Объект номер 669

Глава 1

Французский городок встретил теплым вечером. Не тем парижским, подсвеченным огнями, а провинциальным, липким, с запахом нагретой за день брусчатки и сырой зелени из чьих-то палисадников. Дома жались друг к другу, будто боялись одиночества. Где-то вдалеке лаяла собака, но быстро замолкла, словно её кто-то перебил.

Дэвид вышел из продуктового магазинчика с двумя пакетами в руках. Один — с хлебом и сыром, второй — с бутылкой красного вина, которое Сара любила, но редко себе позволяла. Касса пискнула, и продавец, сухой старик с усами, которые помнили ещё шестидесятые, бросил ему вслед:

— Merci, monsieur. Bonne soirée.1

— Merci, vous aussi2, — ответил Дэвид с лёгким акцентом, который выдавал в нём американца.

Он толкнул дверь ногой и вышел на улицу.

Вечерний воздух пахнул хлебом и выхлопными газами. Дэвид на секунду зажмурился, привыкая к сумеркам, и сделал шаг в сторону гостиницы, где ждали Сара и Томми.

Тут кто-то подхватил его за локоть.

Не грубо, не резко, а аккуратно. Но пальцы, сомкнувшиеся на рукаве его лёгкой куртки, были как стальные пружины — мягкие, но неумолимые. Дэвид дёрнулся — инстинктивно, даже не подумав, — и тут же понял, что это бесполезно. Рука сжимала его мёртвой хваткой — так, будто вросла в кость. Он повернул голову.

Справа стоял высокий мужчина в тёмно-синем костюме. Длинный, сухой, с узкими плечами и лицом, которое невозможно было запомнить, — серая кожа, тусклые глаза, никакой растительности. Он держал Дэвида за локоть и смотрел куда-то в сторону, будто ему было скучно. Слева, чуть сзади, стоял второй. Этот был шире, массивнее, с короткой стрижкой и тяжёлой челюстью, которая выдавала бывшего боксёра. Его пиджак сидел так, что под ним явно угадывался ремень с кобурой.

— Мистер Моррисон, — сказал второй. Голос низкий, картонный, с акцентом, который Дэвид не мог распознать сразу, но что-то в нём было знакомое. — С вами хотят поговорить. Здесь недалеко. Это не займёт много времени.

Дэвид сглотнул.

— Я никуда не пойду, — сказал он, и голос перешёл на хрип. Он попытался выдернуть руку, но пальцы первого сжались сильнее, и в локте стрельнуло острой болью. — Отпустите. Я сейчас закричу.

— Лучше не стоит, — сказал второй.

Они не предложили выбора. Просто пошли — и Дэвид пошёл с ними. Пакеты с продуктами он не выпустил — почему-то это казалось важным, будто если он их уронит, то сдастся окончательно.

Они свернули в тихий безлюдный проулок. Здесь дома стояли ещё ближе, окна были тёмными, и даже звук проезжающих мимо автомобилей с главной улицы сюда не проникал. В конце проулка стояли машины. Дэвид остановился.

Он узнал их сразу. Чёрные джипы, две штуки, с тонированными стёклами, в которых не отражалось ничего, кроме пепельно-серого неба. Такие же он видел в зеркале заднего вида, когда они въезжали в город два дня назад. Сначала думал, что это случайность. Потом они появились у гостиницы. Потом — у мэрии, куда они ходили смотреть архив. Они не приближались. Держали дистанцию, как голодные волки, которые ждут, когда жертва устанет бежать.

Между джипами, чуть в глубине, стояла машина, которая не вписывалась в этот пыльный проулок.

Mercedes-Maybach. Чёрный, как все остальные, но его цвет был глубже, насыщеннее, будто он не отражал свет, а поглощал его. Линии кузова текли плавно, без единого стыка, хромированные детали тускло мерцали в сумерках.

