Я с Дикого Востока

Часть I

Серёжа сидел на газонном ограждении возле аккуратных гаражей у ровной пешеходной дорожки в городе Дюссельдорфе. Городе с одним из самых высоких уровней жизни в Европе. Рядом с гаражами стояли ухоженные белые дома, в которых жили бюргеры со своими семьями. Наверное, на их каминах стояли фотографии дедов и прадедов, проживших свою жизнь в этом же городе, может быть, родившихся в тридцати-сорока километрах отсюда.

Серёжа сплюнул и принялся стучать по кованому ограждению палкой. Когда придет Армян? Мимо проходили местные пенсионеры и отводили взгляд. «Откуда появились здесь эти уроды? Одетые хуже бомжей, даже в Красном кресте таких вещей не раздают. Наши наркоманы с привокзальной площади, и те куда нормальнее».

Так для кого, вы думаете, старые гансы, я нацепил на себя этот кислотный адидасовский костюм? Чтобы баб в нем кадрить? Я надел его, чтобы вы, уберменши, отводили взгляд. Проходите мимо. Extra для вас! – выгляжу так, словно меня вам уже не спасти.

Я помню, как учитель по истории пытался учить меня жизни. Sergej, почему вы пропустили в этом году так много занятий? Sergej, история всегда была вашим любимым предметом.

Да мне насрать, что ты думаешь. Вот я смотрю, ты уже не пытаешься втирать мне свои истины. С тех пор, как ко мне в школу начали приходить русаки наши – в спортивных костюмах, а не в модных толстовках и с гелем в волосах. Списал меня со счетов, видать. Мол, я скорешился со своими соплеменниками из «главной школы». У нас же тут гимназия, у нас тут дети из бюргерских домов с участками. Ты мог дружить с нормальными местными ребятами, но сошелся с детьми этих козлов понаехавших. Да не смогут они интегрироваться, понимаешь? Так и будут пахать на заводах, как их собратья из Турции и Марокко. Тебе это надо? Вкалывать на нас с выходцами из Казахстана и Турции?

А мне насрать, что он думает. Что ты предлагаешь мне, учитель? Играть два раза в неделю в футбол с Thomas и Markus? Обсуждать бундеслигу и одноклассника Павла из Польши, который ведет себя, как придурок? «Павел такой тормоз».

«Вот ты, Sergej, нормальный, я вообще не могу представить, что ты три года назад не говорил ни слова по-немецки. Вот как, Sergej, такое может быть? Ты приехал три года назад из России и дружишь с нами, играешь с нами в футбол, GTA. А посмотри на турок. Они живут тут уже второе поколение. Если не четвертое. Да, если не четвертое. А ведут себя как ушлёпки с марса».

«Да, Thomas, мне тоже это непонятно».

Да всё мне понятно, учитель. ВСЁ. Хочешь, я расскажу тебе, как я пошел в школу, в эту гимназию, когда мы только переехали в Германию? Да ты и так знаешь. Как дети из ухоженных домов подкладывали мне тамагочи в портфель и говорили, что «русский нас обворовал»? А классный руководитель вызывал моих родителей. Пытался ли он разобраться, увёл ли я их тамагочи или же все эти тамагочи, дебильные компьютерные игры мне никогда не были нужны? Потому что я никогда не играл с этими пидорскими игрушками. Никогда. Нет, он не пытался разобраться. Это Sergej, из нищей России, еле выучивший Guten Tag и Auf Wiedersehen. Он украл, да. Ему не по себе, что у всех его одноклассников дома компьютеры, их родители живут в отдельных домах с садами. Он позавидовал, это естественное чувство, но воровать нехорошо. Вы понимаете?

Thomas и David на каждой перемене орали мне вслед: «Дерьмовый русский». Хамону они кричали «дерьмовый иранец», пока тот не избил Thomas до крови. За это Хамона погнали из гимназии – чурка не должен избивать детей из домов с участками. А я молчал. Я остался в гимназии и подружился с Markus и Thomas (Thomas № 2). И обсуждал с ними после школы одноклассников – Павла, Хамона, которого вышвырнули.

– Ну, он реально перегнул палку. Все-таки надо уметь себя контролировать, я никогда еще не видел такой драки. Хоть этот Thomas и козел, конечно, – сказал Thomas.

