тихие всегда очень подозрительные.

– Ничего, нам подходят, – сказала мама, подхватила рюкзак, который пасся в травке на обочине, и кивнула мне, мол, пошли проверим, что там да как и с нашим домом, и с соседями.

– Колокольчиковы их фамилия, – крикнула нам вслед бабушкина знакомая и добавила: – Алёна, тебе перцев не надо? У меня рассада лишняя.

Алёна Кукушкина – это моя мама, она не очень любит возиться с рассадой: со всякими перцами, помидорами, огурцами. А если её спрашивают почему, мама объясняет, что у неё не доходят руки. Когда я была в первом классе, всегда смеялась, потому что, как руки могут не доходить, они ведь не ноги, но уж в конце второго класса хватает «соображаловки» понять, что к чему. «Соображаловка» – папино слово, и таких слов у него «полна коробочка».

У мамы удалённая работа – она переводит научные статьи с английского и французского, а потом посылает их таинственному Заказчику. Раньше я думала, что это такой человек в длинном плаще и шляпе, похожий на Кощея, но потом выяснилось, что все заказчики разные, и вообще это может быть, например, целый завод. Даже летом мама работает, потому что наука ждать не будет. Кроме работы за три месяца маме надо успеть сделать главное дело – «слиться с природой»: посидеть с закрытыми глазами в раскладном кресле на лужайке, пособирать в рот землянику в берёзовой роще, поплавать в озере. Ещё маме нравится выбрасывать из дома «всякую рухлядь» и составлять список подозрительных вещей, например: кран в ванной подозрительно хлюпает, а духовка на кухне подозрительно мигает лампочкой. Свой подозрительный список мама передаёт папе и говорит: «Вова, с этим надо что-то делать! Сил моих больше нет!» Ещё мама любит высаживать в кашпо петунии и фотографировать всяких жуков настоящим фотоаппаратом, а не телефоном, но для этого ей нужно дождаться вдохновения. Получается красиво, только жуки выглядят так, будто выпрыгнут сейчас из фотографии, завоюют мир, и люди будут у них на побегушках. Какое счастье, что пауков мама остерегается и не считает фотогеничными. В общем, ей некогда копать, рыхлить, поливать и собирать в баночку вредителей. За неё всё это делает папа. Попутно у папы работает инженерная мысль, потому что он инженер – логично, так что у нас на участке есть уникальная поливалка, уникальная сушилка и уникальное пугало, которое само вертится. Папа называет его Труфальдино Избергамо.

Когда бабушкина знакомая заговорила про новых соседей, я не сразу сообразила, что она имела в виду земляничный дом с мятной крышей, но фамилию ухватить успела – Колокольчиковы. Она хорошая и кругленькая.

Навстречу нам шёл папа в моей любимой зелёной футболке с бобром, вернее в своей любимой, но мне она тоже нравится. Папе её подарили в заповеднике, где он помогал что-то благоустраивать – устраивал благо бобрам. Наверняка у них теперь плотины с автоматическими дверцами и хатки с интернетом.

– Ну, дотрюхали, голубицы? – Папа забрал у мамы тяжёлый рюкзак, а у меня лёгкий.

– Не дотрюхали, а доехали, и мы не голубицы! – Я сделала сердитое лицо, но сразу сдалась и засмеялась. – Мы птички-колибри!

Папа вечно придумывает смешные прозвища, я его сразу исправляю, как учительница, но потом не выдерживаю строгости и всё равно смеюсь.

– Как Женя? – спросила мама.

– Женя как Женя, – пожал плечами папа. – Ходит по двору, как саблезубый тигр, рычит, дуется на весь белый свет. Я говорю, давай на тачке покатаю или в дождевую бочку посажу – не хочет, а я предлагал погрузиться с маской и трубкой – не баран чихал!

– Я хочу в бочку! – Я вешаюсь на папу и подставляю ему нос для чмока.