Машина была длинной — слишком длинной для этих узких улочек, и стояла она так, будто знала своё место. Внутри, за тонированными стёклами, ничего не было видно. Только глухая, бархатная темнота.

Охранник, тот, что слева, подошёл к задней двери. Открыл её. Жестом пригласил внутрь — вежливо, почти церемонно, как приглашают на ужин.

Дэвид почувствовал, как в груди похолодело. Он стоял перед открытой дверью «Майбаха», и его ноги отказывались двигаться. Он смотрел в тёмный проём, за которым не было ничего, — только глухая тьма, которая казалась живой.

Он смотрел в темноту, и в его голове проносились обрывки мыслей, которые не складывались в целое.

Дэвид думал о Томми. Он всегда полагал, что сможет защитить его. Что если они будут молчать, если они будут прятаться, они смогут жить нормальной жизнью. Но теперь он понял, что ошибался. Тени прошлого всегда догоняют тех, кто пытается убежать.

Он думал о Саре. О её улыбке, о её руках, которые так крепко сжимали его ладонь в коридоре больницы, когда они встретились в первый раз. О её глазах, когда она держала на руках Томми. Она никогда не боялась. Она всегда знала, что риск — это цена за жизнь, которой они хотят жить.

Дэвид не знал, что ждёт его внутри «Майбаха». Но он знал, что должен войти. Что это единственный способ защитить свою семью. Что его жизнь, его страхи, его догадки — всё это не имеет значения, если они могут спасти Томми.

— Прошу, — сказал охранник.

Рука, державшая Дэвида, ослабла ровно настолько, чтобы он мог сделать шаг вперёд, и слегка подтолкнула его — не грубо, но достаточно, чтобы Дэвид понял: сопротивляться бесполезно.

Он посмотрел на охранников. Высокий стоял неподвижно, как статуя. Второй уже ждал у двери, терпеливо, как швейцар. Дэвид сделал шаг вперёд, и его ноги переступили порог.

Салон встретил его запахом дорогой кожи и едва уловимой нотой какого-то парфюма — горьковатого, чужого. Стекло между ним и водителем было поднято, и Дэвид не видел, кто сидит за рулём. Только силуэт. Только пульсирующий красный огонёк на приборной панели. Охранник закрыл дверь. Звук был глухой, тяжёлый.

Дэвид остался один в темноте. Так, в тишине, он просидел несколько минут.

Она была плотной, почти осязаемой. Он слышал только собственное дыхание — слишком громкое, слишком частое. И где-то глубоко, за стенкой салона, почти неуловимо — гул двигателя. Машина работала на холостых, но не двигалась. Они ждали. Ждали чего-то. Или просто давали ему время понять, что он здесь не по своей воле.

Дэвид сжал пакеты в руках. Хлеб и сыр, бутылка вина. Смешно. Он всё ещё держал их, как дурак. Но почему-то не мог разжать пальцы.

Он пытался разглядеть что-то в темноте. Очертания сиденья напротив, блеск хрома на дверной ручке, силуэт водителя за стеклом — ничего. Только чёрная, бархатная пустота. И запах кожи. И горькие духи, которые казались слишком старыми для этого салона, слишком чужими.

Прошла минута. Может, две. Дэвид перестал считать. Потом зажёгся свет.

Не яркий, не резкий — тусклый, желтоватый, как от старой настольной лампы. Он вспыхнул над сиденьем напротив, и Дэвид зажмурился на секунду, привыкая.

Напротив него сидел мужчина.

Высокий — даже сидя, это было заметно. Широкие плечи обтягивал костюм тёмно-синего цвета, сшитый так, что каждая складка лежала идеально. Галстук серебристо-серый, запонки на манжетах тускло блеснули золотом — не кричащим, не дешёвым. На запястье часы. Дэвид не разбирался в марках, но он знал, что такие стоят как их дом.

