Я с Дикого Востока

– Парни, я чех, славянин, отдайте бейсболку.

Ступай отсюда, чех, славянин. Таких «чехов» деланных… Каждый второй вдруг вспоминает о своих польско-чешских корнях, если жареным пахнет. А там, где не пахнет, вы арийцы, хозяева. Позволь и нам почувствовать свое маленькое превосходство. В виде твоей сраной, никому не упершейся кепки. Тебе жалко, чех?

* * *

Мы ждали еще одного. Назира, афганца. Назир два года проработал на московском рынке, там научился вполне gut говорить по-русски. Нашел русскую девушку, которая, как говорил, была готова выйти за него замуж. Ведь менты, когда его останавливали без документов, всегда получали на лапу. Эти истории завораживали. Немецкому «полицисту» не то что на лапу. Этот правильный парень держался так, будто любое, самое малое нарушение для него невозможно. Polizei не может нарушить свой устав ни на шаг, а мы не можем даже отлить без штрафа, ни на шаг. Недавно нас такой «зеленый» (по цвету их формы) как раз и поймал в кустах, мы мочились. Сказал, что мы не должны вести себя так, отливаем в приличном (читай, любом) месте, в новых обстоятельствах мы должны научиться вести себя ци-ви-ли-зо-ван-но. Ариец, одним словом. У него все правильно, а у нас, чурок, все не так.

Возможно, Назир устал платить дань коррумпированным российским блюстителям или, что вероятнее, он так же, как мои родители, свято верил в благополучный Запад. Он сумел накопить в Москве две тысячи долларов, чтобы заплатить провозчикам нелегальных тел. Назира утрамбовали вместе с каким-то грузом, древесиной или бумагой, в грузовик, следующий по маршруту Москва – Лондон. Афганская община британской столицы должна была встретить груз, чтобы извлечь Назира из коробки вместе с бумагой. Но Назир устал торчать в темноте, решил вылезти из грузовика купить сигарет, чтобы быстро залезть обратно. Но не получилось. Его остановили немецкие правильные менты. Кто, откуда? «Я бежавший из Индии от погромов, притесняемый в Индии мусульманин», – сообразил Назир и подал прошение на получение статуса беженца. Сказать, что он на самом деле собирался в грузовике в Британию, уже не мог.

Вот так Назир, сброд, нелегальный мигрант из Москвы, оказался в нашей компании. Ему уже двадцать лет, он старше нас. Такой же маргинал, чурка, как и мы. Мы гордимся им, настоящим отморозком, кравшим замки в строймаркетах, чтобы подзаработать на жизнь. Ведь официально работать соискателям статуса беженца нельзя. Группа марокканцев, посылавшая его на мелкие кражи, брала в расчет, что его могут поймать, да им это было неважно. В общем-то, его и ловили постоянно. Назир рассказал, что у него «натикало» уже 250 социальных часов, которые он должен отработать в качестве осужденного. Заместо времени в камере. Однако Назир не парился на этот счет, благо терять ему было нечего. Только статус соискателя беженца.

Вроде бы он и не рассчитывает остаться. Так, развлекается. Хотя, может, просто дебил.

* * *

Я не читал Пушкина. И не читал Тургенева – их не проходят в немецкой школе, а в начальной московской еще рано было. Свою русскость я черпаю из других источников; вместо Пушкина у меня водка, водка «Puschkin». В Германии все дешевые водки местного производства почему-то называют русскими фамилиями. Puschkin, Rachmaninoff, Gorbatschow. Произведено в Германии, блевота, какую поискать.

Вместо стихов Фета наизусть у меня мат. Заместо «Серебряного века» – «Красная плесень», а заместо Лермонтова – Данила Багров. Я его знаю. Мне говорят, что я russisches schwein, а я не читал русскую классику, не прочел еще, к шестнадцати годам. Мне говорят немцы про водку, они знают, что в России много бухают. Я это тоже знаю, помню по Москве. Поэтому я много пью, чтобы соответствовать их и своим представлениям. Я хочу быть русским. А Пушкина потом прочту. Наверное. Puschkin ведь уже изучаю.