Да, драк у нас в школе практически не было. Дрались, в основном, в «главной школе», где учились почти одни русаки и чурки. Вот и Хамон теперь там, дерется, наверное, часто.

«Sergej, у тебя когда-нибудь была девушка?» – спрашивает Markus. Ты знаешь, Markus, пока вы тут играли в компьютерные игры и тайком мечтали подрочить на родительское порно, я уже сосался с девочками в московских дворах. Когда мне было одиннадцать. У меня была любовь – Света, мы играли с ней в «насилки» дома у моей бабушки – я должен был засунуть ей в рот язык, а Света как бы сопротивлялась. Мы целый день проводили во дворе, мы были вместе, мы дрались, влюблялись и учились человеческим взаимоотношениям. Да-да, Markus, мы влюблялись и любили. Когда нам было по одиннадцать лет. Мы курили с Саней тайком на гаражах, потом Саня и его друзья избили меня, потому что Санин друг считал меня недостойным. Я бессчетные вечера подряд пропадал во дворах со Светой и ее подругой Ксюшей – Ксюше я нравился, но мне нравилась Света. Во дворе мы часто играли в футбол, Markus, но помимо футбола мы играли еще в десяток других игр каждый божий день. Потому что вместе мы проводили с двух часов дня до одиннадцати вечера. Не веришь, Markus? Сколько времени ты проводишь со своими друзьями? Четыре часа в неделю?

А тогда, в одиннадцать лет, моя жизнь была в десятки, в сотни раз интенсивнее, чем сейчас. И да, Markus, у меня уже была девушка – в то время, в том возрасте, когда ты даже не трогал еще свой член. И буря эмоций, неподдельные страсти были, дружба, любовь. Всё это было. И закончилось в феврале девяносто седьмого, когда я переехал к вам, в Германию, Markus. Когда меня вырвали из России и привезли в вашу сраную, ненавистную, гнидную Германию.

– Sergej, так у тебя когда-нибудь была девушка? – спрашивает Markus.

– Ты знаешь, Markus, я недавно познакомился с Dorothea из Дерендорфа. Она наполовину мексиканка. Мы с ней целовались.

– Ничего себе. Она красивая?

– Что, Серёга, давно тут зависаешь?

Армян.

– Да, час уже тут хернёй страдаю. Гансы проходили старые, уставились на меня, короче. А я палкой долблю по железяке, они втопили.

С Markus и Thomas я продружил недолго. Мы с матерью переехали в другой район, где жили практически одни выходцы из бывшего Союза и Румынии. Еще там жили асоциальные немцы, так называемые Asi. Сравнительно молодые, с четырьмя и пятью детьми, хотя в среднем немцы рожают в лучшем случае одного-двух к сорока годам. Всё должно быть продумано и вовремя. Сначала учеба, университет, потом карьера, а потом – и семья с детьми. Правильное западноевропейское взросление. Сейчас меня вырвет.

Я уже давно заметил этих ребят, непохожих на моих одноклассников из гимназии. Да я их знал прекрасно, я помнил Москву девяностых, только что закончившихся. Миллениум на Красной площади, недолгие минуты счастья в родной Москве, чтобы через неделю опять улететь туда, откуда я так мечтал сбежать. «Я устал, я ухожу». Они вели себя как русские, как лысый Саня из моего двора на Анадырском в девяносто седьмом. Они вели себя так посреди этих вылизанных улиц, посреди германского благополучия девяностых, когда в Германии еще не начали сокращать пособия по безработице и на довольном Западе еще не воевали с международным терроризмом.

Как же это штырило. Markus с гелем в волосах, играющий в компьютерные игры, еще недавно с тамагочи на шее (как последний пидарас!). Я пытаюсь смириться, сдружиться с теми, кого бы немедленно променял на возможность еще раз прожить то лето девяносто шестого или девяносто седьмого на Анадырском, со своими московскими друзьями. Со Светой, с Ксюшей. Хотя бы одно лето.

И вот – они. Которые, казалось, жили здесь, в этой чудовищной Германии, так же, как жили несколько лет назад в Казахстане, Москве, Петербурге или Новосибирске. Никаких реверансов в сторону «новой родины», никаких компромиссов, «интеграции в общество». Я искал близости с их компанией.

Наворачивал круги вокруг детской площадки, где они каждый вечер собирались. По пять раз на дню выносил мусор, чтобы их случайно встретить. Конечно, они меня заметили. Как-то один из них подозвал к себе, я только выбросил очередную порцию мусора. Макс.