Лицо мужчины было красивым. Не приятным, а именно красивым: правильные черты, гладкая кожа, аккуратно уложенные светлые волосы, расчёсанные на пробор. Голубые глаза, светлые, почти прозрачные, смотрели спокойно и ровно — будто просвечивали насквозь, как на рентгеновском снимке. Он мог бы быть актёром из старого кино, или дипломатом, или тем, кто привык отдавать приказы, не повышая голоса.

Но Дэвид не обманывался этой красотой. Он смотрел в его глаза и чувствовал, как сердце начинает биться медленнее, будто пытается подстроиться под ритм этого человека. Мысли становились вязкими, как будто в них налили мёду. Он хотел сказать что-то, спросить, кто он, что ему нужно, но слова застревали в горле.

Он вспомнил старые фотографии, которые видел в университете. На них были люди в серой форме, с такими же светлыми волосами и пустыми глазами. Они стояли перед картами, перед столами. Дэвид всегда думал, что они были монстрами. Но теперь он понял, что монстры выглядят именно так. Не как чудовища из фильмов ужасов, а как люди, которые научились быть безупречными.

Дэвид посмотрел на мужчину и понял, что тот не просто сидит напротив него. Он смотрит на него так, как смотрит хищник на добычу, которая уже загнана в угол, но ещё не знает об этом. Он не торопится. У него есть время. У него есть власть. И он знает это.

Дэвид чувствовал, как воздух в машине становится плотнее, как каждый вдох даётся ему с трудом. Он чувствовал, как тело начинает дрожать, хотя он не хотел этого. Он пытался сохранить спокойствие, пытался думать о Саре, о Томми, о доме, но всё это казалось далёким, как воспоминания из другой жизни.

Дэвид сжал кулаки. Он не знал, что скажет этот человек. Он не знал, что сделает. Но он знал, что не позволит ему победить. Даже если это будет стоить ему жизни.

— Итак, гер Моррисон, — проговорил он, и немецкий акцент был отчётливым, почти музыкальным. — Очень рад наконец-то познакомиться с вами.

Он улыбнулся. Улыбка была вежливой, но не касалась глаз.

Дэвид молчал. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Он сглотнул и заставил себя выдохнуть.

— Что вам от меня нужно? — спросил он. Голос был хриплым, но он держал его ровно, насколько мог.

Мужчина наклонил голову, будто услышал что-то забавное.

— О, от вас, гер Моррисон, мне ничего не нужно.

Пауза. Дэвид почувствовал, как в груди что-то сжалось. Где-то в глубине он уже знал, что последует дальше, но его мозг отказывался принимать это. Он не хотел слышать следующие слова.

— Мне нужен Томас, — продолжил незнакомец, и голос его стал мягче, доверительнее, будто он делился чем-то личным. — Ваш сын.

Дэвид перестал дышать.

Лёгкие сжались, горло перехватило спазмой, и он смотрел на человека напротив, пытаясь понять, что тот только что сказал. Слова повисли в воздухе, как пули, которые ещё не достигли цели, но уже оставляли за собой свистящий след.

Внутри что-то оборвалось. Сердце замерло на миг, а затем забилось быстрее, громче, будто пыталось вырваться из груди. В ушах зашумело, и он услышал собственное дыхание — прерывистое, хриплое, как у человека, который только что вынырнул из воды.

Он хотел броситься на этого человека, схватить его за горло, разбить его красивое лицо о стекло. Хотел сказать, что убьёт, если тот приблизится к его сыну. Но тело не слушалось. Он сидел неподвижно, и пальцы впивались в сиденье так, что костяшки побелели.

«Они знают о Томми. Они знают, кто он. Они знают, что он умеет».

Он смотрел в глаза незнакомца — светлые, прозрачные, безэмоциональные — и чувствовал, как внутри поднимается ледяная волна. Это был не страх. Страх он мог бы контролировать. Это было что-то другое: чувство, что он потерял контроль над реальностью, что мир, в котором он жил, был иллюзией, а этот человек только что разрушил её одним предложением.

