Муза Паганини. Скрипач от дьявола
- -
- 100%
- +
– Как здорово, – холодно ответила Флорентина. Она слишком хорошо знала, что её муж Петер не мог и близко сравниться со своим братом-близнецом. До сих пор это обстоятельство не вставало между братьями – Петер не был честолюбив и был доволен тем, как шли дела в его мастерской. Но не Флорентина: она не готова была смириться, что в её жизни что-то не лучше, чем у других, и постоянно жаждала больше денег, чтобы окружать себя всё новыми бесполезными безделушками.
Флорентина отвернулась к витринам, словно ища новую тему для разговора.
– Софи, посмотри-ка! Здесь продают маленькие скрипочки из сахарного теста и хлеб «Паганини».
– Прелестно, – односложно ответила она, лихорадочно размышляя, как бы избавиться от невестки, не нарушая приличий.
Казалось, Флорентина почувствовала это, потому что поспешно задала следующий вопрос:
– А вы с Паулем собираетесь на концерт Паганини?
– Нет, он не лучшего мнения о дьявольском скрипаче и потому не желает присутствовать. – Это была полуправда, но Флорентине об этом было знать не обязательно.
– Представляешь, Петер по той же причине отказывается идти! Очень досадное решение, ведь я уже купила билеты на послезавтра, а одной мне не подобает посещать концерты. Но ты могла бы составить мне компанию – было бы чудесно!
«С каких это пор тебя заботит подобающее поведение?» – подумала Софи и тут же догадалась: невестка, видимо, не хотела упустить возможность возобновить контакт и пойдёт на всё, чтобы разведать состояние дел мастерской.
– Это любезно с твоей стороны, Флорентина, но, к сожалению, я не смогу.
– Не волнуйся, деньги за билет возвращать не нужно.
Вот она, прежняя высокомерная Флорентина, делающая вид, будто отказ Софи связан исключительно с бедностью.
– Нет, я действительно не могу. – Живот Софи скрутило узлом, как всегда, когда она попадала в неловкое положение.
– Билеты стоили пять гульденов – сумма немалая, но я могу себе это позволить, не беспокойся. Я с радостью подарю тебе этот билет!
На пять гульденов Софи могла бы кормить свою семью целую неделю, а если экономить, то и две. Но в этом жесте не было искренней щедрости – лишь надменность, и потому она ни за что не приняла бы это предложение.
– У меня слишком много дел, Флорентина, право!
– Полноте, Софи! Неужели ты не можешь оставить хозяйство на три – четыре часа в субботу?
– А кто присмотрит за детьми? Ах да, у моего мужа ведь уйма свободного времени! – Она рассмеялась над собственной шуткой, но Флорентина осталась серьёзной.
– Дети уже достаточно взрослые, чтобы позаботиться о себе. Или, например, твоя соседка – разве она не присматривала за ними раньше? Да и вообще, когда дети были младше, я видела тебя гораздо чаще. Когда мы в последний раз пили кофе вместе?
Софи промолчала, хотя знала ответ: почти ровно год назад.
На следующем перекрёстке Софи с видимым усилием переложила корзину из одной руки в другую, надеясь, что Флорентина наконец попрощается. Но та, казалось, и не думала уходить – напротив, сделала шаг ближе, и Софи почувствовала себя буквально загнанной в угол.
– Что с тобой, Софи? Раньше у тебя находились часы для встреч…
– Раньше! – вырвалось у неё, затем она продолжила более сдержанно. – Времена изменились, Флорентина. У меня много дел, я уже объяснила. И потому мне пора домой.
– Я пойду с тобой – у меня есть время. Вместе мы справимся быстрее!
Флорентина навязчива до умопомрачения: у неё явно были свои планы. Вероятно, невестушка хотела посмотреть, что творится у них дома, чтобы потом посплетничать и возвысить себя. А возможно, ей был нужен предлог заглянуть в скрипичную мастерскую – или, точнее, в книгу заказов, чтобы узнать имена клиентов.
– Ты знаешь, Пауль не любит, когда в доме посторонние – ему нужна тишина для работы. Дело не в тебе.
– Софи, что-то не так. Я знаю тебя уже почти пятнадцать лет, но отдалилась не только ты – твой муж тоже избегает всякого контакта с братом.
– Как я сказала, он очень занят, – сухо ответила Софи. – Не принимай близко к сердцу. Мне правда пора домой. Было приятно пройтись с тобой, увидимся на рынке.