– Как тебя звать? Сергей? Вон его тоже Сергей звать. Приходи сегодня на Spielplatz. Косяки куришь? Вообще не куришь? Ну, давай курнём, у меня деньги есть.

Макс зарабатывал на карманные расходы разноской рекламных газет. Мы часто ему в этом помогали, но чаще сваливали большую часть тиража в канаву у железной дороги. У этой канавы, взобравшись на семафор, мы и раскурили мой первый косяк. Сидели на семафоре, в нашу сторону ехали поезда, и было ощущение, что поезд сейчас влетит прямо в нас. Невероятно страшно. Искренние эмоции.

Понимаешь, мать? Искренние эмоции. Ты всегда хотела для меня только лучшего. В Москве в девяносто шестом отменили несколько предметов в школе, – некому было преподавать. Нищенские зарплаты учителей доводили их до ручки, и некоторые забили на педагогику. Кто куда. А ты снова решила, что надо ехать в Германию. «Нельзя лишать ребенка образования и будущего». В девяносто первом мы уже переезжали на полгода в Дюссельдорф, жили в бараках из железных листов, убогое жилище. Как фавелы из фильмов про третий мир. И жили мы (родители – вчерашние инженеры, кооператоры, педагоги, сплошь образованные советские люди) вместе с нигерийцами, албанцами и марокканцами, которые, наверное, на родине никогда не посещали школу. Вот так оно, поколение моих родителей, верило в священный Запад. Так верило, что готово было делить барачную общагу с беженцами из самых убогих углов земли. Албанец назад не вернулся. Мать сказала в девяносто первом, что мы здесь жить не будем, и увезла меня назад в Москву.

В девяносто седьмом опять. Въехали по Fremdenpass, дословно – «паспорт чужого», или «негражданина», который позже ввели прибалты для русскоговорящих. Германские власти его нам выдали еще в прошлый приезд. Оказалось, эти «паспорта негров» в ФРГ отменили, и они уже были недействительными. Отец этого не знал. Их можно было бы поменять на новые документы, если бы тогда мы не вернулись обратно в Москву, что было запрещено. Беженцам нельзя уезжать обратно на родину, иначе какие же это беженцы? Так что нас с матерью посадили в каталажку при аэропорте для нелегально въехавших, вместе с неграми буквальными. На следующий день депортировали в Россию.

Но мама не сдалась, она твердо решила эмигрировать. Бороться за мое светлое будущее. Въехали повторно, теперь уже осознанно нелегально, на туристическом автобусе. И просто остались у друга отца, вновь подали документы на получение статуса беженцев.

Отец, ты знал, что этот твой друг трахал мою мать тогда в этом доме, в котором мы жили?

Мать, ты знаешь, ради чего все это было, все эти годы в Германии? Нет?

– Салам, пацаны.

Рыжий. Видишь, сидим на перилах, как обычно. Как каждый вечер. Собираемся вместе, в кепках «хулиган». Вокруг благополучный Запад и аккуратные вымощенные дорожки. Благими намерениями вымощена дорога в ад. Вокруг сверстники-немцы в рубашках поло, немцы в рэпперских толстовках с капюшонами. Так, как мы, не одевается никто. Не выглядит никто. Нас от этого прёт.

Пойдемте к Люде, пацаны. У Люды мы прогуливаем школу. Старая немецкая алкоголичка лет пятидесяти, живущая в соседнем доме. Макс давал ей в рот, она пекла для нас булочки и дарила мне шоколадки. Она была в меня влюблена. Я ей в рот не давал, мы курили у нее дома из ведра, потом она сидела на низенькой табуретке-подставке для ног и дурашливо хихикала. Мы плевались в нее испеченными ею булочками, дрочили на ее шубу. До нас у Люды зависали поляки-наркоманы, те ширялись, а однажды разгромили всю хату, побили стекла. С тех пор она предпочитала полякам нашу компанию, русаков по тринадцать-четырнадцать лет. Мы бухали у нее дешевое пиво и курили, да. Lydia. Я до сих пор помню ее фамилию.