«Они хотят забрать моего сына».

Эти слова повторялись в его голове, как заезженная пластинка. Он пытался найти в них логику, найти способ опровергнуть их, но они были слишком чёткими, слишком реальными. Они врезались в его сознание, как гвозди в гроб.

В груди осталась только пустота — глухая, как темнота за тонированными стёклами. Руки дрожали, холод пробегал по спине, голос отказывался повиноваться. Он хотел спросить: «Зачем?» Он хотел спросить: «Почему?» — но слова застревали в горле, как кости.

Он смотрел на мужчину, на его светлые глаза, на его безупречный костюм, на золотые запонки, которые стоили больше, чем Дэвид зарабатывал за месяц.

— Вы не подойдёте к нему, — сказал Дэвид, и его голос сорвался на шёпот. Пакеты в руках дрогнули. — Вы даже не приблизитесь. Я вызову полицию. Я…

— Гер Моррисон, — перебил мужчина мягко, почти ласково. — Пожалуйста.

Он вытащил из внутреннего кармана пиджака тонкий портсигар, открыл его, но не закурил. Просто держал в руках, как игрушку, — привычным жестом, который успокаивал нервы.

— Вы приехали во Францию, чтобы найти ответы, — продолжал он. — Мы знаем, что вы искали. Мы знаем, что вы нашли архив. Документы. Фотографии. Фамилию Лоуэн.

Дэвид вздрогнул — не от холода и не от испуга, а так, будто его ударило током. Тело отреагировало раньше, чем разум. Слова незнакомца проникли под кожу, заставив его мышцы напрячься.

«Они знают. Они всё знают».

Мысли метались в его голове, как птицы в клетке. Он думал, что они были осторожны. Думал, что Сара и Томми были в безопасности. Но теперь он понял, что их путешествие, их поиски, их секреты — всё это было открытой книгой для человека, который сидел напротив и смотрел на него с пугающим спокойствием.

Он вспомнил, как они стояли в библиотеке, перебирая документы. Им казалось, что они — охотники, которые ищут правду. Но теперь Дэвид понимал: всё это время они были добычей, которую подгоняли к охотнику, и она шла в его руки сама.

Он смотрел на незнакомца, и дыхание становилось прерывистым. Внутренности сжимались, страх поднимался от груди к горлу, пытаясь вырваться наружу. Он хотел спросить, откуда они знают, но не мог произнести ни звука.

— Вы знаете, — сказал мужчина, и его голос стал чуть твёрже, но оставался всё таким же вкрадчивым, — что ваш сын не просто ребёнок. Вы знаете, что он может делать.

Незнакомец сделал многозначительную паузу. Медленную, тягучую, как капли воды, которые падают с потолка в пустом подвале. Дэвид чувствовал, как эта пауза давит на него, как гнетущее молчание, которое ждёт, когда он произнесёт хоть слово.

Но он не мог. Он только сидел и смотрел в эти светлые, прозрачные глаза, которые впивались в его душу, как иглы.

— Но вы не понимаете одного… Вы, ваша жена, весь мир в большой опасности.

Глава 2

Спэнглер. Тихий городок на северо-востоке Огайо, где река Кроуфорд петляла между фермами и лесами, а главной достопримечательностью была водонапорная башня с облупившейся краской. Дэвид родился здесь в 1971 году. Отец, Уильям Моррисон, работал на заводе по производству сельхозтехники — восемь часов у конвейера, руки в ссадинах, кожа, пропитанная соляркой. Мать, Маргарет, держала небольшую пекарню при доме, и её булочки знали все соседи. Они были не бедными, но и не богатыми — та самая американская глубинка, где люди знают друг друга по имени, а по вечерам собираются в баре «У Сида», чтобы обсудить погоду и местный футбол.