– Надеюсь, ты счастлива! – крикнула вслед невестка.
– Конечно! – бросила Софи через плечо, но её горло болезненно сжалось, и это слово прозвучало глухо и сдавленно. Она покашляла, делая вид, что подавилась, и поспешно свернула в ближайший переулок.
Оглянувшись, чтобы убедиться, что Флорентина не следует за ней, Софи остановилась и глубоко вздохнула. Её обволок аромат свежей выпечки – здесь тоже была пекарня, на прилавке – те же пряничные скрипочки и хлеб «Паганини» в форме скрипки. Детям такие сладости доставили бы радость, но муж её терпеть не мог культ музыканта, вызывавшего у него глубочайшее отвращение. Принеси она домой такие «подарки» – получила бы хорошую взбучку.
Софи моргнула, отгоняя слёзы, и шагнула в Кровавый переулок. Поворот на Домгассе и выкрашенный в пепельно-серый дом, в котором лет сорок назад недолго жил Моцарт, расплылись перед её влажными глазами. Здесь не было ни души – никто не видел, как горячие капельки, спешно покидавшие её глаза, смешивались на её щеках со снежинками.
Казалось, даже Анна Рёберг ничего не заметила. Пятидесятипятилетняя бездетная соседка как раз выходила из подъезда и радостно приветствовала её:
– Софи, как приятно тебя видеть! Живём напротив, а встречаемся редко. Как дела? Я как раз к мяснику. А ты, я вижу, уже с покупками.
Фрау Рёберг была невысокой и, казалось, всегда была в хорошем настроении. Её муж, сапожник, такой же маленький и приветливый, часто чинил детям обувь бесплатно, прося взамен лишь яблочный штрудель с ванильным соусом – по его мнению, никто не готовил его вкуснее Софи. Даже Анна, будучи коренной венкой, охотно соглашалась с этим.
Рецепт Софи нашла в «Универсальной поваренной книге» Анны Дорн, ставшей в прошлом году сенсацией во всех венских домах. Дорн описывала дешёвую, но вкусную кухню – от простой домашней еды до изысканных блюд.
– Да, кое-что купила, – сдержанно ответила Софи. Сейчас ей просто не хотелось ни с кем говорить.
– Плохая погода для марта, не правда ли? Как семья?
– Всё хорошо, спасибо! Я бы с радостью поболтала, но сейчас мне нужно домой.
– Дом сам себя в порядок не приведёт, знаю-знаю, – улыбнулась Анна, демонстрируя белоснежные зубы. – Не хотите ли сегодня вечером прийти с мужем и детьми на ужин? Я приготовлю мясные рулетики! После этих бесконечных зимних дней нам всем не помешает развлечение. Мужчины поспорят о политике, мы с тобой посидим у огня с вышивкой, а для твоих близнецов найдём какую-нибудь игру!
– Сегодня? Очень любезно, но детям нездоровится, и я не хочу их оставлять одних.
Анна озабоченно нахмурилась:
– Ничего серьёзного?
– Нет-нет, не стоит беспокойства. Однако идти в гости им пока не нужно.
– Ну, когда поправятся – дайте знать, приглашение остаётся в силе. Мы так давно не проводили время вместе, а ведь это всегда было так приятно.
– Это правда. – Софи выдавила улыбку, сглатывая ком в горле, чтобы голос не дрогнул. – Спасибо за приглашение. Я дам знать.
– И если тебе вдруг что-то понадобится…
– Спасибо, не стоит, – резче, чем планировала, оборвала её Софи.
Анна смутилась, разочарованно опустив глаза.
– Я обязательно обращусь, если понадобится помощь, – поспешила добавить женщина, не желая обидеть добрую соседку.
– Ну, тогда я спокойна. Хорошего дня!
– Спасибо, и тебе того же.
Быстро отвернувшись, чтобы скрыть вновь подступившие к глазам слёзы, Софи дрожащими руками открыла дверь… и замерла.
Нет, не замерла – заколебалась.
«Это твой дом», – словно уговаривая себя, подумала она и переступила порог.
Глава 2
Повесив плащ у двери, Софи сменила промокшие ботинки на валяные домашние туфли и пересекла прихожую, старательно избегая скрипучих половиц. Она ненадолго замерла, бросив оценивающий взгляд наверх. На втором этаже царила тишина. Тише мыши поставив корзину на кухне, бесшумно разложила покупки и направилась в мастерскую – через коридор, напротив кухни. Здесь она точно не встретит мужа.