Рыжий был из казахстанского колхоза. До приезда в Германию он скакал с односельчанами на лошадях по степи. Рыжий едва ли выезжал из своих сельских мест. Он смешно коверкал русские слова. «Побройся». «Заместо». Тут он ходил в «главную школу» вместе с Олежкой – Щеглом. Олег Лисицын, родом из-под Алма-Аты, при переезде в Германию знавший на немецком, может быть, несколько фраз. Приехал с родителями как «этнический немец».

Мой отец попал в Германию еще в восемьдесят девятом – закупал компьютеры в ФРГ и Польше, чтобы в Союзе их перепродавать. Позже машины гнал из Германии, ширпотреб из Китая, открывал и закрывал фирмы в Москве. Зарабатывал по меркам тех лет баснословные деньги. Перевозил купюры с собой в спортивной сумке, пару раз его чуть не грохнули. Летал за вещами в Сингапур, поработал на заводе в Австралии, вкладывал заработанные «импорт-экспортом» деньги в зарождающиеся бизнесы московских товарищей. В девяностом в западную Германию приехал «по работе», прознал, что, вступив в еврейскую общину, можно сделаться евреем и получить вид на жительство. За небольшую взяточку получил у советского райчиновника новое свидетельство о рождении, в графе «национальность матери» – «еврейка». Всё официально, с советскими печатями, серпом и молотом. «Тогда чечены приезжали, и в евреев превращались, представляешь?»

Но сам папа в Германии жить не собирался. «Какая Германия», – сказал он мне недавно, когда в Союзе бабло тогда валялось под ногами? Просто отец, как и многие тогдашние нэпманы, – не верил, что период экономической вольности продлится долго. Все они были уверены, что вскоре вновь придет Контора и закрутит гайки. И тогда можно будет «высадиться» в Германии. Как говорится, «запасной аэродром». Но это для него, а нам с мамой – лучше сразу перебраться на Запад. Ради Светлого Будущего.

И вот, мы в бараке в девяносто первом. Notwohnung – в соответствии с германскими порядками, первое пристанище для всех беженцев и мигрантов, въехавших в ФРГ. От немецкого Not – «нужда», «крайность», «беда». В общем, да. Была одна дама в бараке, откуда-то с Украины. Она очень хотела сэкономить деньги во время проживания тут, чтобы потом, уже в своей съемной квартире, купить себе «новую мебельную гарнитуру». Закупала собачьи консервы, они дешевле были, и жрала. Готовила их, и вонь от этого дерьма стояла на весь барак. Была другая. Под пятьдесят, по-немецки не говорила, конечно. Но нашла себе какого-то местного алкаша, переселилась к нему. А свою комнату в бараке использовала как кладовку. Набила ее до отказа разным хламом, принесенным с немецких помоек. Немцы тогда на помойку могли выкинуть и почти новую мебель, и продукты аккуратно порезанные, не испорченные еще. Халява европейской социал-демократии в ее лучшие годы. Сейчас уже попроще, в экономике дела похуже стали, безработных много появилось. А тогда баба эта хорошо устроилась, – тащила с помоек хлам, кормилась за счет алкаша. Потом, как рассказывал отец, обставила себе хату будь здоров, из пособия для беженцев почти ничего не тратила. Из местечковых евреев была, откуда-то с черты оседлости.

Я в детский сад пошел тогда – детсад для детей беженцев, – прямо в бараках. Раскрашивали меня прикольно, фотки сохранились у мамы. Наряжали в костюмы в дни рейнского карнавала и раскрашивали. Короче, я, сын перестроечного спекулянта, дочь албанского оборванца и сын иранского политического – мы в карнавальных костюмах рейнских. Праздник. Не «иранского», а «персидского». Иранские беженцы тогда говорили, типа, мы персы, мы не иранцы. Бежали от аятоллы, – иранцы персов не любят. А мы, персы, сторонники старого персидского строя. А я вот евреем был. Батя меня научил – если посторонние спросят в бараке: «Кто ты?», говори: «Я еврей». Я говорил. Когда мать решила уехать от персов обратно в Москву, я все еще им оставался. Любимая история бабушки: выхожу я во двор на Анадырском, кто-то спрашивает: «Кто ты мальчик, откуда?» Не знаю, по какому поводу, и как прозвучал точно вопрос. «Я еврей», – сказал я. Бабушка залилась хохотом.