А вообще мне ближе американский рэп и немецкий гангста-рэпер Bushido, даром что наполовину араб. Мы тут, как я уже говорил, все чурки. Да, с арабами и турками мы чаще деремся, но «бэкграунд» у нас, можно сказать, единый. Нахлобучим бюргеров в темном углу, например. В отместку за их язвительные комментарии в нашу сторону, сбросить обиду. А почему нет. А потом нахлобучим друг друга, русак на русака, «нотвонунг» на «нотвонунг».

Один раз Анатолия встретили, он старшак. Анатолий вышел погулять из тюрьмы неподалеку от нашего места встреч. Его осудили за кражу или разбой, в общем, что-то такое. На выходных и по праздникам он сидел, полгода ему дали. А на буднях работал электриком, его отпускали на волю, в Германии можно. Толик шутил, хвастался, что гансов в тюрьме за лохов держат, русаки и марокканцы дают жару. Я не сомневался. Анатолий с водкой Gorbatschow был, угостил.

Komm lass quatschen, was willst du machen?Sonny, ich hab immer weiße Steine in den TaschenGeh, mach dein Business, Rap, es ist FitnessIch schick dich Keck in den Sarg, weil du Shit bistJetzt ist Party, nimm mich beim WortIch ficke deine Mutter, dein’ Rap und dein Dorf

Да, в сущности, отличный текст, Bushido. «Я вы*бу твою мать, твой рэп и твою деревню». Это заместо Тургенева.

* * *

В тринадцать лет, в те два года между Москвой и русаками в Дюссельдорфе – я хотел быть негром. Я выпрашивал у мамы деньги на самые гарлемские наряды, которые только можно было достать на западе Германии, например, джинсовый костюм, на два размера больше, джинсы в буквах. И платок, как у Тупака повязанный. Ходил так по городу, побаивался, честно говоря, что отхвачу от проходящего турка или настоящего афронемца. Но ходил. В конце концов, с коренными меня связывало еще меньше. Ведь это они, дети коренных бюргеров, шептали мне вслед гадости в школе, они пытались выставить меня вором перед одноклассниками и учителями. Поэтому я хотел быть негром, я им завидовал. Их брутальности, жесткости в клипах на MTV. Нет, они бы не позволили своим белым сверстникам над собой так издеваться.

Купил себе все альбомы от Wu-Tang Clan, Nas, Master P.

* * *

Еще блатняк мы слушаем, Сергея Наговицына. Мы с отцом, когда я еще жил в Москве, и сейчас – каждое лето ездим на машине на Урал. Умёт в Мордовии, возможно, кто знает. Там, где «МордДональдс», где харчевни «У Маши», «У Кати», «У Василисы», и так далее. Каждый год мы ездили. И отец мой любил включать блатняк, Славу Медяника, Петлюру, и вот Сергея Наговицына. Песни последнего мне особенно запомнились, и я как-то, в пятнадцать лет, привез его кассету в Дюссельдорф, к пацанам. Мы начали увлекаться.

Я с пеленок знал понятия в делахИ с ворами я законными дружил.Меня мама на этапе родила,Когда батю в хате опер уложил.

Вот это русский гангста-рэп. Даже Bushido нервно шмалит в углу. Где он, а где – Наговицын? Бушидо, как и все тут, – чуть разбогатеет, бабло появится, забудет весь свой «гангста» и свой «гетто» – и растворится в глянцевых сводках телеканала RTL, Promi Nachrichten, «новости про звезд и звездочек». Станет таким, типа, уважаемым членом капиталистического общества. А Наговицын, разве он предаст понятия свои? Наговицын – это всегда ghetto, это true до конца. Так он и прожил, и умер, не опопсев. Вот это мы уважаем.

* * *

Макс подошел, можно выдвигаться. Можно к Люде опять, в рот ей надавать. Только чего-нибудь сладенького взять заранее, для нее. Не, отстой. Опять не пустит ведь, пацаны. Вы забыли, что ли, как Борис ей под дверь нагадил в прошлый раз?

Борис из Санкт-Петербурга, он немного другой породы парень. Из еврейской миграции, тогда как все остальные – русские немцы. Этнические евреев не любили, тоже били их постоянно. Помню, как Борис своего друга привел, еврейчика такого явного. Щегол почуял кровь. Помню, вторник был, да такое не забудешь. Ничего, веселый был день. Мы пришвартовались к какому-то кружку «молодых христиан». Церковь у нас в квартале, и старый пастор-евангелик нас, похоже, жалел не по-детски, нам даже свой гараж для зависалова предоставлял. Типа, дети уродов. Они же не виноваты, что оно так. Что дети варваров из черной дыры бывшего эсэсэр.