Подойдя к верстаку у одного из двух окон во двор – освещение в этой части дома было лучше всего, – Софи в который раз подумала, что верстак нужно переставить. Хуже всего было это чувство страха, ползущее по спине, когда муж неожиданно оказывался за её спиной, а она, увлёкшись работой, не слышала его шагов.
Инструменты на стене – напильники, пилы, резцы, стамески – будто умоляли её взяться за дело, но она чувствовала себя парализованной. Слишком много мыслей роилось в голове.
Заказов действительно хватало – она не солгала невестке: на верёвке, натянутой по всей длине комнаты перед окнами, висели пять скрипок, ожидающих ремонта. Зимнее солнце играло на их лаках, высвечивая оттенки оранжевого и мерцающего красного. А ещё был полуготовый новый инструмент для молодого музыканта по имени Иоганн Штраус – пока ещё без лака. Уязвимость, исходившая от незавершённого инструмента, всегда вызывала у Софи желание поскорее это исправить. Вот только с остальными заказами она уже опаздывала на три недели.
К счастью, Штраус не торопил. «Хорошее дело спешки не любит», – сказал он, попросив лишь доставить готовый инструмент на Рофраногассе, так как сам был слишком занят выступлениями со своим оркестром. Кажется, год назад он взял на себя руководство… Да и с двумя маленькими детьми женщине было не до этого.
Софи вздохнула: она надеялась, что сегодняшний день обойдётся без происшествий. На прошлой неделе выдалось несколько счастливых часов, и её охватило острое желание закончить скрипку, над которой работала уже три месяца: вырезать завиток, подогнать колки, сделать гриф, выточить и подогнать подставку с нижним порожком, установить душку… Но проще сказать, чем сделать. Всё это требовало времени.
Ещё год назад её муж был уважаемым скрипичным мастером. Он часто повторял, что на создание скрипки не должно уходить больше трёх месяцев. «Всего-то пятьсот этапов работы». Её робкие попытки оправдаться – зачастую муж сам был виноват в задержках – он неизменно пресекал взмахом руки. Взмахом, за которым следовала пощёчина.
– Где ты была?
Софи вздрогнула. Опять настолько погрузилась в мысли, что не услышала его шагов. Краем глаза она видела, как Пауль стоит в дверях, держась за косяки, и тихо проклинала себя за невнимательность.
На Пауле был широкий неподпоясанный халат. Его грязные босые ноги неуверенно покачивались, как на палубе корабля, светлая рубаха туго обтягивала живот, а домашняя шапочка съехала вбок по склонам сальных кудрей. Ей не нужно было видеть его лицо, чтобы знать, что оно покрыто багрянцем. Перед ней стоял сорокалетний мужчина, когда-то стройный, ухоженный, один из лучших скрипичных мастеров Вены.
– Я тебя спрашиваю, Софи. – Слова невнятно вываливались из его рта.
– Прости. – Она отвернулась, разглядывая этикетки на флаконах в угловой полке. Надписи «льняное масло» и «спирт» уже почти не читались, и вдруг переклеить их показалось ей самым срочным делом.
– Тебя долго не было, – пробормотал он.
– Мне жаль, на улице скользко, пришлось идти медленно.
Пауль попытался говорить чётче:
– Ты думаешь, скрипки по волшебству починятся… пока ты… пока ты разгуливаешь? Заказы не терпят отлагательств.
– Ты… – начала она возражать, но тут же сжала губы и нервно переплела пальцы на коленях.
– Что ты хотела сказать, моя дорогая?
Спиной она чувствовала, что он приближается.
– Ничего, совсем ничего, – поспешно заверила она.
– Ты не хочешь со мной говорить? – Он остановился прямо за ней, и вскоре она ощутила его грубую ладонь на своей щеке. – Разве я когда-нибудь причинил тебе зло? Ты ведь моя драгоценность.
Осторожно, избегая резких движений, Софи повернула голову вбок, уклоняясь от его прикосновения. Щека горела памятью о последней пощёчине. Всё её существо протестовало и требовало немедленного побега.
– В чём дело? Я тебе больше не нужен? Я для тебя обуза? Ничего не стою? Просто грязь под ногами?
Она хотела ответить, но язык отяжелел и не слушался.
Пауль схватил Софи за плечо, грубо развернул к себе и приподнял её подбородок, заставляя запрокинуть голову. Жест был почти нежным, будто он собирался поцеловать её, но пальцы впивались всё сильнее, когда он продолжал:
– Так ты думаешь, да? Что я пропойца, которому место в канаве, и чем скорее я там окажусь, тем лучше? Это вот так ты обо мне думаешь?