– Какая ещё бочка, Вова! – улыбается мама. – Гипс размокнет.

Мама понимает, что папа шутит, но всё равно наводит порядок – объясняет что да как.

Мы подходим к нашей калитке, и я сначала прижимаюсь к ней, к каждой тёплой дощечке, а потом толкаю и прокрадываюсь во двор на цыпочках. Не от страха, конечно, крадусь, а для осторожности, чтобы всё вокруг не нарушилось и не исчезло. Вдруг каникулы мне приснились, сейчас прозвенит будильник, и придётся под снегом тащиться в школу? Но нет, всё настоящее, даже Трёшка сидит на ступеньках, как копилочка, пришла проверить, не сильно ли мы страдаем без мышей, а то вдруг папа с Женей уже съели тех, которых она вчера приносила.

Главное на месте: крыльцо, яблони, дождевая бочка, папина экспериментальная теплица с помидорами. В прошлом году никто в классе не поверил, что папа выращивает «белых мохнатых кабанов» и «загадочных странников», но потом убедились, что такие сорта помидоров правда существуют. Занавесочки на окнах, малина у забора, даже мой велик на месте! Выкатился встречать хозяйку. Уф! Как же я по всем соскучилась!

Осталось найти Женю. Наверняка она торчит в доме и никого к себе не подпускает. Нянчит руку в гипсе, слушает музыку и злится, как Баба Яга. Я забегаю на веранду, примечаю в бабушкином кресле свою любимую подушечку с аленьким цветочком, а на полу ковёр с оленями, по которому я ещё маленькая ползала, – сушится на солнышке после долгой зимовки и весновки. В проходной комнате везде коробки и папин раскрытый чемодан, из которого свисает полосатый носок. Вот мама ему задаст! Папе, а не носку. Хотя, может, и носку попадёт, и чемодану. А что он тут разлёгся посреди комнаты, мог бы за диван сдвинуться! Женя наверху и даже не подумала к нам спуститься. Я поднимаюсь на второй этаж и толкаю голубую дверь.

– Закрой дверь и постучи! – получаю я от Жени вместо «привет, дорогая Дунечка». Ощущение примерно как от щелбана.

Ладно, мне не трудно закрыть дверь и постучать, если старшей сестре это так уж нужно. Только теперь она и в мою комнату без стука не зайдёт. Ни за что! Все пусть заходят, а ей – фигушки! Да! Сто фигушек! Сто двадцать пять! На мой стук из-за двери слышится:

– Чего тебе?

– Я приехала.

– Давно не виделись. И что?

– Ничего.

– Я занята.

– Ладно.

Я отступаю. Рядом с Жениной дверью – моя, тоже голубая, только с медвежонком. В прошлом году я вырезала его из старого журнала и приклеила на видное место. Мама ругалась, что на двери останется пятно от пластилина, но разрешила не снимать картинку. Конечно, если пятно всё равно уже есть, медвежонок его отлично загораживает.

Я берусь за круглую ручку, но не тороплюсь толкать дверь, потому что побаиваюсь, вдруг за год моя комната изменилась – уменьшилась, например, или в ней появился пятый угол. А вдруг выбросили мою детскую софу и купили что-нибудь подушечно-пузатое на ножках! И как мне тогда возвращать все сны, если они хранились в старой софе?!