И вот там кружок христиан был, неподалеку как раз от гаража этого. То есть в буквальном смысле какие-то мудаки, гансы в круг сели и что-то про свои трудности какому-то молодому наставнику затирали. «Мне так трудно». Да ты упал, кретин? Трудно тебе. Ты из дома этого частного вон напротив, я тебя что, не видел, что ли, тут? Какие у тебя трудности, немчик? Что тебе заместо двухсот дойчмарок – 180 дают карманными? Или что к тебе в гимназический класс очередного чурку вроде кого-нибудь из нас перевели? Некомфортно, скажи, с чужаками. Появилась проблемка.

Короче, мы решили от нечего делать присоединиться к этому празднику жизни. И еврейчик тот от Бориса, типа, с нами. Посидели, послушали бакланов. И Щегол такой шепчет еврею:

– Покажи хуй. Покажи, тебе что, жалко?

Давил на то, что у нас крутая туса. Ну да, с нами так-то все хотели зависать, нас боялись. Зацени, говорит, обрезанный или нет.

– Что, прямо здесь?

– А почему нет? Реально смело будет, нетривиально. Тогда с нами будешь по-любому.

Мы покатывались от смеха, да и, честно сказать, Борис тоже. Мы-то знали, что Щегол его на понт берет. Если реально свой член покажет, то всё, пропнём моментально. Впрочем, и так уже пропнём, видно, что парень прямо, бедняга, в сомнения впал. Показать или нет. Может, стоит того? Улёт!

Христиане начинают коситься, мы всё громче про себя разговариваем. А это действо прямо на улице разворачивается. Возле какого-то, ну, культурного центра при церкви. То есть прогнать вроде тоже не по-христиански, тем более, на улице мы. Да и терпеть нас боле нет мочи. Мы-то нарочно испытываем их на стойкость. Всё громче разговариваем, вот уже Щегол почти орет:

– Покажи хер, бля, покажи! Ты чо, не с нами? Это «проверка» такая на вступление к нам, ты что, не знаешь эту тему?!

А парень, бедный, вроде и жалко его. Но, сука, смешно. Живот лопается! Он говорит:

– Да не обрезанный я, пацаны, реально. Ну…

– Чо «ну»?! Сука!! Чо «ну»?

– Покажу, мужики, давайте только отсюда выйдем, а то на нас косятся уже.

Вроде и сборщик кружка заметил, что мы над чуваком глумимся. Начал взывать нас к соблюдению порядка. Щегол и вызвался:

– У меня проблема, пастор. Ich habe ein Problem. Я думаю, что вот он еврей, а он не признается. Я ему говорю – покажи свой член, Junge.

Ну всё, тут мы просто выпали. Мы ползали от смеха по этому бетону, на котором сидели в кружке. Угорали! Наставник-христианин заорал:

– Вон отсюда! Это немыслимо!

Но нам какая разница? Мы ушли.

Бедолага-еврейчик подрагивал, ему было, видно, совсем худо. Борис уже тоже насупился, типа, что за ад вы творите. А будто ты его не творишь. Постоянно.

Борис – парень лихой, но с комплексами. Докажу, дескать, вам, что свой, тем, что буду святее папы Римского. Буду такой разгром творить, что вы сами выпадете в осадок. Все шутили про «жидов» постоянно, вроде как Борис и конфузился, а вроде как и угорал со всеми. «Я только на четверть жид». Борис срал под дверь Люде, Борис гасил первых встречных гансов «с вертушки». Мимо какой-нибудь проходит, а Борух, как мы его за глаза звали, ему пяткой в челюсть. За спасибо. Отчаянный.

А бедолага в тот вечер свой член таки достал. Мы уже почти не могли больше угорать.

Можно к Армяну выдвинуться поиграть в игры, родаков нет у него. Хотя шляпа. Сергей достает пивко. Вот это ближе к делу, нормуль.

* * *

Сергей забивает, из Blättchen. Замену этому слову на русском мы не знаем, Blättchen они и в Африке. Это, в общем, такие длинные тонкие листки бумаги под косяки. В Германии хоть и не лигалайз, но такие штуки в каждом киоске продают. Все же понимают, что Голландия отсюда в нескольких десятках километров, а границы открыты. Тоже не дураки навариться на товаре.

