Последнее желание мистера Макбрайда

The Final Wish of Mr. Murray McBride

by Joe Siple

Copyright © 2021, Joe Siple

Russian (World) edition published by arrangement with Suasive Consultants Private Limited

(www.montsecortazar.com).

© Новикова Т. О., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Посвящается Анне.

Ты – моя главная опора в жизни, хотя я редко об этом говорю.

Уже давно все мои желания связаны только с тобой.

Спасибо, что воплотила их в жизнь.

Благодарность

Я бесконечно благодарен моему издателю, Рейгану Роту из Black Rose Writing. Вы захотели дать шанс Мюррею Макбрайду, когда никто больше этого не хотел, а потом сделали все, чтобы устроить ему встречу с читателями, которые хотели читать такие книги. Дэвид Кинг – истинный гений, мастер потрясающих обложек для книг этого издательства. И его работы говорят сами за себя. Я убежден, что мои книги продаются так хорошо именно благодаря его искусству.

Благодарю Кристофера Миллера, потрясающего рекламщика. Спасибо за вашу работу, особенно в сфере социальных сетей. Ваша работа позволила мне дистанцироваться от всего, что питало мой иррациональный страх. Без зоркого глаза моего редактора Киа Катанзарит эта книга никогда не увидела бы свет. Ваши советы помогли мне написать именно ту историю, о какой я мечтал. Спасибо!

Как всегда, хочу поблагодарить свою писательскую группу. Мы называем себя «Миром, где пишут книги». Наша группа – неоценимый источник советов и идей. Хочу поблагодарить Дэвида Шарпли, Лору Маал, Шилу Хенке, Сару Робертс, Ронду Симмонс и Эмир Риверс. Особую благодарность хочу выразить моей соседке, Лори Мэтсон, за поддержку и советы, связанные с диабетом первого типа. Все то, что вы рассказывали за стаканчиком виски, сделало мою историю подлинной и глубокой.

И наконец, хочу поблагодарить всех читателей «Пяти желаний мистера Мюррея Макбрайда», особенно тех, кто написал такие трогательные отзывы на Amazon, Goodreads и других сайтах. Когда у меня опускаются руки и я не знаю, как продолжить историю, ваши отзывы заставляют меня вновь браться за дело. Спасибо вам всем. Надеюсь, продолжение вам понравится.

Я начинаю эту глупость, потому что отец Джеймс сказал, что это нужно. Честно говоря, это смешно. Сегодня никто не спрашивает моего мнения. Но я уважаю доброго священника, а в вещах Дженни остался неиспользованный блокнот, так что, думаю, все будет неплохо. Впрочем, не буду планировать писать много.

Единственное, что я хочу сказать сегодня, так это то, что молодые люди не понимают, как мучительна пустота. Они думают, что у любой боли должна быть причина. Что-то реальное, ощутимое и… Какое слово подобрать? Материальное – вот какое! Но они не понимают, что больнее всего в мире – это пустота. Абсолютная пустота. Иногда мне кажется, что я готов заплатить за реальную боль. Дайте мне что-нибудь, хоть что-нибудь, только избавьте меня от этой мучительной пустоты.

Глава 1

Центр исполнительских искусств имени Джона Ф. Кеннеди

Занавес закрывается передо мной. Из тяжелого занавеса летит пыль, и три тысячи человек, собравшихся в зале, исчезают.

За моим идеальным смокингом, набриолиненными волосами и сценическим гримом скрывается мучительная боль. Сердце мое разрывается. Фигурально, конечно, но я не это имею в виду. Я говорю о боли, сжимающей грудь. О физической боли, которая уже выходит за рамки дискомфорта. Она напоминает – словно мне нужно об этом напоминать! – что мое сердце мне не принадлежит.

Я не обращаю внимания на боль и вздыхаю. Я двадцать лет учился, тренировался и выступал в разных местах, причем каждый новый зал был больше предыдущего, и мне удалось исполнить пятое и последнее желание моего лучшего друга, Тиган Розы Мэри Атертон.

Я знаю: где бы она ни была, она смотрит. И наверняка рядом с ней мистер Мюррей Макбрайд. Они жуют шоколадные батончики или устраивают бейсбол на небесах – точно так же, как в моем детстве. От этой прекрасной мысли сердце у меня начинает колотиться, и я зажмуриваюсь, сосредоточиваясь на боли и принимая ее. Сердце Тиган гонит кровь жизни по моим венам. Не знаю, сумею ли когда-нибудь полностью принять этот факт. Это долг, с которым никогда не расплатиться. Мама рядом. Она выходит из-за кулис, на глазах ее слезы. Она держит Коллинза за руку и улыбается. Какое теплое и знакомое объятие – хотя прошло уже столько времени. Но я забываю обо всем, потому что вижу за ее плечом другого человека. Делла – мама Тиган – смотрит в пол. Она не в силах встретиться со мной взглядом.