Дэвид был единственным ребёнком, поздним, неожиданным — мать родила его, когда ей уже было под сорок. Отец относился к нему с суровой, молчаливой любовью, которая проявлялась только в том, что он иногда клал тяжёлую ладонь на плечо сына и говорил: «Молодец, парень». Мать была мягче, она читала ему вслух по вечерам, пока он лежал в кровати и смотрел, как за окном гаснет жёлто-зелёный свет летнего Огайо.

Именно мать привила ему любовь к книгам. Именно она подарила ему на десятый день рождения потрёпанный том «Истории западной цивилизации» с картинками греческих храмов и римских акведуков. Дэвид зачитал его до дыр. Ему казалось, что прошлое — это огромный, тёмный лес, полный историй, и он может идти по нему бесконечно, раздвигая ветви и находя всё новые и новые тропы. Отец не понимал этого увлечения — он говорил, что «история не накормит», и что сыну стоило бы пойти в техникум, как все нормальные парни. Но Дэвид упёрся. К шестнадцати годам он уже точно знал, что будет учителем истории.

— Ты же с ума сойдёшь с этими книгами, — ворчал Уильям, но в его голосе не было злобы. Только усталая покорность. — Учителя гроши получают, Дэйв. Ну, ты сам знаешь.

Дэвид замялся. Он стоял в дверях кухни, сжимая в руках потрёпанный том «Истории западной цивилизации». Книга была старой, с выцветшими страницами и запахом пыли, но он перечитывал её уже в сотый раз, и каждый раз находил что-то новое. Он хотел рассказать отцу о том, как его захватывает этот мир, о том, как он чувствует себя частью чего-то большего, чем их маленький городок. Но слова застревали в горле.

— Это не про деньги, пап, — отвечал Дэвид. — Это… это про то, что я чувствую, когда читаю.

Он хотел сказать больше. Хотел рассказать о том, как он сидел ночью за столом, читая о битвах и империях, и чувствовал, как время перестаёт существовать. Как он представлял себя на месте тех людей, которые строили города и разрушали их, которые умирали и воскресали на страницах книг. Как он видел лица людей, которых уже нет, и слышал их голоса в тишине своей комнаты.

Он хотел рассказать о том, что история — это не просто факты и даты. Это способ понять, почему мир стал таким, какой он есть. Почему люди делают то, что делают. Почему они любят и ненавидят, строят и разрушают, помнят и забывают.

Он хотел сказать, что, когда он читает, он чувствует себя живым. Что это единственное место, где он чувствует, что он не одинок.

Но он не мог произнести эти слова. Они казались слишком большими, слишком сложными, слишком личными. Он боялся, что отец не поймёт. Боялся, что тот усмехнётся и скажет: «Опять фантазируешь, Дэйв». Боялся, что он покажется ему странным, не таким, как все.

Вместо этого он просто смотрел на отца, стоявшего у кухонного стола с чашкой кофе в руке. Уильям вздохнул, поставил чашку и посмотрел на сына. В его глазах не было злобы, только усталая покорность человека, который привык, что жизнь — это работа, счета и забота о семье. Он не понимал, как можно мечтать о чём-то, что не приносит денег.

— Я просто хочу, чтобы ты знал, Дэйв, — сказал он, и его голос стал тише. — Я хочу, чтобы ты был счастлив. Если книги делают тебя счастливым… ну, пусть так.

Дэвид почувствовал, как его сердце сжалось. Он не ждал этих слов. Он думал, что отец скажет что-то вроде «вырастешь — поймёшь» или «займись делом». Но он сказал это. Просто, без лишних слов. И в этом было больше понимания, чем в любом долгом разговоре.

— Спасибо, пап, — тихо сказал он.

Уильям кивнул, отвернулся и снова взял чашку. Дэвид стоял в дверях, чувствуя, как его руки всё ещё сжимают книгу. Он не знал, как объяснить отцу свою тягу к истории. Но он надеялся, что однажды, когда он станет учителем, отец поймёт, что его выбор был правильным.

