Муза Паганини. Скрипач от дьявола

Sina Beerwald

Die Muse des Teufelsgeigers

Historischer Roman

Copyright © Aufbau Verlage GmbH & Co. KG, Berlin 2024

Published with Aufbau Taschenbuch

Aufbau Taschenbuch is a trademark of Aufbau Verlage GmbH & Co.

© Егорова А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Посвящается Лаурису

Там, где разум бессилен, царствует Паганини. (1829)

Пролог

Лунная ночь словно была создана для её замысла. Где-то по узким улочкам прогуливался одинокий ночной сторож, следивший за порядком, – нельзя попасться ему на глаза.

Отяжелевшие от возраста ноги несли Софи по брусчатке портового квартала, отполированной лунным светом. Каждый камень здесь был ей знаком. Она никогда бы не поверила, что покинет любимую Вену и поселится в этом обветшалом итальянском городке, и всё же вторая половина её жизни прошла именно здесь – таково было веление её сердца.

Былое величие процветающего портового города с его богатыми аристократическими семьями и нарядными палаццо давно угасло. Дома стояли, прижимаясь друг к другу, обветшавшие, с крошечными палисадниками за ржавыми железными воротами. Лишь две улицы в городе были достаточно широки для карет, и как раз они вели к её цели – палаццо Дориа-Турси.

Если бы кто-то увидел её из окна, наверняка покачал бы головой: пожилая женщина, ночью, по неровной мостовой… Софи усмехнулась. Ей пришлось дожить до восьмидесяти шести, чтобы заполучить шанс обрести покой, и она не собиралась тратить время на переживания о том, как это выглядит. В полумраке можно было подумать, что женщина опирается на трость. Но эта «трость» была слишком тонкой, короткой и бесценной – это был смычок Паганини.

Тридцать шесть лет назад она приехала из Вены в Ниццу, чтобы проститься с любимым на смертном одре. Паганини подарил ей этот смычок и передал последнюю просьбу: он хотел быть похороненным в родной Генуе, а она должна была в последний раз сыграть на его скрипке – той, которой, кроме самого маэстро, никто не смел касаться. И тогда этот инструмент, «вместилище его души», должен был навсегда умолкнуть и занять место в музее родного города дьявольского скрипача.

Но всё вышло иначе. Совсем иначе.

Вчера её любимого наконец предали земле в Парме, в двух днях пути от Генуи – через тридцать шесть лет после смерти. Да, почти четыре десятилетия Паганини не находил покоя – и всё из-за проклятого Каффарелли, священника, принявшего его последнюю исповедь. Этот проходимец утверждал, будто умирающий признался в сделке с дьяволом! Какая же наглая ложь! Софи видела своими глазами, что Паганини, измученный туберкулёзом, не мог ни говорить, ни держать перо.

Однако священник упорно стоял на своём: что это за христианин, если он за пять месяцев в Ницце ни разу не посетил церковь, – и даже не принял во внимание, что Паганини попросту не мог подняться с постели.

Софи глубоко вздохнула. Все доводы разума разбились о фанатизм священника, утверждавшего, что «по божественной милости» ему удалось в последний момент заговорить с самим Сатаной, ловко скрывавшимся от свидетелей. Осквернять священную землю телом такого грешника было немыслимо. Даже частное погребение запретили. Дело дошло до Папы, который перепоручил его архиепископу Турина, а тот, собрав духовенство из Ниццы и Генуи и выслушав всех свидетелей, подтвердил приговор: «Христианского погребения для исчадия ада быть не может».

Бедный сын маэстро, Ахилл, с четырнадцати лет вынужден был скитаться по Европе с гробом, где покоилось забальзамированное тело отца. Но и это ещё не всё: десятилетиями любопытствующие жаждали взглянуть на «того, кто заключил сделку с дьяволом», и не успокаивались, пока не находили гроб. Ахиллу пришлось перевозить его с места на место, пока наконец Церковь «милостиво» не разрешила похороны. «Премного благодарны за милосердие», – с горечью думала Софи.

Она никогда бы не поверила, что может так подумать о святой Церкви… Но как ещё назвать то, что после множества отказов, уже в свои пятьдесят лет, Ахилл в отчаянии вновь написал в Рим: «Неужели тридцати шести лет скитаний недостаточно?» Ответ пришёл неожиданно быстро: приговор можно отменить, но лишь при условии «явного знака покаяния усопшего». Понимая, сколь это «трудноосуществимо», Церковь сочла таким знаком… пожертвование. Сумму, равную всем гонорарам, которые «дьявольский скрипач» якобы заработал с помощью Сатаны.

Годы скитаний сломили Ахилла. Он перевёл целое состояние в церковную казну – и даже после этого прошёл ещё год, прежде чем ему разрешили похоронить отца. Даже с церковным благословением по католическому обряду, но – «из уважения к чувствам верующих» – в узком кругу, в глубочайшей тайне. Лучше всего, разумеется, ночью.

Так и было сделано. Но вчера Софи не смогла сыграть на скрипке – у неё был лишь смычок. С тяжёлым сердцем она шла за похоронной процессией в свете факелов. У могилы каждому позволили в последний раз взглянуть на Никколо через стеклянное окошко гроба: его тело забальзамировали сразу после смерти. Лицо казалось гипсовым, но обрамлённые чёрными кудрями черты сохранили живость – казалось, он просто спит. Она не ожидала, что её возлюбленный будет выглядеть так… естественно. На мгновение ей почудилось, будто всё это дурной сон: вот он проснётся, и его лицо озарится мягкой улыбкой… Горе накатило волной. Как бы она хотела в последний раз сжать его руку и попросить прощения за неисполненное обещание! Ведь его скрипка по завещанию десятилетиями хранилась как сокровище в палаццо Дориа-Турси.

Ахилл хотел передать её музею только после похорон – предчувствовал, что иначе инструмент будет потерян. Как он оказался прав! Но спустя одиннадцать лет безуспешных попыток похоронить отца он уступил требованиям музея. Так Гварнери дель Джезу заняла своё место под стеклом. Винить новую смотрительницу музея было трудно: она отказалась рисковать, перевозя драгоценность за два дня пути в Парму.

– К тому же, – заявила она, – маэстро Паганини не оставил бумаг, подтверждавших его желание. Прошу меня простить, но мой долг перед наследием обязывает меня сомневаться в ваших словах.

– Что ж, справедливо, – с горечью бросила ей в ответ Софи. – Бесспорно, маэстро должен был предвидеть эту тридцатишестилетнюю одиссею…

В ответ смотрительница вдруг смягчилась и пообещала «безопасно доставить скрипку в Парму». Но, конечно, даже не подумала сдержать слово. У могилы возлюбленного Софи оставалось лишь стиснуть зубы и, смахнув слёзы, поклясться: скрипка Паганини ещё зазвучит. С разрешением властей или без него.

Дорога была знакома до боли. Всего пятнадцать минут пешком от её дома в портовом квартале – мимо родового гнезда маэстро к музею, где она когда-то работала смотрительницей в ожидании часа, когда сможет исполнить обещание. Будь Софи ещё на посту, ей бы это ничего не стоило, но время безжалостно шло вперёд. Уходя на покой, она предусмотрительно сделала копию ключа – теперь он хранился у неё вместе со смычком.

Сегодня скрипка Паганини оживёт в последний раз.

Что ей терять? Свободу? Ха! Тюрьма не страшила её: доктора отводили ей не более трёх месяцев. Под эфирным наркозом они вскрыли Софи чрево, чтобы удалить «единственную причину боли», – и в ужасе зашили обратно. С тех пор боль то накатывала, то отступала. Но никакие страдания не помешают ей исполнить последнюю волю любимого.

Где-то в закоулках дрались две кошки, издавая жуткие вопли. Полная луна освещала путь через грязные переулки к дому родителей Паганини на улице Пассо ди Гатта Мора («Переулке Чёрной Кошки»). Переехав сюда, Софи часто думала: может, то, что Никколо родился именно здесь, было зловещим предзнаменованием?

Она остановилась перед узким покосившимся домом под номером тридцать восемь. Казалось, здание не разваливается только потому, что буквально срослось с соседними домишками, образовав нестройный ряд. На облупившемся фасаде красовался каменный киот для благочестивого поклонения – какое издевательство после почти сорокалетней борьбы с духовенством, которую они выиграли лишь потому, что состояние Паганини теперь принадлежало Церкви. Охваченная внезапной волной ярости, Софи подняла камень и изо всех сил швырнула его в изваяние. Резко отвернувшись, она двинулась дальше. На душе стало легче.

Чем меньше оставалось идти до палаццо, тем внушительнее становились дома, однако большинство городских дворцов стояли заброшенными: некогда роскошные фрески на фасадах поблекли, сады заросли сорняками, а статуи облачились в одежды из мха. Конюшни и каретные сараи оставшиеся жители приспособили под дровяные склады – городские власти смотрели на это сквозь пальцы. У одного дома на повороте оконные решётки первого этажа вываливались из рыхлой кладки, да и массивная деревянная дверь сорвалась с петель, удерживаемая теперь лишь мощным замком.

Наконец Софи вышла на широкую Страда Нуова, и ей показалось, будто она перенеслась в другой мир. Здесь, вокруг палаццо Дориа-Турси, ещё старались поддерживать великолепие дворцов – всё-таки из окон ратуши не хотелось созерцать городское убожество. Широкая улица была пустынна, и Софи надеялась, что на последних метрах не столкнётся с ночным стражем. Так же, как и со старым Федерико, который десятилетиями, словно призрак, бродил по музейным коридорам, следя, чтобы воры не орудовали внутри. Хотя последнего никогда не случалось, Федерико для верности всегда носил при себе пистолет.

Остановившись перед массивными входными вратами, затерявшимися среди множества колонн, Софи крепче сжала смычок, а другой рукой полезла в карман за ключом. Вокруг стояла такая тишина, что ей казалось, что на всю Геную слышно, как ключ входит в замок и медленно поворачивается. Зная точно, с какого момента петли начнут скрипеть, она не распахнула дверь до конца, а протиснулась в щель.

Колонны и стены внутреннего двора были из мрамора, как и многочисленные статуи, неподвижные взгляды которых заставили Софи неловко поежиться. Они как будто наблюдали. В своих кожаных башмаках женщина почти бесшумно поднялась по широкой лестнице на второй этаж. Это оказалось утомительнее, чем она думала. Когда Софи наконец преодолела последний пролёт, ей пришлось остановиться и перевести дух. Сдерживая желание громко вдохнуть полной грудью, она замерла. Главное – не издать лишнего звука, который мог бы её выдать. Софи окинула оценивающим взглядом залитую лунным светом галерею. По обе стороны тянулись бесконечные ряды дверей, но анфилады были пусты – удача была на её стороне. Немного успокоившись, Софи направилась к знакомой двери, которую в былые времена ей приходилось открывать по много раз на дню. Вставила ключ, повернула тугую золотую ручку.

С благоговением она вошла в огромный зал, в дальнем конце которого был выставлен единственный экспонат – скрипка Гварнери дель Джезу. Лучи неверного света сереброликой Селены падали через огромные окна на скрипку, которая отнюдь не покоилась в бархатном футляре – нет, она висела в витрине на уровне глаз посетителей.

Сердце Софи забилось чаще. Оно стучало так сильно, что стало больно, и её охватил страх. Хватит ли ей физических сил? Не говоря уже о душевных.

Вот она. Скрипка Паганини. Скрипка её возлюбленного.

Она узнала бы этот инструмент среди тысяч других: на деке виднелось светлое пятно вместо подбородника – Никколо всегда играл без него. Гриф был длиннее, чем у других, а если бы его сняли, под ним обнаружилась бы фамилия: «Савицкий». Своё имя она тогда выгравировать не решилась.

Перед её внутренним взором возникла картина: молодая женщина в венской мастерской, вечно боявшаяся, что в дверь ворвётся её вспыльчивый пьяница-муж. Теперь мастерской управляли её дети. Ко времени поездки к смертному одру Паганини они уже выросли, а значит, в Вене её никто не ждал. Воспоминания о том, как она сидела за верстаком, пытаясь компенсировать то, что проигрывал и пропивал её муж, казались Софи чуждыми, как если бы она прочла эту историю в книге.

Приехав в Геную, она месяц за месяцем откладывала возвращение в Вену, уверенная, что Церковь вот-вот разрешит христианское погребение – у Паганини было много защитников. Кто бы мог подумать, что пройдёт тридцать шесть лет?

И вот этот миг настал.

Задыхаясь от волнения, Софи открыла витрину и взяла в руки скрипку. Тридцать шесть лет ожидания подошли к концу. Она глубоко вдохнула, прижала инструмент к подбородку и подняла смычок. До этого момента она не знала, что будет исполнять, но теперь пальцы сами заиграли мелодию, известную лишь двум людям на свете. Паганини и ей.

Объединились не только смычок и скрипка. Только сейчас она с горечью осознала, почему её возлюбленный высказал ей эту последнюю просьбу. Горячие слёзы катились по её щекам, падая на драгоценное дерево, но она не могла остановиться. Её руки дрожали. Лишь бы доиграть до конца пьесу, которую Паганини написал только для неё…

Софи услышала шаги. Наверное, ночной сторож. Она затаила дыхание, но продолжала играть.

– Руки вверх! Повернитесь!

Это был голос Федерико.

Терять ей было нечего.

С закрытыми глазами, с полной самоотдачей она выводила минорные ноты грустной мелодии, которая когда-то ознаменовала их расставание, постепенно переходя к танцующему стаккато[1] в конце пьесы – музыкальному воплощению радостного воссоединения двух влюблённых.

Судьба распорядилась иначе.

«Он оказался прав», – внезапно подумала Софи, играя сквозь слёзы последние ноты.

Однажды они снова будут вместе. Тогда, уже измученный болезнью, он сочинил для неё эту пьесу и своим последним желанием устроил так, чтобы этот момент настал. Момент, когда она снова почувствует его присутствие, даже если их по-прежнему разделяет грань между жизнью и смертью. Но ненадолго. Скоро она последует за ним.

Пока тянулась последняя, протяжная фермата[2], в ней разлилось глубокое спокойствие, но ожидаемого умиротворения она так и не ощутила. На сердце оставалась тяжесть.

– Фрау фон Савицкая? – окликнул её Федерико, шаги приближались.

Она повернулась к нему.

– Да, это я.

– Боже правый! – воскликнул он. – Я уж думал, перед самой пенсией мне доведётся схватиться с грабителем! Да что вы тут делаете, ради всего святого?

– Смычок и скрипка должны были соединиться в последний раз, – тихо ответила она. – Таково было предсмертное желание Паганини.

– Так это… его смычок?! Я думал, он утерян!

– Пусть потомки так и считают. Маэстро хотел быть уверен, что после меня никто больше не коснётся его любимого инструмента. Поэтому он завещал скрипку музею, а смычок – мне.

– Какая честь! – Федерико ахнул. – Но как так вышло? Вы были близки с Паганини? Ни разу не обмолвились!

– О, это долгая история. – Она вздохнула. – Если я начну рассказывать, мы до утра не сдвинемся с места.

Федерико улыбнулся и взглянул на ряд стульев для посетителей у стены.

– Не страшно. У меня нет важных дел этой ночью. Главное – уйти до рассвета, – добавил он с усмешкой. – А если ваш рассказ затянется дольше – у меня вся вечность в запасе.

– У меня времени не так много… Но и вправду я чувствую, что, только рассказав свою историю, обрету покой. Да и детям, внукам следовало бы её записать… Вот только успею ли?

Задумчиво опустившись на стул, Софи положила скрипку на колени, прикрыла её руками – и перед глазами поплыли образы. Того, как всё начиналось в Вене. Тогда она была ещё молода…

Глава 1

В тот морозный, солнечный мартовский день, возвращаясь с рынка через подтаявший снег мимо собора, Софи внимательнее обычного вглядывалась в лица прохожих и даже не бросила привычного тревожного взгляда вверх – на покосившуюся башню величественного собора Святого Стефана. Её больше не заботили камни, которые могли сорваться с высоты и упасть прямо на её бедную голову. Женщина надеялась на случайную, пусть и маловероятную, встречу с лучшим скрипачом мира – тем самым худым длинноволосым мужчиной в поношенном фраке и цилиндре, покорившим семь тысяч слушателей в миланской Ла Скала. Его игра была непостижимой: сложнейшие пассажи на одной струне, прыжки и двойные ноты с невероятной скоростью, а ещё – обманчиво точные имитации звериных голосов.

Ходили слухи, будто Никколо Паганини продал душу дьяволу. Но и этого было мало: его обвиняли в том, что он собственными руками задушил бывшую возлюбленную, чтобы сделать из её кишок скрипичную струну – ту самую четвёртую струну, извлекавшую звуки, каких человеческое ухо прежде не слышало. И теперь это итальянское исчадие ада и убийца по приглашению князя Меттерниха должен был выступать на императорской сцене – без малейшего вмешательства властей.

Казалось, весь город затаил дыхание.

Софи не знала, что думать об этих сплетнях.

Одиннадцать дней назад знаменитый виртуоз прибыл в заснеженную Вену в карете и поселился с женой и маленьким сыном в Траттнерхофе[3]. С тех пор только о нём и говорили.

Софи переложила тяжёлую рыночную корзину (в ней среди прочего лежала курица для бульона) из правой руки в левую. Её усталое дыхание превращалось в белые облачка на холодном воздухе.

На площади Святого Стефана она поставила корзину на брусчатку, чтобы перевести дух. Разумнее было бы обойти собор и сразу отправиться домой, но раз уж Софи здесь, почему бы не свернуть в другую сторону – направо, на оживлённый Грабен?[4] До Траттнерхофа, стоявшего в переулке с тем же названием, было всего пять минут. Может, удача ей улыбнётся и позволит хоть мельком увидеть виртуоза?

Через считаные часы вся Вена обсуждала, что Паганини снял квартиру в самом большом здании города, занимавшем целый квартал. Софи подумывала присоединиться к зевакам, которые с утра до вечера толпились у входа в надежде его увидеть. «А вдруг он выйдет как раз сейчас?» – размышляла она, хотя трезво оценивала шансы как ничтожные.

Маэстро считал репетиции излишними – даже венскому оркестру пришлось смириться с партитурами, где были прописаны лишь их партии, а соло Паганини обозначались простыми чёрточками.

Софи, с трудом убедив себя поддаться доводам разума, выбрала путь домой. Муж спросит, где она пропадала, близнецы ждут её, да и работы невпроворот. Осторожно ступая по скользкой снежной мостовой, она направилась к дому, огибая собор. У ларька торговки жареными колбасками, стоявшего в тени «Штефля» (так венцы ласково называли свой собор), она снова остановилась, поставила корзину и размяла затекшую руку.

У прилавка прыгал охотничий пёс, лая и требуя свою долю колбасы. Запах был соблазнительным. Софи на секунду задумалась, не встать ли в очередь, но передумала – пора возвращаться в скрипичную мастерскую.

Напротив, у входа в Императорско-королевскую лотерейную контору (как гласила вывеска над резной дверью, здесь продавали билеты аж с 1752 года), она заметила пятерых мужчин. В меховых отороченных пальто и заснеженных цилиндрах, они горячо спорили, и в их речи то и дело мелькало имя «Паганини».

Тут кто-то распахнул окно на третьем этаже украшенного лепниной дома.

– Тихо там, бесноватые! – крикнула круглолицая румяная женщина. – Гнать такого убийцу из города надо, а не аплодировать ему! – И с треском захлопнула створку.

Мужчины опешили, затем разразились хохотом.

– Эта сплетница, видно, слишком много времени проводит на рынке, – фыркнул самый низкорослый, расстёгивая ворот. – Боится – и кого! Шута, призванного нас развлечь.

– Всё равно я на концерт не пойду, – заявил мужчина, явно бывший старшим среди них. – Не стану платить бешеные деньги за то, чтобы слушать убийцу.

– Я хочу увидеть дьявола во плоти! – провозгласил высокий, ткнув тростью в небо.

Софи покачала головой и отвернулась. Люди готовы болтать о чём угодно. И всё же… в каждой сплетне есть зерно правды. «Дьявол? Чушь, кому это в голову придёт в наш просвещённый век. Но убийца?..»

От этого слова её передёрнуло.

В этот момент из лотерейной конторы вышла покупательница. Сначала Софи заметила лишь её широкополую шляпу с лентами, скрывавшую лицо, будто шоры. Женщина поправила цветистый красный кошелёк на запястье, подняла голову – и Софи не успела отвести взгляд.

– Софи, милая! – Блондинка радостно замахала рукой.

«Вот и встреча с невесткой…»

– Как же приятно снова тебя видеть! – воскликнула Флорентина, подбирая полы длинного красного платья и роскошного пальто, отороченного мехом, пока шла навстречу. Софи замерла на месте, кутаясь в свой скромный тёмно-синий плащ, сквозь который мартовский ветер впивался ледяными шипами.

Её невестка всегда уделяла нарядам особое внимание – независимо от того, позволял ли бюджет её мужа Петера такие траты или нет. Он, как и его брат-близнец Пауль, был скрипичным мастером, но его мастерская не приносила и половины дохода брата. Впрочем, он зарабатывал достаточно – будь Флорентина чуть бережливее, они бы давно скопили состояние.

– Я купила несколько лотерейных билетов, – с лёгким смешком сказала Флорентина, указывая на расшитый розами кошелёк, туго набитый бумагами. В её зелёных глазах сверкал озорной огонёк. – Иногда ведь можно и рискнуть, правда?

– Конечно, – спокойно ответила Софи, прекрасно зная, как её невестка привыкла «ловить удачу за хвост».

Флорентина напоминала тех кукол с раскрашенных гравюр из «Венского журнала искусств, литературы, театра и моды»: пальто в красно-бежевую клетку, облегающее фигуру, вызывало у прохожих смесь любопытства и насмешек. Софи невольно признала про себя, что клетчатый узор ей даже нравился – но только не этот вызывающий алый атласный шляпный монстр, украшенный тюлевыми цветами и перехваченный под подбородком бантом. Ни за что бы она не променяла на него свой скромный чепец.

– Ты так бледна, дорогая! – вдруг воскликнула Флорентина, словно продолжая давний разговор. – Ты заболела?

Софи покачала головой:

– Всё в порядке. Просто устала. Тяжёлая корзина, да и близнецы с хозяйством выматывают.

– Как поживают мои крестники? Давай я провожу тебя – мне всё равно по пути.

Софи вздохнула, поднимая корзину. Флорентина, конечно, приписала это тяжести покупок. Она вела себя так, будто ничего не изменилось. Да, раньше они ладили: даже вышли замуж в один день, часто встречались вчетвером – братья обсуждали работу в мастерской, а они с Флорентиной пили кофе в кондитерской. Потом появились дети. У Софи. Не у Флорентины. У последней так и не было детей, и, хотя она никогда открыто не ревновала, она постоянно подчёркивала, что живёт лучше, является идеальной женой и вообще – совершенством. В центре мира Флорентины находилась она сама, и никому другому там не было места. Даже вопросы о крестниках были не заботой, а охотой за сплетнями, которые она потом пустит в ход.

– Ну, расскажи, как мои милые малыши? – допытывалась Флорентина, пока они шли вдоль домов, уступая дорогу грохочущим фиакрам.

– Они уже не малыши, им в этом году уже исполнилось двенадцать. Катерина мечтает закончить учёбу и заняться домоводством, а Кристиан не отрывается от книг – хочет унаследовать мастерскую.

– Мило. Кто бы мог подумать. А как дела в мастерской? У твоего мужа много заказов?

«Кто бы мог подумать». Какое пренебрежительное замечание о детях, которые и учились хорошо, и на скрипке играли прекрасно для своего возраста! Но для Флорентины, конечно, этого было недостаточно. А теперь ещё и расспросы о муже и делах. Как же Софи ненавидела эти допросы! Чего она ждёт? В Вене были четыре скрипичных мастера: две скромные ремонтные мастерские и две – под фамилией Савицкий. Но лишь один из них славился на всю Европу своими копиями Страдивари – её муж, Пауль фон Савицкий. Софи готова была бросить Флорентину прямо на улице, но знала: та тут же побежит жаловаться мужу, а тот явится к ним с претензиями к «невоспитанной жене». Этого она допустить не могла.

– Ну, как мне понимать твоё молчание? – Флорентина изящно приподняла край шляпы, чтобы бросить на Софи осуждающий взгляд, не поворачивая головы. – Дела идут плохо? – Голос её взлетел вверх с фальшивой тревогой, пробуждая в Софи всё больший гнев.

– Ах, Флорентина, что за мысли! – воскликнула Софи, нарочито рассмеявшись. – У моего мужа заказов хоть отбавляй, словно он единственный скрипичный мастер во всей Вене!

«Так тебе, невестушка», – подумала она и продолжила, искусственно смеясь:

– Ты же его знаешь. Он заслужил свою репутацию тяжёлым трудом и теперь в наказание просто не может спастись от наплыва знатных заказчиков.