Я узнаю ее нахмуренные брови и блуждающий взгляд, устремленный в никуда. То же самое происходит со мной. Я не ожидал этого, но теперь понимаю, что должен был.

Пустота.

С того дня двадцать лет назад, когда я проснулся на больничной койке в Чикаго с сердцем Тиган в груди, я целиком и полностью сосредоточен на одном. Если я смогу стать всемирно известным фокусником, то заработаю денег достаточно, чтобы исполнить последнее желание Тиган: миллион долларов для бездомных. Если сосредоточенность на цели помогла мне пережить потерю двух лучших друзей – старика и девочки, – тем лучше.

И это сработало. Срабатывало до сегодняшнего дня. Пока все не исчезло. А сейчас в моей душе зияющая дыра – и впереди неясное будущее.

Забавно, что я считаю свою цель отвлечением. В действительности это смысл всей моей жизни. Но Сервантес был прав: дорога лучше, чем постоялый двор. И теперь передо мной стоит вопрос. Я достиг своей цели. Что же дальше?

У меня нет ответа, и это меня парализует.

Забыты все вопросы о будущем, карьере, отношениях, выступлениях. Я не могу даже понять, куда идти. Я стою за занавесом и слышу самые одинокие звуки в жизни.

Стихают аплодисменты.

Щелкают поднятые кресла.

Шаркают ноги выходящих зрителей.

Тишина, словно чума, накрывает театр.

– Джейсон?

Это мама. Я вижу в ее глазах страх и печаль, и мне становится еще хуже, но я пытаюсь улыбнуться.

– Как у меня получилось?

– Потрясающе! – отвечает она. – Это было просто потрясающе!

Заметив, что я не двигаюсь с места, она подходит и осторожно кладет руку мне на плечо:

– Что случилось?

Я трясу головой, не отрывая взгляда от занавеса:

– Я потерялся, мама.

Она сжимает мое плечо. Я понимаю, ей хочется снова обнять меня. Наверное, она сдерживается, потому что я давно отдалился от всех, стремясь к своей цели.

– Если так, ты всегда можешь вернуться домой, – говорит она.

Мне хочется спросить: в какой дом? Дома у меня не было с того дня, когда я проснулся на больничной койке двадцать лет назад. Последний раз у меня был дом, когда я посреди ночи выскользнул из него и сел в машину Мюррея. Мы вместе отправились в путь. На поиски приключений. И мы жили.

И мы все потеряли.

Но я и без того причинил маме достаточно боли. Сначала ей приходилось жить в постоянном страхе за мое здоровье. Потом пришлось поверить, что она потеряет меня. А потом я удивил ее – я выжил, но только для того, чтобы, став старше, отправиться в путь. И я никогда не мог объяснить, почему делаю это.

Поэтому я киваю, обнимаю маму, целую ее в щеку.

– Все хорошо, мама, – говорю я. – Я вернусь домой.

Сердце – это удивительная вещь. Это не просто часть тела. Не просто мышца, которая перекачивает кровь, доставляя в клетки кислород и питательные вещества. Сердце издавна стало символом любви. И все благодаря идеям философа и физиолога. Аристотель когда-то не совсем точно описал сердце состоящим из трех камер с небольшим углублением в середине. А в Средние века итальянский физик Гвидо да Виджевано нарисовал по описанию Аристотеля сердце – то самое, что мы видим на валентинках.

Совершенно понятно, что я много думал о сердце. Прошли годы с того дня, когда я и мое сердце (я до сих пор воспринимаю нас отдельно) вернулись в мой родной город, Лемон-Гроув, штат Иллинойс. Я вернулся после трансплантации. Я окончил начальную школу, затем среднюю школу и старшую школу. Но удивительное дело – я почти ничего не помню об этих годах. Я долгие часы читал книги о фокусах, тренировался много лет. Но я почти ничего не помню о том, что происходило после того, как Мюррей посреди ночи забрал меня из дома и отвез в Чикаго, где исполнились мои желания. И самые страшные мои кошмары.