Он надеялся, что когда-нибудь Уильям увидит его перед классом, услышит, как он рассказывает о прошлом, и почувствует гордость. Не за деньги, не за статус, а за то, что его сын делает то, что любит.

Дэвид тихо закрыл дверь и пошёл в свою комнату, прижимая книгу к груди. За окном уже темнело, и он знал, что сегодня будет читать до поздней ночи, пока глаза не начнут слипаться. Но он знал, что это того стоило.

Он уехал в университет штата Огайо в Колумбусе в 1989 году. Первые месяцы были головокружением: огромные аудитории, профессора с седыми бородами и запахом старой бумаги, библиотека, где можно было потеряться на день и не заметить, как пролетело время.

Шла четвёртая неделя семестра, и Дэвид уже начал привыкать к звукам, которые заполняли его комнату в общежитии. Храп Стива, как отбойный молоток. Свистящее дыхание Марка, который спал на верхней койке и каждую ночь устраивал концерт для всей комнаты. Скрип кровати Тома, который вечно ворочался, даже во сне.

Дэвид сидел на своей кровати, закутавшись в одеяло, и читал при свете настольной лампы. Он был погружён в книгу о падении Римской империи и не заметил, как за окном уже давно стемнело. Всё было тихо. Слишком тихо. И вдруг свет погас.

Дэвид поднял голову, но вокруг была только темнота. Он откинул одеяло и пощёлкал выключателем — безрезультатно. В темноте он ничего не видел.

— Стив? — прошептал он. — Стив, ты не спишь?

Храп продолжался, как ни в чём не бывало.

— Марк? Том?

Свистящее дыхание и скрип кровати — это были единственные ответы.

Дэвид вздохнул. Он решил, что это просто выбило пробки. Он встал, нащупал ногами пол и начал медленно двигаться к двери, вытянув руки вперёд, как слепой.

— Чёрт, — пробормотал он, ударившись коленом о стул. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Он нащупал ручку двери и вышел в коридор. Там тоже было темно. Он прошёл несколько метров, споткнулся о чей-то рюкзак и чуть не упал. Он уже хотел вернуться, когда услышал тихий смех из своей комнаты. Дэвид замер.

Он медленно повернулся и прислушался. Смех доносился из-за двери, и он был похож на смех его соседей — тот самый, которым они обменивались, когда замышляли какую-нибудь пакость.

Он толкнул дверь и увидел, что свет в комнате снова горит. Стив, Марк и Том стояли вокруг его кровати с фонариками в руках и улыбались, как нашкодившие дети.

— Что вы делаете? — спросил Дэвид, уставившись на них.

— Мы решили, что тебе пора отдохнуть, — сказал Стив с широкой улыбкой. — Ты уже третью ночь не спишь, читаешь свои книжки. Мы просто хотели, чтобы ты выключил свет и лёг спать.

— Так вы выключили свет во всей комнате? — спросил Дэвид, чувствуя, как его челюсть отвисает.

— И в коридоре тоже, — добавил Марк с гордостью. — Мы нашли щиток. Очень легко.

— И ты ходил как слепой, — хихикнул Том. — Мы так смеялись!

Дэвид стоял, и его лицо медленно расплывалось в улыбке. Он не мог злиться на них. Они были его соседями, его друзьями, его… странной семьёй.

— Вы знаете, что если бы я не нашёл свет, то прочитал бы книгу в темноте? — сказал он.

— Ага, — ответил Стив, включая свет в комнате. — Но мы знали, что ты не выдержишь.

Он подмигнул, и Дэвид засмеялся.

— Идиот, — сказал он, качая головой. — Все вы идиоты.

Он лёг в кровать, выключил лампу и закрыл глаза. Его соседи снова начали храпеть и свистеть, но теперь этот звук казался ему почти приятным. Почти.