Пошел в первый класс в Москве, в школу у метро «Отрадное». Во второй. В третий. С мамой отпраздновали мое десятилетие уже на Ленинском проспекте, окна на площадь Гагарина. Я вспоминал свои эмоции впоследствии – как счастливый сон наяву. Я помню, что было счастливое детство в Москве. Шарики, а внутри пестрая жвачка, мы протыкали шарики иголкой, доставали трофеи. Гуляли с мамой в Нескучном саду, катались на санках, скакали по оврагам. Я смотрел на одноклассницу, отличницу (лучшую в классе после меня). Я читал стихи Есенина на школьном конкурсе, занял третье место, а участвовали все классы вплоть до десятого – я был в третьем. Рынок напротив Гагарина-титана, там несметное количество картриджей «Денди» (дух захватывает!), я их собирал, как и все мои друзья. Мама покупала мне «Лего» в ГУМе, мы ехали потом обратно на метро, и я не мог дождаться, когда начну играть в конструктор дома, на ковре в зале. Какое-то соревнование тогда было недалеко от метро «Октябрьская» – кто быстрее построит замок из заветных кубиков «Лего». Я очень хотел участвовать. Наверное, я был один из самых счастливых детей России. Вскоре – у бабушки на Анадырском: Света, весна. Лето, первые сигареты, поцелуи.

Затем февраль девяносто седьмого – приезд в Дюссельдорф. Это шок – я уже в осознанном возрасте – после шумного, вечно живого Ленинского проспекта: словно попал в задник, в «декорацию на заднем плане сцены». Во вторичную, пустую деревню. Я не понимал, куда деваются люди, чем они занимаются, почему после десяти вечера за окном ни души? Лишь малюсенькие игрушечные домики в квартале приятеля отца. Я ходил по улицам в разное время, но и днем как минимум раз в десять меньше людей, чем в недавней Москве. «Это всё мираж, – плыли мысли, – этого ничего нет, это какие-то кинодекорации, муляж. На самом деле здесь не живут люди, люди не могут жить вот так!» Навсегда, на всю жизнь в память врезалось такси по ночной Москве, в аэропорт, в феврале девяносто седьмого. По радио играл какой-то русский рок, заунывный, как обычно. Про то, что кто-то уезжает навсегда. В сердце защемило, закралось предчувствие, что все изменится прямо сейчас, и не в лучшую сторону.

Я попал на другую планету. Чисто, правильно, вылизано. Но не для людей. Это какая-то дешевая разводка, реклама по ОРТ, где показывают персонажей, не имеющих никакого отношения к реальности. Это кукольный театр с куклами вместо людей и сказочными декорациями. Но самих людей нет, их не видно. После десяти вечера в редком огне горит свет. Редкие куклы-роботы ходят по улицам, фальшиво улыбаются, кто-то дергает за нити, и они тянут лыбу. Но ближе к десяти исчезают и эти – спектакль окончен! Только я все еще тут, меня закрыли в опустевшем театре, и я не могу выйти. Я заперт посреди задников и не могу общаться с людьми. Нормальными, знакомыми, родными. Чувствовал, что меня заносит. На чистую, но кривую дорожку. И перспективы пока не видать.

– Петушки, чего расселися?

Щегол всегда задирался, рычал на гансов, то бишь коренных (а не «русских») немцев, давал им смачных шлепков. На всех залупался стабильно. Хотя победителем всегда был Макс. В масштабных драках он эффектнее всех выключал гансов, турок с арабами. Мы сидели на перилах у гаражей, возле ровных белехоньких домов с цветами в придомовых садиках, вспоминали, наверное, что-то. Каждый свои эпизоды из недавней детской и подростковой жизни. Московской, Алма-Атинской, Кустанайской, Питерской. Макса выгнали из гимназии за то же, что и Хамона. Вырубил какого-то фрица в школе, который обзывал его «русской свиньей». Руссише швайне. Коренные немцы и их родители были в праве, а мы – так, дикари понаехавшие.

Олежку сразу загнали в «главную». Его родители не стали морочиться, по старинке не верили и не хотели обивать пороги власть имущих. А система была такая – если твои родичи не пойдут по городским комитетам доказывать, что ребенок не дебил – нате, смотрите его аттестат, дневник, – то ребенка иностранцев автоматом зачисляли в низшую образовательную ступень. В Германии так: начальная школа, а потом, в зависимости от оценок, либо гимназия (как бы для самых умных), «реальная школа» – это середняк, и последняя стадия – «главная». А гордо звучит, слушай! Главная! В общем, если родители твои ни «бэ» ни «мэ» и бегать по чиновничьим кабинетам не стали, то тебя определят к двоечникам, будешь за «главного». Мигрантских детей школьного возраста с ходу туда определяли.