Я зажмуриваюсь и захожу. Считаю до трёх, потом для верности до пяти, открываю глаза и вижу, что всё на месте: софа, столик, лампа, а полки с книжками и журналами так и манят. На стене над софой сидит дачный солнечный зайчик, наверняка тот же самый, что в прошлом году. Я накрываю его ладонью – тёпленький, и он сразу просачивается между пальцами. Сердце тукает, в ушах шумит – это меня затопляет радость: ш-ш-ш-ш-ш-ш! И только тут я вспоминаю про земляничный дом с мятной крышей и про Тамару, наконец соединяю всё, что услышала, и понимаю, что какие-то Колокольчиковы поселились там вместо моей подруги. Произошло то, чего не могло случиться никогда! Да, именно никогда, ведь Тамара – это почти я, ей совершенно нельзя никуда исчезать! Лета без неё не бывает, как не бывает без покрывала для пикника на зелёной траве и без толчёной клубники с сахаром, без первого купания среди кувшинок. Вдруг это ошибка, и если я забегу во двор, засаженный чубушником и сиренью, то из беседки высунется моя лучшая в мире подруга и крикнет: «Иди к нам играть в “Пират похищает принцессу”». Никто лучше Тамары не изобретает настоящие настолки-ходилки-бродилки. Она всегда сама рисует поле и всякие препятствия, придумывает задания, а мне доверяет вырезать фишки или раскрашивать героев. Доверяла. Потом старенькие Валенки насыплют мне полные горсти карамелек, а Мишка с Антошкой обрызгают из водяных пистолетов. «Как делишки?» – спросит Тамара. «Нормально, ваше высочество!» – отвечу я. «Точно? Не врёшь?» – сощурится Тамара – она не любит, когда врут.

Я спускаюсь на первый этаж, выхожу на крыльцо и отпрашиваюсь у мамы:

– Можно к Тамаре? Я на велике.

– Так дом ведь продали, ну, съезди, только не вваливайся сразу во двор, там уже чужие.

Мама сидит в раскладном кресле посередине лужайки и «сливается с природой», которая хорошенько подготовилась к её приезду: расцвела, потеплела и пахнет свежим огурцом. На носу у мамы круглые солнечные очки, в которых она похожа на стрекозу. Я знаю, что мамины глаза за очками совершенно сухие. Она не плачет, ей не о чем горевать, а вот я уже еле удерживаю слёзы. Они подползают к уголкам глаз, как шпионы, поэтому на всякий случай я запрокидываю голову, чтобы им труднее было подползать.

– Там вроде старичок какой-то с мальчиком – в угловом доме, – говорит папа и вручает маме высокий стакан с морковным соком. – Сеньор Моркоу – лучший из лучших в приготовлении морковного фреша – просил передать. Трубочку?

– Да, пожалуйста, – кивает мама и улыбается папе.

Я убираю велосипедную подножку, ставлю левую ногу на педаль, отталкиваюсь, закидываю правую и качусь к калитке, которую после нашего пришествия никто не закрыл. Как здорово, что, если однажды научился кататься на велике, уже не разучишься, поэтому можно не думать, как рулить и как крутить педали, руки и ноги сами справляются. Голова трясётся, потому что дорогу посыпали мелкими камешками, и велик подпрыгивает, а когда тебя трясут, попробуй удержать слёзы, они тут же сыплются, как брызги из душа. Такая уж я плакучая уродилась.

Земляничный дом с мятной крышей, как всегда, высматривал на дороге своих – два окошка на втором этаже моргали синими занавесками. Когда я подрулила поближе, дом улыбнулся мне балкончиком. Хорошо быть своей.

Я спрыгнула с велика, прислонила его к забору и подошла к калитке. Мама права, там теперь чужие люди, может быть, злые и не любят гостей. Да мне они и не нужны совсем, мне нужна Тамара. Я постояла, поскребла ногтем застывшую каплю краски на дощечке, прислушалась – никаких знакомых голосов. На забор призаборилась маленькая птичка с розоватой грудкой, точно не синица. Вот Джерри сразу бы определил породу или как там у птиц – вид? Я на минуту представила, что вдруг Тамара превратилась в эту птичку и прилетела, чтобы повидаться со мной и утешить. И пусть кто-нибудь попробует разубедить меня, что такого не бывает. Я кивнула птичке-Тамаре, она склонила набок круглую серенькую головку и смешно чирикнула: «Чуньк!»