– Нет, – выдавила Софи, съёжившись на табурете. Его пальцы держали голову в болезненном положении – словно она висела на виселице.
– Нет? – переспросил он.
Закрыв глаза, она попыталась покачать головой. Пауль резко ослабил хватку и отшатнулся от жены.
– Хорошо, тогда не буду тебе мешать.
Лестница застонала под тяжёлыми шагами, и пока Софи, потирая шею, поворачивалась к верстаку, дверь наверху громко захлопнулась. Женщина шумно выдохнула, пытаясь заглушить душевную боль. Надо быть благодарной, что на этот раз отделалась легко. Ненависть к мужу была сильнее страха и помогала укрепить внутреннюю защиту. Она не позволит сломать себя так просто.
Софи встала, чтобы собрать ингредиенты для скрипичного лака, и с каждым шагом на её лице всё шире расцветала улыбка. Она сновала туда-сюда, принося к верстаку сосуды: шеллак[5], канифоль, слезинки мастики, смолу элеми, камфору и спирт – вот её секрет, её изобретение.
Все те годы, что муж обучал Софи скрипичному мастерству, – как известно, жена – бесплатный работник, – она тайно разрабатывала этот состав, экспериментируя с пропорциями, стремясь добиться идеала.
Никто не знал о её открытии, даже Пауль думал, что она строго следует его указаниям. Но это был рецепт Софи, её знание, её маленькое сокровище, которое она, как собственных детей, защищала от всего мира.
Женщина склонилась над верстаком и положила кусочек шеллака на чашу, не спуская глаз со стрелки весов. Сосредоточенно нахмурив брови, она добавляла кусочек за кусочком эту смолу, добытую из коры восточных деревьев, поражённых лаковыми червецами.
Стрелка замерла на ста граммах. Софи знала, что, пока руки заняты, голова не будет так много размышлять о её невзгодах. Так было и сейчас, когда она толкла вязкий шеллак в ступке, заставляя его подчиниться замыслу и рецептуре.
На лбу женщины проступил пот. Будучи поглощённой этим почти магическим процессом, она даже не дышала и остановилась, только когда порошка стало достаточно. Другие смолы – по сто граммов канифоли и мастики в виде слёзок – измельчались легче.
Открыв банку с камфорой, она почувствовала резкий запах эвкалипта. Серо-белая масса была жирной, и нож с некоторым усилием разрезал вязкий кусок. Измельчённую камфору она добавила к другим ингредиентам в литровую бутыль. Двадцать шесть граммов элеми – желтоватой смолы с запахом фенхеля – тоже нарезала кубиками, а в конце раздробила селенит на мелкие кусочки, чтобы они прошли через горлышко. Тщательно всё перемешав, женщина заполнила бутылку на три четверти спиртом.
Радуясь, что процесс прошёл без помех, Софи закупорила сосуд и поставила его на полку у печи – тепло ускорит реакцию, и через день-два можно будет фильтровать жидкость.
И тут Софи услышала шаги. Она замерла.
«Только не снова, – мысленно застонала она. – Нет. Нет причин для беспокойства. Пауль, наверное, просто идёт на кухню за выпивкой, он не вернётся в мастерскую», – пыталась она убедить себя. Не в силах пошевелиться, женщина ждала, затаив дыхание.
Через некоторое время шаги раздались на лестнице, затем стихли. Напряжение спадало медленно, но она сосредоточилась на следующей задаче: нужно было приготовить краску для лака.
Она растёрла в ступке «драконову кровь» – романтичное название для красителя из молуккских пальм – и залила тёмно-красный порошок спиртом в другой бутылке. И снова шаги – на этот раз она не успела затаиться.
– Я помешал?
Пауль улыбался, его голубые глаза-пуговицы смотрели спокойно и участливо. Он пытался помириться. В эту улыбку она влюбилась пятнадцать лет назад. Но с тех пор произошло слишком многое.
– Что ты… что ты хотела сказать раньше, Софи?
Подобные разговоры были опасны, когда муж был навеселе – Софи это знала. Но раз уж он спросил… если он хоть раз проявил интерес к делам, возможно, сейчас подходящий момент.
– Пауль, я больше не справляюсь одна, – быстро выпалила она, пока не утратила смелость.
– Вот оно что. Но подмастерье… подмастерье мы позволить себе не можем. Тогда… отдохни пару дней, если хочешь.