Я к тринадцати годам стал таким лохом. Забитым, плакучим. Думал, что со мной? Отчего такой лишний? Рос, играл, искал дружбы со сверстниками. Но оказалось – что чурка. Так сказать, паразит на арийском теле. Коренные сверстники меня не принимали, и вскоре я стал платить им той же монетой. Я не нравился никому: не говорил по-немецки, был чуждо одет, с дебильной причей, как с фотографий защитников и противников Белого дома в девяносто третьем. Периодически слыша за своей спиной «Scheißе-Russe». Но прошла пара лет, одеваться и выглядеть я стал так же, как немецкие сверстники – тем больше грязи накопилось внутри.

Вы думаете, я приезжее быдло? Пусть так. Да будет так.

Сергей пришел в своем стандартном пуховике, черно-белом. Немного стеснительный, но с крутыми братьями, как мне сразу сообщили. «Крыша». Старшие Сергея всех крошат. «Зульцбахские». На улице, где они зависали, в сквере недалеко от нотвонунга, куда большинство из них поселили по прибытии в Германию. Парни были крутого нрава, мы смотрели на них как на криминальных богов из свирепых гангстерских фильмов. Они приехали в Германию будучи подростками, многие уже курили, уже пили, уже пробовали девочек – там, в Союзе. Дворовые компании целиком переселялись в Дюссельдорф. Собирались стаями, кучами, «кидали лохов», находя их, как правило, среди своих же русаков. Если же попадался чуждый элемент – немец коренной, турок, – такого разбирали нещадно. Конечно, мы их уважали. В первую очередь именно за то, что их боялись местные, коренные. Обходили их дугой. Да что, даже дюссельские менты с ними не справлялись. Не привыкшие к делам второго и третьего миров, сытые немецкие полицаи имели дело в лучшем случае с обдолбышами-наркоманами у главного вокзала, неспособными даже стоять ровно, не то чтобы устроить кипиш. У вокзала собирались героинщики Дюссельдорфа. Так, видимо, повелось задолго до нашего прибытия в Дойчеланд.

Старший с погонялом «Белый» как-то вломил менту и пустился через поле. Полицаи его так и не догнали, – легендарная история в наших русскоязычных тинейджерских кругах. «Казах», тоже «зульцбахский», через два года сторчался на героине, и мы начали его всё чаще встречать у того же главвокзала. «Дидя» (вспомнить бы, почему «Дидя», наверное, фамилию носил Диттрих или подобную). Славный Дидя из какого-нибудь древнего швабского рода, насильно переселенного Сталиным из «Автономной Советской Республики Немцев Поволжья» в пустынные казахские степи. В этих степях немецкие традиции в большинстве семей начали погибать, из немцев все превращались в homo soveticus, или обычных русскоязычных жителей Казахской ССР. Дидя наколол себе на пальцы три буквы – СЭР, еще до того, как его первый раз посадили за кражу. Свобода – это рай.

Старшие гуляли еще более заманчиво, чем мы. Каждая совместная с ними пьянка запоминалась особенно. Киногерои, да, «Брат-2», прямо по фильму, который пересматривал по многу раз уже здесь, в Германии. После двух лет одиночества в немецкой гимназии, в роли пятого колеса. Прийти в пятницу вечером на место, чтобы увидеть, например, в дюссельдорфском тихом ухоженном парке пятьдесят-шестьдесят отморозков в кожаных куртках и спорткостюмах, подвыпивших. Это была эйфория, экстаз. Мы вам покажем, суки. Мы вам всем еще покажем.

Мы идем бандой по старому Дюссельдорфу, человек пятьдесят нас, из разных нотвонунгов города. Страшные, блядь. В самый разгар выходного веселья. Местные вокруг пытаются хохлиться, типа, мы у себя дома, нам бояться нечего. Но видно, что ссут, особенно молодые. Смотрят в асфальт или, наоборот, сверкают дерзким глазком, чтобы затем быстро отвернуться. Один такой мимо проходил, сверкнул, Щегол лишил его кепки.