Сергуня умело забивает, конкретно руку набил. Изящно получается, иначе не скажешь. Убились с его подгона. На «ха-ха» пробило. «Едет старый казах на ишаке, упал. Старый стал, говорит, говно стал. Да, впрочем, и молодой был – говно был». Есть у нас один Казах, позавчера его встретил в электричке – «эсбане». Не решился к нему подойти, Казах был обколотый в кончину.

Давайте сходим за сушняком, горло засохло уже. Как раз пройдем мимо той степи, где Штефан со своими друзьями тусует. Может, подеремся. Штефан – это тот обсосок, которого на самом деле зовут Сергей, из Караганды он. Как он сказал нам однажды при встрече: «Больше не зовите меня Сергей, я – Штефан». Я, говорит, затусил с дюссельскими ультраправыми фанатами-хулиганами. С хулиганами самой позорной команды на свете. «Фортуна Дюссельдорф». Тусить с фанатами Гитлера с именем Сергей неудобно, и Серёжа решил стать Штефаном. Естественно, став бесконечным ходячим призывом надавать ему и его гитлеровским хулиганам по роже. Пропнуть Серёжку-Адольфа – святое дело, еще лучше, чем над евреями постебаться.

Итак, где ты, наш юный фюрер? Опять фрицам поддакиваешь сидишь, когда они про геноцид шутят? Ну так мы тоже это, вполне себе про геноцид. Тоже какбэ не самая милая и приветливая нация. И мы идем. Русские идут. Сейчас второй косяк только докурим.

* * *

– Вон нацики, пацаны.

– Я одного только вижу.

И вправду, один. Штефана не видать, ну и этот подойдет.

– Зиг хайль, майн фюрер.

Чел сконфузился, понял, что мы не просто так к нему, мило пообщаться. Бодрится.

– Sergej, я же тебя знаю, знаю, в какую школу ты ходишь. Идите дальше, Freunde.

Армян с ходу заряжает ему по физиономии. Тот орать давай на всю улицу, пытается кого-то ударить, ему подножку, оперативно попинали лежащего, слегонца так. Быстро, пару десятков секунд, и побежали, чтобы менты не забрали.

Купили сушняк, стоим на мостике через речку Дюссель, уже стемнело. Забиваем еще одну самокрутку, смеемся. Тут нам прямо в лицо фонарик. Пацаны успели через кусты, а нас с Максом так на мостике и приняли. Только что траву успели в говнотечку скинуть. Заломали руки, на капот положили, наручники. Будто мы самые опасные преступники на районе. Подростки по пятнадцать лет. Повезли в участок. Останетесь, говорят, до утра, утром вас родители заберут. Хана. Переглядываемся с Максом, мигом трава отпустила, главное, чтобы мусора не спалили, что шары красные у нас. Вот тебе и «фюрер»-нацист. Ментам настучал как самый обычный немецкий стукач. Гансы всегда чуть что своих полицаев зовут, все тихо-анонимно, без предупреждения. Чуть музыку громче сделал после десяти вечера – все, полицай тут как тут. И не узнаешь никогда, кто их вызвал. Фрау слева, или Херр сверху.

В участке нас познакомили с обвинением, мы подумали, что все-таки не отпустило. «Группа молодых людей, иностранцы, напали на меня без объяснений во столько-то, там-то. Очень сильно били, но мне, имеющему черный пояс по карате, удалось отразить наиболее существенные удары. Серьезных ушибов не осталось». И Anzeige, т. е. заявление за сильное избиение. Еще грабеж приплел, мол, ограбить пытались, но крутой нацистский каратист не дался. На полном серьезе. То ли перед полицаями своими хотел себя крутым выставить, то ли просто дебил-сказочник. Улёт. «Что вы, – менты говорят, – на это скажете, Herr Smirnow?» Я могу только сказать, что это бред сивой кобылы, господа. Мне пятнадцать лет, посмотрите на меня. А ему сколько, девятнадцать? Двадцать? И я ему ребра сломал, да он все удары отбил? В карман ему залез, да он меня за лапу – хвать? Даже полицай ухмыльнулся. А за что меня судить тогда, социальные часы присуждать? За то, что нацик – каратист такой чудесный? Мне полегчало, понял, что пронесло.

За Максом приехали часов в пять утра, за мной – мама – чуть попозже, наверное, в шесть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.