– Работа встанет. Книга заказов переполнена…
– Но тебе… тебе нехорошо, я же вижу.
– Ты это видишь? – спросила Софи в изумлении.
– Да, конечно. Ты бледная. С тёмными кругами под твоими прекр… прекрасными карими глазами. И ты похудела.
Софи хотела что-то сказать, но Пауль не дал ей вставить и слова.
– Если так продолжишь, твои прекр… твои прелестные формы, за которые всегда тебя так любил, скоро исчезнут. Ты перестала следить за собой, волосы неопр… неопрятно убраны. Когда ты их последний раз мыла? Ты же знаешь, как мне нравилось, как они отдавали золотом в свете свечей…
Слёзы комом застряли в горле. Как он смеет упрекать её в этом? Глядя на то, во что превратился сам…
– Пауль… я…
– В чём дело? Боишься со мной говорить? Говори! Не мямли! – Мужчина снова начинал терять терпение.
– Я… просто… хочу попросить тебя помочь мне… в мастерской. Как раньше… – Софи невольно втянула голову в плечи. – Я больше не могу.
– Ты хочешь бросить всё?
Софи стиснула губы – ни в коем случае нельзя упрекать его в пьянстве. На глаза навернулись слёзы.
– Софи? Ты ведь не хочешь покинуть меня? Разрушить наш очаг? Всё бросить?
Значит, он догадывался о её мыслях: в них она закрывала мастерскую, сбегала от мужа или уговаривала его встать на путь истинный, но каждый раз звонкая пощёчина жизни – или мужа – напоминала ей, что этому не бывать.
– Нет… Но я умоляю тебя – проводи меньше времени с бутылкой и больше – со мной в мастерской. Помоги мне.
– Помочь? Разве я не даю тебе денег на покупки каждую неделю – и, смею заметить, больше, чем необходимо? Чего ещё ты требуешь? Мои дрожащие руки больше не могут работать, ты прекрасно знаешь. И ты знаешь, что обещала перед Богом. В радости и в горе. Ты обещала! Обещала! Пока смерть не разлучит нас, вот именно! Но если ты решила меня предать – пожалуйста: дверь открыта. Можешь уходить когда угодно.
«Куда? – хотела закричать Софи. – Куда?!»
– Не смею тебя удерживать, Софи. – Посреди фразы он развернулся. – Выбор за тобой.
Софи осталась в ошеломлённом одиночестве. Она опустилась на табурет, уставившись в дверь, сквозь которую исчез её муж.
«Вставай, – приказала она себе. – Вставай и уходи, сейчас твой шанс. Он отпускает тебя». Но нет. В глубине души женщина понимала, что это была лишь игра – он всё знал. Знал, что ей некуда идти. Что она не бросит детей. Он снова победил. В этой игре он всегда будет победителем.
Здесь, в этом доме, у детей были отец и крыша над головой, здесь жил муж, которому она поклялась в верности до гроба, и об этой клятве он будет ей напоминать – даже если для этого ему придётся преследовать её до края света. И тому была печальная, но понятная причина: теперь он существовал только через неё. Он работал её руками, думал её головой, ходил её ногами. С каждым её шагом он высасывал из неё силы, а она принимала это с пугающим равнодушием. Долгую жизнь ей всё равно не было суждено прожить – в этом Софи была убеждена с детства. Может, из-за частых болезней или потому что родители умерли рано, а тётя из Йозефштадта, у которой она росла, твердила, что из неё ничего не выйдет.
Пятнадцать лет назад она встретила Пауля на катке: она поскользнулась, он с нежной улыбкой помог ей подняться, и юная девушка без памяти влюбилась. В тот день в её жизнь вошло счастье, которого, как она всегда считала, не заслуживала – и оказалась права, ведь уже год эта жизнь была похожа на ад. Изо дня в день она молилась, чтобы Господь призвал её мужа к себе и смерть наконец разлучила их. Хотя мысль о побеге среди ночи, пока пьяный муж спит, посещала её не реже – но и то и другое осталось лишь чем-то эфемерным.
Тем временем девушка услышала, как дети вернулись из школы и столкнулись с отцом в прихожей. Она тут же представила, как близнецы замирают в испуге. Лучше не вмешиваться. Всё уладится само. Детей он никогда не трогал. Вскоре дети вошли в мастерскую, а топот мужа затих наверху.