Кошмары преследуют меня. Мне хочется вспомнить, как я поцеловал Минди Эпплгейт, или играл в бейсбол на стадионе «Ригли», или ударил хулигана, чтобы защитить Тиган. Но я думаю только о том, что в итоге произошло с Мюрреем и Тиган. Я помню лишь, как проснулся без них. И не чувствую ничего, кроме вины.

Наверное, так себя чувствовал Мюррей до встречи со мной. Измученный, опустошенный, потерявший смысл жизни. Ненавидел ли он себя за то, что продолжает жить, когда другие умерли? Переполняла ли его душу пустота, слишком тягостная, чтобы ее вынести? Наверное, сейчас я понимаю Мюррея лучше, чем во время наших общих приключений.

Я не могу достаточно быстро выбраться из Вашингтона, поэтому мчусь в аэропорт, лечу, беру машину напрокат и еду в Лемон-Гроув. Но не домой. Мамы все равно там не будет. Все, кто приехал в Вашингтон на представление, все еще там. Все, кроме меня. Среди ночи я еду прямо к старому дому, где когда-то жил Мюррей Макбрайд.

Когда он был жив, я никогда не приходил к нему домой, но в средней школе ездил туда на городском автобусе и подходил к дому – уже после его смерти. Я смотрел на окна и пытался представить, как он сидит на кухне – ест мюсли. Я смеялся при мысли, как он собирается на художественный класс, где его будут рисовать обнаженным (хотя в его случае обнаженный означало лишь снятую рубашку). В те дни я мало смеялся – только над этим.

Теперь я над этим не смеюсь.

В какой-то момент я засыпаю в машине. Когда прихожу в себя, солнце уже высоко в небе. Водительское сиденье разложено – совершенно не помню, как это сделал. Наверное, после выброса адреналина на представлении, после перелета и поездки силы оставили меня. Добраться сюда я мог не раньше четырех утра.

Смотрю на телефон: 8:48.

Я много раз подходил к дому Мюррея после его смерти, но никогда не стучался. Сам не знаю почему. Боялся, что люди, которые живут здесь, меня прогонят? Боялся воспоминаний о Мюррее? Все это больше не было важно. Я выхожу из машины, расправляю помявшийся смокинг, подхожу прямо к двери.

И стучу.

Глава 2

В последнее время я много думаю о моих мальчиках. Наверное, это после знакомства с Джейсоном. Я осознаю все, что сделал неправильно. Как бы мне хотелось все сделать по-другому. Но время не повернуть вспять, я это отлично знаю. Так что остается лишь попытаться впервые все сделать правильно.

Но общение с этим мальчиком научило меня многому. Даже если в первый раз мы облажаемся, часы продолжают тикать. И может быть, представится второй шанс. А если нам повезет, в следующий раз мы справимся лучше.

Дверь открывает женщина. По виду ей столько же лет, сколько было Мюррею. Она так сгорбилась, что жидкие седые волосы закрывают ее морщинистое лицо. Голос у нее хриплый и глухой:

– Да?

Женщина явно удивлена появлением у ее двери относительно молодого человека. Скептицизм в ее голосе явственно показывает, что единственным тридцатилетним мужчиной, стучавшимся в ее дверь в последнее время, был напористый торговец пылесосами.

– Мэм, – начинаю я и вдруг понимаю, что сам не знаю, зачем пришел.

Я ожидал, что дверь откроет Мюррей? Или его внук Ченс? Все это глупо. А может быть, я просто хотел увидеть дом, где он жил? Может быть, я надеялся, что это вернет мне старого друга, пусть даже лишь в мыслях? Но я могу воспользоваться нашей дружбой прямо сейчас.

– Чем могу вам помочь? – спрашивает женщина.

– Вопрос труднее, чем я думал, – отвечаю я. Конечно, такой ответ ставит женщину в тупик. Да и меня самого. – Я дружил с человеком, который когда-то жил здесь. Очень, очень давно.

Она смотрит на меня, как ботаник смотрел бы на цветок нового вида.

– Входите, – в конце концов говорит она. – Может, вам и удастся найти, что вы ищете.

Я иду за ней и захлопываю за собой дверь. Мы входим в маленькую гостиную. Очень маленькую. От стены до стены не больше пяти шагов. За небольшой аркой я вижу столовый уголок – наверное, здесь Мюррей ел свои мюсли. И каждое утро принимал таблетку, которая продлевала его жизнь.

– Меня зовут Джейсон, – представляюсь я.

Женщина кивает, словно одобряя такое имя:

– Бетти.

Конечно, ее зовут Бетти. А как же иначе?

– Давно вы здесь живете, Бетти?

– Дайте подумать. Похоже, в октябре будет девять лет. А казалось, меньше… Сейчас время летит так быстро.

Сердце у меня сжимается. Если бы она жила в доме все двадцать лет после смерти Мюррея, здесь что-то могло бы сохраниться. Может быть, что-то из вещей Мюррея все еще здесь. Конечно, это глупо – надеяться, что человек проживет в доме двадцать лет и оставит все так, как было при прежних хозяевах. Я понимаю, что это невозможно. Бетти не первая, кто покупал этот дом после смерти Мюррея.

– Вы собираетесь жить здесь или будете продавать?

Еще один странный вопрос, не поддающийся объяснению. Я же не собираюсь покупать дом, даже если он продается. У меня есть кое-какие сбережения, но большую часть денег я пожертвовал на исполнение последнего желания Тиган. Я просто пытаюсь поддержать беседу. Стараюсь сделать разговор естественным, хотя Бетти наверняка отлично понимает, как странно все выглядит.

– Я не могла бы продать дом, даже если бы хотела. Я лишь арендатор.

– Вы снимаете этот дом? – спрашиваю я с неожиданно зародившейся надеждой. – Вы знаете, кому он принадлежит?

– Хозяину, – женщина смотрит на меня как на полного идиота.

Хозяину. Владельцу инвестиционной собственности. Человеку, который купил дом, провел все необходимые процедуры и теперь сдает его в аренду. Возможно, этому человеку вообще нет дела до того, кто жил здесь прежде.

И тут я чувствую, что Мюррей словно позвал меня. Взгляд мой падает на квадратный люк в потолке в углу комнаты. В нем маленькая ручка – значит, туда можно попасть.

– Вы когда-нибудь были там? – спрашиваю я. – На чердаке?

Бетти следует за моим взглядом. Похоже, она впервые заметила этот люк.

– Мне и в голову не приходило, – пожимает плечами она. – Думаете, там что-то есть?

– Мне хотелось бы посмотреть, если вы не против.

Женщина хмурится:

– Не знаю… А вдруг там что-то важное, что понадобится хозяину дома?

– Обещаю ничего не брать без разрешения!

После долгих раздумий Бетти кивает и шаркающей походкой идет на кухню.

– Сварю кофе.

Я жду, когда она скроется за углом, а потом быстро придвигаю тяжелое кресло вправо так, чтобы оно оказалось прямо под люком, ведущим на чердак. Тяжесть кресла меня удивляет. Сердце начинает биться чаще, и мне приходится остановиться, чтобы перевести дух. Наверное, я слишком возбудился при мысли о чердаке, о том, что можно там найти.

Я делаю глубокий вдох, и мне становится легче. Я встаю на подлокотник кресла, стараясь его не перевернуть, и тянусь к потолку. Пальцы хватают ручку, я тяну ее на себя.

Ручка не поддается, но, похоже, замка нет. Я провожу пальцами по ручке и понимаю, в чем дело. Прошло двадцать лет после того, как Мюррей жил здесь. Потолок наверняка красили. Судя по виду, не раз.

Я вытаскиваю из кармана ключи от машины и провожу по контуру люка, словно вскрывая посылку. Неожиданно люк открывается, и я вижу над головой черный проем.

Сверху опускается деревянная лестница. Я хватаюсь за нижнюю перекладину и тяну на себя, но и лестницу заело. На сей раз дело в возрасте. Я тяну сильнее, что-то высвобождается, и лестница опускается, скидывая меня с кресла на пол. Я охаю от неожиданности. Сердце снова сжимается, и я потираю грудь, чтобы успокоиться.

Бетти выходит из-за угла и останавливается, увидев меня на полу рядом с лесенкой, уходящей на темный чердак, о существовании которого она и не подозревала. Она ахает и долго смотрит на меня. Но потом поворачивается и, не говоря ни слова, уходит на кухню.

Не знаю, можно ли воспринимать это как молчаливое разрешение продолжать или Бетти отправилась вызывать скорую. Я поднимаюсь, дергаю за лестницу, чтобы убедиться, что она не рухнет мне на голову. Решив, что она должна меня выдержать, я тянусь к следующей перекладине и начинаю подниматься.

Я попадаю в нечто среднее между антикварной лавкой и фильмом ужасов. Как только голова моя поднимается выше потолка – пола чердака, – я оказываюсь в другом мире. Внизу осталась гостиная Бетти с потрепанным ковром и отслаивающимися обоями. А наверху я оказываюсь в другом измерении. Измерении деревянных балок, паутины и сувениров из прошлого.

Сердце отчаянно колотится. Я останавливаюсь и прислушиваюсь. Пытаюсь услышать голос Тиган. Сосредоточиваюсь на том, что говорит ее сердце. Описать эту связь невозможно, но она существует. Я точно знаю. Это моя путеводная звезда. Нечто вроде сознания, но что-то более личное. Как внутренний голос, но сильнее и глубже. Всю свою взрослую жизнь я прислушиваюсь к этому голосу в трудные моменты. Тиган никогда меня не подводит, и сейчас сердце велит продолжать.

Я забираюсь на чердак. Глаза мои привыкают к полумраку. Я вижу лампочку, свисающую с балки. Я тяну за шнур, что-то щелкает, и чердак заливает мягкий желтый свет лампочки, которая работает из последних сил.

Пыльный чердак напоминает мне музейный запасник. Ничего не выставлено, но повсюду коробки. Я открываю первую и вижу фотографии Мюррея с женщиной – наверное, это его жена Дженни. Фотографий немного, штук восемь – десять. На них запечатлены разные этапы жизни Мюррея. На одной он в форме «Кабс». Другая сделана в этом самом доме: Дженни пытается утихомирить двух мальчишек, которым вовсе не хочется позировать. А на третьей я вижу Мюррея, каким его помню. Ну или почти таким. Старый, потрепанный жизнью, но сияющий, каким я никогда его не видел, он обнимает Дженни. Вряд ли я видел его таким счастливым. И таким беззаботным. Со мной он, наверное, был доволен или даже рад. И точно горд. Но не так счастлив, как на этой фотографии. С Дженни он был другим человеком.

Я складываю фотографии обратно и открываю другую коробку. Это старый проигрыватель и несколько пластинок. Я не обращаю на них внимания, потому что взгляд мой падает на другую коробку. И у меня кружится голова. Придя в себя, я снова смотрю на старую картонную коробку, чтобы убедиться, что все разглядел правильно. И действительно, на коробке мелкими, поблекшими от времени буквами написано:

ДЖЕЙСОН.

Я хватаю коробку, словно сокровище, прижимаю к груди и несу прямо под лампочку. Ставлю коробку на пол и открываю. Это настоящая сокровищница! Бейсбольная перчатка, которую я взял с собой на стадион «Ригли», – до сегодняшнего дня я даже не вспоминал о ней. Игровая приставка с той дурацкой игрой, что мне так нравилась – «Всемогущие боги и пришельцы-кровососы». Я смотрю на пыльный картридж и вспоминаю, как во время игры задавал Мюррею вопросы, ответов на которые не знал никто. Вопросы о жизни и смерти, о справедливости и боли.

Я кладу приставку назад в коробку и сажусь, чтобы перевести дух. Меня словно ударили под дых. Двадцать лет – долгий срок. Но некоторые воспоминания сохраняются нетронутыми и могут вернуться с неожиданной силой.

Я начинаю закрывать коробку и вдруг вижу блокнот. Обычно блокноты не привлекают внимания, но ему не место среди этих вещей. Зачем Мюррею этот блокнот? И почему он положил его в коробку с моими вещами?

Руки у меня дрожат. Я открываю потрепанный блокнот и начинаю читать.

16.08: Сегодня познакомился с мальчиком. Нашел его список. Хочу вернуть.

17.08: Встретился с Джейсоном Кэшменом. Вообще-то встретился с ним раньше, но по-настоящему познакомился только сегодня. Помог отец Джеймс. Называет меня «чуваком». Нужно его кое-чему научить. Ему не хватает уважения, но он тяжело болен. Наверное, он хороший парень.

На каждой странице Мюррей своим косым почерком описывает нашу дружбу. Короткие, рубленые фразы. Мне хочется сесть и прочитать их все, и я клянусь себе сделать это, как только окажусь в одиночестве. А пока что я просто пролистываю страницы, проглядывая слова, не читая их. Мне просто хочется сделать это.

Но когда страниц остается совсем мало и я приближаюсь к концу, что-то в записях меняется. Они становятся длиннее. Предложения становятся полными, связываются в длинные абзацы. Почерк становится более неразборчивым, и все говорит о спешке. Я не могу сдержаться, останавливаюсь почти в самом конце и читаю целиком:

Ради чего все это? Не могу не задаться этим вопросом. Старый, измученный человек, больше тоскующий по Дженни, чем по воздуху, готовый встретиться со святым Петром, вдруг встречает мальчишку – и все меняется. Жизнь снова обретает смысл – вот для чего! Но Господь Бог сыграл с ним дурную шутку, и я не понимаю почему. Я сделал все, что мог. Но мне хотелось бы сделать больше. Как вам это понравится? Я хочу загадать желание. Точно как Джейсон, у которого их пять. Мне сто лет – и у меня есть желание для себя. Может быть, это эгоистично и бесполезно, но так оно и есть. У меня есть желание.

И вот какое: я хочу, чтобы этот мальчик как-нибудь выжил. Получил сердце, которого так ждет. И я хочу, чтобы он вырос и состарился, как я. А больше всего я хочу, чтобы он встретил кого-то, как я когда-то встретил его. Хочу, чтобы он познал радость и удовлетворение… и да, хочу, чтобы он почувствовал любовь, такую же, какую я чувствую к этому мальчишке.

И если у меня есть право на одно последнее желание, я желаю, чтобы Джейсон смог встретить собственного Джейсона Кэшмена. И тогда он поймет, почему жизнь имеет смысл. У него появится цель и смысл – он сам когда-то дал их мне. Это всего лишь желание умирающего старика, но все же это мое желание.

Когда я спускаюсь, Бетти смотрит на меня странно. На ее лице страх и смущение. Но когда она видит мое лицо, эти чувства сменяются симпатией. Она протягивает мне дымящуюся кружку кофе, но я качаю головой:

– Извините, я не могу остаться. – В руках я держу коробку со своими вещами. – Можно мне взять это с собой?

Бетти внимательно читает имя на выцветшей картонной коробке:

– Это ваше?

Я киваю, и она, нахмурившись, смотрит на коробку:

– Вряд ли хозяин знает о ней. Если она вам полезна, можете ее взять.

Интересное выражение «полезна». Хотелось бы мне, чтобы это было мне полезно.

– Спасибо, что пустили меня, Бетти.

Мне хочется сказать больше. Рассказать, что я нашел. Рассказать обо всем, что произошло со мной, Тиган и Мюрреем. Но мне перехватывает горло, и я не могу сказать ничего. Я пытаюсь выразить свою благодарность взглядом. И ухожу из старого дома Мюррея.

Глава 3

Док Китон сказал, что сегодня я должен пойти на урок живописи, и я пошел. Не думаю, что добрый доктор знал, куда меня отправляет. Но он хотел, чтобы я больше общался, и я пошел. Многое в жизни зависит от того, куда мы решаем идти и кого там встречаем. Важны две вещи: куда и с кем. Именно это все меняет.

Подойдя к машине, я ставлю коробку на заднее сиденье и делаю долгий глубокий вдох. Мне снова нужно думать, куда ехать. Так странно не иметь дома. Я знаю, мама всегда говорит, что ее дом – мой дом, и, похоже, это действительно так. Но теперь дом принадлежит ей и Коллинзу – как и все последние двадцать лет. Мне всегда там рады, но я гость. Дом больше не мой. Моим «домом» стала длинная череда отелей. Теперь эта жизнь осталась позади, и дома у меня больше нет.

И я иду в католическую церковь – совсем рядом со старым домом Мюррея. Я не знаю, там ли еще человек, которого я надеюсь найти, но что-то подсказывает, что само каменное здание не существовало бы, если бы его там не было.

И действительно, стоит мне войти, и я сразу же вижу отца Джеймса Гонсалеса в калейдоскопе цветных отблесков витражей. Священник подметает каменный пол у входа. Мы смотрим друг на друга. Я сразу же его узнаю. Темная борода поседела, волосы немного поредели, но глаза остались такими же пронзительно-черными, какими я их запомнил.

Он узнает меня не сразу – и неудивительно. Когда мы познакомились, он был взрослым мужчиной средних лет. Сейчас он постарел и поседел. Но все еще остался таким, каким я его знал. Я же в то время был десятилетним мальчишкой. В последующие годы я встречался с ним несколько раз, когда мама водила меня в церковь, считая, что нам следует ходить туда, куда ходил Мюррей. Отец Джеймс узнает меня не сразу, но потом широко улыбается и распахивает руки для объятия. Я подхожу и крепко обнимаю его.