Он улыбнулся в темноте и подумал, что это был лучший вечер за всё время. Ему нравилась сама атмосфера университета — чувство, что ты находишься в центре потока, что ты часть чего-то большего.

Дэвид выбрал специализацию по европейской истории двадцатого века. На втором курсе попал на семинар профессора Грейсона, старого ворчуна, который специализировался на истории Второй мировой войны. Грейсон был из тех преподавателей, которые не прощают неточностей — он мог разнести студента за одну неверную дату, но зато его лекции были настолько живыми, что Дэвид забывал, как дышать. Особенно когда профессор говорил о нацистской Германии, о концлагерях, о том, как человек может превратить другого человека в цифру и пепел. Дэвид слушал и чувствовал, как внутри поднимается холодная, липкая волна — смесь ужаса и отвращения. Он запоем читал книги о Холокосте, о мемуарах выживших, о документах, которые до сих пор всплывают в архивах. Это была тёмная сторона истории, и она притягивала его с силой магнита.

Но в университете была и светлая сторона. Дэвид встретил Дженнифер Райт — девушку с рыжими волосами и веснушками, которая тоже училась на историческом факультете. Они вместе ходили на лекции, пили дешёвый кофе в студенческом кафе, спорили о политике и целовались в подсобке библиотеки. Дженнифер была первой любовью, и Дэвид был уверен, что они будут вместе вечно. Он даже купил ей кольцо в ювелирном магазине на окраине Колумбуса — дешёвое, серебряное, с крошечным камушком, но она тогда плакала и говорила: «Да, да, я согласна». Они расписались через три месяца после того, как Дэвид получил диплом и нашёл работу в школе в соседнем округе.

Та работа была первой, и она оказалась сложнее, чем он себе представлял. Дэвид устроился в школу в Боулдер-Пайнс — маленьком городке, где все друг друга знали.

Главная улица, Элм-стрит, состояла из трёх кварталов. На первом — аптека Миллера, где пахло мятными леденцами и аспирином, и где миссис Миллер, высохшая женщина с вечно закатанными рукавами, продавала открытки и газеты. На втором — кафе «У Мэй», которое работало с шести утра до двух часов дня, потому что после обеда все и так сидели по домам, а булочки с корицей, которые пекла сама Мэй, были единственным, что заставляло людей вставать по утрам. На третьем — церковь Святого Марка, куда ходили все, кто не был католиком, а католики ездили в соседний Уэллс-Фоллс. На углу стоял бар «Рыжий пёс», единственное место в городе, где можно было купить пиво после восьми вечера, но туда Дэвид заходил всего пару раз — после того, как его коллега, учитель физкультуры, напоил его дешёвым виски, и Дэвид проспал на лавке до утра.

Жизнь в городке текла медленно, как масло по сковороде. Она подчинялась расписанию, которое никто не устанавливал, но все знали: в понедельник — почта, во вторник — завоз продуктов в магазин, в среду — хор в церкви, в четверг — ничего, в пятницу — футбол, в субботу — ярмарка на площади, в воскресенье — месса и обед у родителей.

Футбольные матчи были главным событием недели. Стриженые поля, где мальчишки гоняли мяч в грязи, пока их матери кричали с трибун, а отцы пили пиво из пластиковых стаканчиков и обсуждали, кто из ребят поедет в колледж. Дэвид ходил на эти матчи не потому, что любил футбол, а потому, что иначе он ни с кем бы не разговаривал. Он стоял на трибуне, сжимая в руках бумажный стаканчик с холодным чаем, и слушал, как соседи обсуждают цены на бензин, новый трактор Джонсона и то, что у миссис Бейкер опять украли газонокосилку. Ему было странно, что его жизнь могла вращаться вокруг таких вещей, но он не знал, как рассказать о книгах, о прошлом, о Риме и Греции людям, которые считали, что мир заканчивается за холмами.