Катерина делала вид, что всё хорошо, а Кристиан едва сдерживал слёзы. Горло Софи сжалось, когда она встретилась взглядом с зеленовато-карими глазами сына – она словно смотрела в зеркало. Близнецы были очень на неё похожи – узкие лица, миндалевидные большие глаза, густые ресницы, тонкие носы и мягкие, чуть припухлые губы. Только тёмные, почти чёрные волосы они унаследовали от отца. Софи молча обняла их обоих. Дочь напряглась, а сын прижался к ней, не желая отпускать.
– Ну что, как школа? Опять списывали друг у друга? – спросила она с доброй укоризной.
Софи искренне надеялась, что дети наслаждаются школьными днями вместе: скоро они не смогут сидеть за одной партой – через полтора года Катерина пойдёт в услужение, а Кристиан начнёт обучение скрипичному мастерству, чтобы со временем перенять дело отца. Она знала, что дочери не по душе уготованная ей роль – та мечтала путешествовать и изучать искусство изготовления скрипок. И уж точно не хотела замуж, но такова женская доля. Общество не одобряло погоню за мечтами – настоящее женское счастье заключалось в доме, хозяйстве и здоровых детях. Хотя в мире было столько других радостей…
– Мы всё делали сами, матушка, и задали только географию, – тихо сказал Кристиан.
Сверху снова донеслись грохот и ругань.
– Вы голодны? – спросила Софи, стараясь отвлечь их.
Как и ожидалось, дети хором ответили: «Да, матушка», – а Катерина добавила таким же тихим голосом: «А можно сладкий пирог?»
– Завтра будет яблочный штрудель, но тесто ещё надо подготовить. А как насчёт блинов с ванильным соусом?
Дети так и подпрыгнули от радости, но привычно сдержали громкие восторги. Как же приятно было видеть их улыбки.
– А ещё… Как вы смотрите на то, чтобы завтра после полудня прогуляться по Пратеру?
– Мы пойдём в парк развлечений?! – Кристиан округлил глаза.
– Можно прокатиться на карусели? – тут же спросила Катерина.
Софи улыбнулась.
– Если вы ещё не сочли себя слишком взрослыми для таких забав, я не пожалею нескольких грошей. Впрочем, карусель «Оптика Нова» и механические птицы тоже любопытны. А если снег не перестанет, возьмём санки.
– Спасибо, матушка! – воскликнула Катерина и на этот раз сама бросилась её обнимать.
– Вы лучшая! – добавил Кристиан, крепко прижавшись к ней.
– Да вы меня сейчас задушите! – рассмеялась Софи, но смех её был тихим.
«Когда я в последний раз смеялась от души?» Пора было навёрстывать упущенное, и завтра представится отличный случай. Работа работой, но нельзя позволить, чтобы жизнь состояла лишь из страха и тоски. Надо что-то менять. И завтра она сделает первый шаг – и шаг непростой. Но она твёрдо решила его сделать. А пока… долг звал.
– Пока я готовлю блины, приберитесь немного в мастерской, хорошо?
– Что мне делать, матушка? – тут же спросила Катерина.
– Отбери напильники, забитые древесной стружкой, опусти их в кипяток, а потом очисти разбухшее дерево щёткой. А ты, Кристиан, возьми тёплую воду и смой клей с деревянных струбцин. Потом натри винты сухим мылом.
– Будет сделано! – обрадовалась Катерина и поволокла менее восторженного брата к верстаку.
Софи смотрела на них. «Как же я хотела, чтобы мои дети росли в счастливой семье». Но как бы она ни старалась сохранить иллюзию благополучия, они замечали и ложь, и уловки, которые должны скрыть правду о разрушенном браке. Только она собралась уйти на кухню, как раздался стук в дверь. Неужели гости? В доме Савицких действовало негласное правило: нежданных гостей тут не жаловали. Может, новый заказчик, не заметивший отдельного входа в мастерскую?
Софи подошла к двери и открыла. На пороге стоял невысокий мужчина лет пятидесяти, с опрятной внешностью. Он слегка склонился в подобии поклона, но счёл излишним снять цилиндр.
– Меня зовут Вильгельм Майенхёфер. Я желаю поговорить с вашим супругом.
Её взгляд невольно зацепился за большую родинку на его щеке, из которой торчал волосок, дрожавший при каждом движении губ. Она буквально не могла оторвать глаз, пока наконец не вспомнила, что должна ответить.
– Его нет дома.
Эта фраза отскакивала у неё как заученная, и произнесла она её с такой твёрдостью, что у гостя и тени сомнения не возникло.