Хорошо, что слёзы прекратились, наверное, для долгого плака во мне накопилось маловато жидкости. Вот сейчас вернусь домой и тоже попрошу у папы морковный сок в высоком стакане. Буду, как мама, сидеть в раскладном полосатом кресле, сливаться с природой, пить сок и ждать, когда лето начнёт разваливаться, ведь понятно, что так и будет.

Я вернулась к велику, погладила седло, багажник, взялась за руль, чтобы выкатить своего дорогого дружочка обратно на дорогу, и тут в траве что-то мелькнуло – тряпка или бумажка? Меня с детства ругают, чтобы не подбирала на улице всё подряд, но я постоянно забываю и подбираю, но хотя бы в рот перестала тащить. В этот раз подобрала мятую клетчатую кепочку с жёлтым козырьком – детсадовскую такую. Я не люблю, когда что-то теряется, наверняка хозяин или хозяйка сейчас ищут эту кепочку и думают, что она больше никогда не вернётся домой – на крючок в прихожей, будет пылиться в траве, потом пойдёт дождь, размажет по ней грязь, приедет мусорная машина, и мусорщик острой палкой наколет кепочку и бросит в пасть мусоровозу. Нет уж, так не пойдёт! Я опять прислонила велик к забору и на этот раз не стала скрестись у калитки, а сразу постучала. Никто не ответил. Это понятно, потому что на дачах всегда много звуков, и тихий стук в дощечку не расслышать. Тогда я просто вошла и крикнула: «Ау!»

Глава вторая

Обычно в Тамарином дворе, прямо посередине, толпились велосипеды, валялись недоделанные воздушные змеи, мячи и мечи, за сиренью обязательно пряталась настоящая палатка, круглая и оранжевая, как мандарин, сбоку от крыльца ставили стол для настольного тенниса, а слева, под навесом, нас поджидал лучший в мире аттракцион – прыгучая кровать с железной сеткой и блестящими шарами на спинке. Эта кровать досталась хозяевам земляничного дома от старых хозяев, и на ней когда-то лежала толстая перина, как у принцессы на горошине, но потом исчезла. Кровать тоже хотели выбросить, только разве можно запросто расстаться с таким развлечением! Не проходило дня, чтобы мы с Тамарой не прыгали на скрипучей сетке и не хохотали на всё Самоварово. Близнецы не отставали. Наверняка Тамара уговорила родителей забрать кровать на новое место, я бы точно уговорила. Эх! А ещё в земляничном доме с мятной крышей всегда толпилось много народу и пахло вкусным – то тортом «Наполеон», то котлетами, то вареньем из одуванчиков. Все шумели, суетились, строили и ремонтировали, пели и громко читали стихи с балкона, играли в лото с пузатыми бочонками, брызгались из шланга и валялись на траве. Тамарин папа – дядя Женя – называл их дачу «ульем», а про себя говорил, что он «главный пчёл».

Я стояла на знакомой дорожке с кепочкой в руках, оглядывалась и чувствовала, что слёзы опять подползают – двор был совсем пустой. Чубушник ронял белые лепестки, как будто тоже плакал. Наверное, так в книжках и пишут, когда нужно рассказать, что происходило внутри главного героя – через описание природы.

Из куста вылетела пчела и закружилась со злым жужжанием прямо у меня перед носом, поэтому я сразу поняла, что это не добрый главный пчёл дядя Женя, а посторонняя злая пчела, возможно, дикая. Только этой жужжалки не хватало! Вдруг она меня ужалит прямо в день приезда, и я раздуюсь, как надувной матрац. «Главное – не махать руками», – подумала я и тут же замахала.

– Девочка, ты заблудилась, что ли? – В открытое окно Тамариной кухни выглянул бородатый старичок в красной шапочке и в круглых очочках. Если бы шапочка была, например, с завязками и с острой верхушкой, то получился бы Красный Шапочек. – Ты пчелу-то не гоняй, а то ужалит.

Я ещё раз махнула кепочкой, прислушалась, гудит надо мной или нет, а потом спросила: