- -
- 100%
- +
Адам поморщился, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение от каждой детали этого рассказа.
— Что случилось? — спросил Люциан тогда. Лилит помнила этот его взгляд: осторожный, почти опасливый. Он явно боялся, что если сейчас ввяжется, то от Евы достанется не только Мире, но и ему самому.
— Математика, — мрачно ответила Ева, даже не подняв головы.
— Мы уже сорок минут объясняем ей это, — на одном дыхании добавила я.
— Час, — поправила её Мира, невозмутимо рисуя круги на полях тетради.
Адам не выдержал:
— Лилит, Господи, да перейди ты уже к сути! Неудивительно, что ты не можешь объяснить ребёнку простую задачу.
Лилит проигнорировала его выпад, лишь чуть сильнее сжала ножку бокала:
— Люциан тогда лишь мельком взглянул на задачу. Потом спокойно снял пиджак, перекинул его через спинку стула и медленно закатал рукава. Он выглядел так, будто собирался не уравнение решать, а вершить судьбы мира.
— Идите собирайтесь, — сказал он нам с той своей обезоруживающей улыбкой.
Ева тогда только покачала головой:
— Ты даже не представляешь, во что ввязался.
— Это всего лишь математика, Ева, — ответил он, и в его голосе звучала такая уверенность, что даже я на секунду поверила в чудо.
— Именно это мы и говорили час назад, — ответила я, поднимаясь из-за стола вслед за Евой. Я не хотела наблюдать за этим назревающим апокалипсисом. На прощание я бросила ему:
— Если через пять минут услышим крики, мы придём.
Лилит замолчала, допивая вино. В комнате повисла тишина.
— И что? — не выдержал Адам, его голос прозвучал неестественно хрипло. — Он сдался через пять минут?
Лилит медленно улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то пугающее.
— Нет. Через десять минут из комнаты доносился только его тихий, гипнотический голос и ровное сопение Миры. Он решил задачу. Он всегда всё решает, Адам. Именно поэтому ты его так ненавидишь. Он делает то, что не удается никому — он наводит порядок там, где Ева видит только хаос. Мы были уверены, что он через десять минут выйдет оттуда с дергающимся глазом.
Она сделала паузу, наслаждаясь моментом.
— И что ты думаешь? Когда мы спустились вниз, ожидая увидеть признаки катастрофы — разбросанные книги, слёзы, вырванные страницы — мы просто застыли в дверях. Мира сияла, как начищенная монета. Тетрадь была заполнена. А они… они увлечённо рисовали на полях.
— Я решила задачу! — крикнула тогда Мира, подпрыгивая на стуле.
— Всю? — Ева до сих пор не могла поверить.
— Да!
— Как? — спросила я, чувствуя себя полной идиоткой.
— Люциан объяснил.
— За пятнадцать минут? — уточнила Ева.
— За восемь, — поправила Мира. — Остальное время мы спорили, какой дракон сильнее — огненный или ледяной.
— И кто победил? — не удержалась я, глядя на этого человека, который казался сотканным из невозможных противоречий.
Люциан, даже не подняв головы от рисунка, невозмутимо ответил:
— Очевидно, ледяной.
— Неправда! — возмутилась Мира, и в комнате снова разгорелся спор.
— Видишь? — Люциан поднял на нас взгляд, в котором читалось лёгкое торжество. — Спор до сих пор продолжается.
Ева переводила взгляд с сияющей Миры на совершенно спокойного Люциана. Она была ошарашена.
— Как тебе удалось? Мы же бились над этим часами!
— Вы пытались объяснить математику, — он пожал плечами, как будто это было самое очевидное в мире. — А я сначала выяснил, что ей нравятся драконы.
— А потом мы пошли на ужин, — весело заключила Лилит. — Хочешь, я расскажу, как он вёл себя в ресторане? Хочешь?
Адам встал так резко, что массивное кресло с грохотом откатилось назад, ударившись о стену. Его лицо исказилось от сдерживаемой ярости.
— Тебе пора, — отрезал он. Его голос вибрировал от напряжения. — Я не расположен сегодня к твоему присутствию.
Лилит медленно поднялась, сохраняя на губах полуулыбку. Она подошла к нему почти вплотную, чувствуя, как от него исходит жар, словно от раскалённого металла.
— Ты такой милый, когда злишься, — прошептала она, проводя пальцем по его напряженной челюсти. — Присядь рядом. Я обещаю: больше ни слова о них…
Но Адам лишь отвернулся, глядя в темноту окна. Этой ночью они больше не проронили ни слова. Но тишина между ними стала ядовитой, пропитанной запахом вина и тяжёлым осознанием того, что Люциан Блэк не просто вошёл в жизнь Евы — он начал приватизировать каждую её часть, даже те, что должны были принадлежать Адаму по праву крови.
Лилит разбудила его, когда солнце едва начало окрашивать горизонт в бледные тона.
— Я заварила крепкий кофе и уже убегаю, — бросила она, поправляя волосы у зеркала. — Мне нужно столько всего успеть к их приезду, просто катастрофа.
Адам, к её удивлению, проснулся в хорошем расположении духа.
— Сделать маникюр, пойти в солярий? — усмехнулся он, наблюдая за её суетой. — Или продолжать коллекционировать сплетни?
— Очень смешно, дорогой, — парировала она, не оборачиваясь. — На мне организация праздника, а у меня всего три дня. А Мире обещали что-то грандиозное.
Весёлый настрой Адама испарился мгновенно, стоило ей упомянуть «грандиозность».
— И что же планирует наш неотразимый Люциан?
— Я слышала, как они с Евой обсуждали полёт в Италию. Он снял для них яхту, и, кажется, ещё…
— Я спрашиваю про праздник, — перебил её Адам, голос его стал холодным. — Не прикидывайся, что не поняла.
Лилит обернулась, её губы тронула едва заметная, почти торжествующая улыбка — она знала, что задела за живое.
— Ах, праздник… Это секрет. Но если хочешь, я могу узнать, что он подарит Мире на день рождения. Чтобы ты, Адам, снова не оказался в стороне, как вечный аутсайдер.
Она коротко поцеловала его в щёку и направилась к выходу.
— Не провожай, наслаждайся тишиной. Я убегаю.
Но тишины не было. Лилит ушла, оставив после себя лишь горькое послевкусие чужой, идеальной жизни. Она «невзначай» вывалила на него порцию яда, и Адам прекрасно понимал, что в её действиях никогда не бывает случайностей.
Ева счастлива с Люцианом — это факт, который жёг его изнутри. Он медленно, но верно занимал место отца, которого у девочки никогда не было. Это был второй, ещё более болезненный факт. Адаму настойчиво советовали молчать, угрожая, что правда лишь разрушит то немногое, что у них осталось.
— Ладно, — процедил Адам, когда за дверью стихли её шаги. — Есть один козырь. Люциан тоже связан законом — он не имеет права открывать ей правду. Но он не будет лгать. Если я задам ему один правильный, «невинный» вопрос, не раскрывая своих карт… посмотрим, как он выкрутится.
Кажется, он всё-таки чему-то научился у Лилит. Если честность — это слабость, которую не ценят, значит, пора прибегнуть к искусству манипуляции.
Глава 16
Утро началось ещё до восхода солнца. Небо было цвета холодного пепла, когда Адам уже был на ногах, одетый и готовый к встрече. В его голове созрел план, который мог либо окончательно погубить его положение, либо заставить Люциана совершить первую серьёзную ошибку.
Мира проснулась от запаха ванили и растопленного масла — кухня уже жила своей жизнью, наполненная ароматами выпечки. Сквозь остатки сна она уловила звуки: приглушённый смех внизу, звон керамики, поспешные, но радостные шаги. Сегодня был её день.
Она спустилась по лестнице босиком, кутаясь в мягкую пижаму. Дом преобразился: повсюду стояли вазы с облаками белых пионов, перила были украшены атласными лентами, а на столе уже мерцали золотистые свечи. Ева стояла у кухонного острова в светлом шёлковом халате. На её щеке виднелось пятнышко муки, а лицо светилось той редкой, почти святой безмятежностью, которая появлялась у неё только в присутствии дочери.
— С днем рождения, моя жизнь, — прошептала Ева, порывисто притягивая Миру к себе.
Она поцеловала дочь в висок, бережно поправила спутанные ото сна волосы и подвела к столу, где дожидался первый подарок. Это была длинная бархатная коробка цвета шампанского. Внутри, на атласной подложке, лежал тонкий браслет из белого золота — изящный, совсем не кричащий, с крошечным камнем, напоминавшим каплю застывшего света.
— Чтобы ты помнила: красота не обязана кричать, — тихо сказала Ева, глядя в глаза дочери. — Иногда она просто… есть.
Мира растроганно улыбнулась и тут же застегнула браслет на запястье.
— Мам… он идеальный.
Ева привычно постаралась придать лицу будничное выражение, делая вид, что это лишь милый пустяк, но блеск в её глазах выдал, как много она вложила в этот жест.
Идиллию нарушил вихрь: в дом ворвалась Лилит. Громкая, ослепительно яркая в своём алом костюме, она неслась по гостиной, как стихийное бедствие, с огромной коробкой, перетянутой пышным бантом.
— Где моя именинница?! — Лилит рассмеялась, заполняя собой всё пространство. — Я ради этого дня даже не опоздала — это уже достижение, согласитесь!
Она подхватила Миру в объятия, сжимая так крепко, словно всерьёз собиралась выкрасть её прямо сейчас.
— Это официальная часть, — торжественно объявила Лилит, вручая увесистую коробку.
Внутри оказался винтажный проигрыватель цвета слоновой кости и внушительная стопка пластинок — джаз, тягучий соул, старый добрый рок.
— Это чтобы твой вкус был хоть немного лучше, чем у твоего поколения, — подмигнула Лилит, уже присматриваясь, куда бы поставить эту находку.
Мира рассмеялась, прижимая пластинки к груди:
— Мам, можно я поставлю его в своей комнате?
— Конечно, если он не развалится через неделю, — весело подмигнула Ева, хотя в её голосе сквозило лёгкое недоверие к винтажному механизму.
— Зависть старит, Ева, — парировала Лилит, растягивая губы в ядовито-сладкой улыбке.
Пока Ева была занята сборами — загружала в машину сумки с вещами, необходимые для поездки на виллу Люциана — Лилит воспользовалась секундной паузой. Она словно невзначай коснулась руки девочки, и в её ладони, будто из ниоткуда, появилась другая вещь.
Это была маленькая шкатулка — матово-чёрная, размером с ладонь, лишённая замков, петель или узоров. Казалось, она была высечена из цельного куска камня, поглощающего свет.
Лилит склонилась к самому уху Миры. Её голос, обычно звонкий и громкий, стал низким, как шелест сухих листьев:
— Никому не показывай. Особенно маме. Откроешь позже, когда будешь совсем одна. Я всё объясню.
Мира замерла, чувствуя, как внутри шкатулки что-то слабо вибрирует.
— Что это? — шёпотом спросила она.
— Наследство, — коротко бросила Лилит, отстраняясь. — Которое тебе ещё рано понимать.
Мира, охваченная внезапным страхом и любопытством, быстро сунула предмет в карман пижамных брюк. В этот момент дверь распахнулась, и вошла Ева.
— Что там у тебя? — спросила она, заметив странную поспешность в движениях дочери.
Мира, не дрогнув, подняла в руке пустую подарочную коробку от проигрывателя:
— Ой! Это открытка от Лилит! Смотри, мам, она тут написала поздравление с ошибками.
— Неправда! — наигранно возмутилась Лилит, перехватывая инициативу. — Это был художественный стиль, дорогая, ты просто не ценишь современные веяния.
Ева закатила глаза, не скрывая улыбки:
— Тогда неудивительно, что цивилизация рушится.
Все рассмеялись, и этот смех прогнал напряжение, как туман под утренним солнцем.
Праздник обещал быть весёлым, шумным и ярким. Но Мира чувствовала на бедре тяжесть шкатулки. Она казалась странно тёплой, будто внутри пульсировало крошечное, механическое сердце. Она была живой.
К полудню роскошная вилла уже вовсю гудела десятками восторженных голосов. Наблюдая за этим великолепием, Ева в который раз мысленно похвалила себя за решение перенести торжество сюда. Такой грандиозный, шумный детский праздник со всеми его масштабами просто физически не поместился бы в их тесной квартирке.
Из современных динамиков нового проигрывателя лилась лёгкая, ритмичная музыка. По изумрудному саду, рассыпая разноцветные воздушные шары, вовсю носилась детвора; со стороны лазурного бассейна то и дело доносился заливистый визг, а вышколенные официанты едва успевали разносить гостям ледяной лимонад и изысканные закуски. Искренний детский смех разлетался по открытому пространству дома, точно стая беззаботных птиц. И только сам хозяин этого великолепия, уехавший рано утром за каким-то особенным подарком, почему-то задерживался.
Мира стояла в самом эпицентре этого праздничного хаоса. Вся сияющая, с непослушными, слегка растрёпанными ветром волосами и блестящими от восторга глазами — сегодня она выглядела безоговорочно счастливой.
Ева наблюдала за дочерью с тенистой террасы, неторопливо потягивая прохладный напиток. Её лицо, обычно сосредоточенное и строгое, сейчас разгладилось, озарённое редкой, щемящей мягкостью. «Ради вот таких мгновений, — подумала она, — точно стоило пройти через все круги ада и выдержать любые шторма».
Именно в эту секунду у кованых парадных ворот плавно притормозил глянцевый чёрный автомобиль. Весь этот праздничный многоголосый шум вокруг Евы словно на мгновение утих, уступая место нахлынувшему предвкушению.
Из машины неторопливо вышел Люциан. Как всегда — безупречный, пугающе спокойный, в дорогом тёмном костюме с небрежно расстёгнутым воротом рубашки без галстука. На его губах играла едва заметная улыбка уверенного в себе человека, который знает цену времени и потому никогда никуда не спешит. В его руках не было гигантских аляповатых коробок или помпезных показных букетов. Только один-единственный длинный, тяжёлый футляр, выполненный из благородного лакированного дерева.
Ева почувствовала, как спина инстинктивно выпрямилась, а дыхание перехватило. Но Мира среагировала быстрее. Заметив гостя, она победно вскинула руки:
— Люциан!
Девчушка сорвалась с места и вихрем помчалась ему навстречу, напрочь позабыв об аккуратности и едва не кувыркнувшись на высокой мраморной ступеньке. К счастью, Люциан обладал превосходной реакцией — он мягко, но надёжно перехватил её за локти за долю секунды до того, как она на полной скорости врезалась бы в него.
— Осторожнее, именинница, — негромко проговорил он, помогая ей удержать равновесие.
В его обычно холодном, расчётливом голосе сейчас промелькнуло какое-то особенное, глубокое тепло. Оно было незаметно для толпы гостей, но чуткая Мира уловила эту интонацию мгновенно.
Мужчина бережно протянул ей деревянный ящичек:
— С днём рождения.
Мира с трепетом откинула тяжёлую резную крышку — и буквально лишилась дара речи, замерев на месте. На бархатной подложке покоился роскошный телескоп из полированного до зеркального блеска металла и тёмного дерева. Он выглядел как изящный старинный артефакт из кают великих мореплавателей, но внутри был оснащён по самому последнему слову современной оптической техники. А рядом, в специальном пазу, лежала толстая тетрадь в переплёте из мягкой дорогой кожи с абсолютно чистыми, пахнущими типографской краской страницами.
— Он… он настоящий? — едва слышно, благоговейно выдохнула девочка. Люциан тепло улыбнулся, глядя на её восторг:
— Самый настоящий.
— Он… мой? — Мира едва дышала, боясь поверить в реальность происходящего.
— Если решишь смотреть выше привычного, — ответил Люциан.
Девочка вскрикнула от восторга и бросилась ему на шею. Люциан, обычно державшийся отстраненно, едва заметно улыбнулся и погладил её по волосам — жест, редкий для него и оттого казавшийся почти святым.
Ева, наблюдая за ними с террасы, почувствовала, как внутри разливается тепло. И дело было вовсе не в баснословной стоимости подарка. Дело было в памяти. Месяц назад, во время обычного ужина, Мира лишь вскользь обмолвилась, что мечтает увидеть кольца Сатурна собственными глазами. Никто не придал значения её словам. Никто, кроме него.
Люциан поднял взгляд, встретившись с глазами Евы.
— Надеюсь, я не опоздал? — произнёс он спокойно, но в этом спокойствии сквозило что-то личное.
— Вовремя, — ответила Ева, её голос прозвучал мягче, чем она планировала.
Лилит, стоявшая неподалеку с тарелкой пирожных, театрально хмыкнула:
— Ну конечно. Появился эффектно, как главный герой в третьем акте фильма.
— А ты появилась как бедствие в первом, — сухо парировал Люциан, даже не удостоив её взглядом.
— Ах, как же мы скучали по этой искренности, — рассмеялась Лилит.
— Сегодня вечером будем смотреть на звезды! — восторженно объявила Мира. — Все вместе!
— Все? — Лилит иронично изогнула бровь.
— Все, кто умеет молчать хотя бы пять минут, — шутливо подмигнул Люциан.
— Тогда я официально отпадаю, — со вздохом «сожаления» ответила Лилит.
Ева не выдержала и искренне рассмеялась — звук получился чистым и звонким. Люциан, услышав этот смех, задержал взгляд на ней чуть дольше, чем того требовали приличия. В этом взгляде было нечто большее, чем просто внимание — в нём читалось владение моментом, владение этим пространством и, пожалуй, владение её сердцем.
— Всё в порядке? — весело спросила Ева, заметив, что он на мгновение выпал из реальности.
— Да, — задумчиво ответил он.
— Я так благодарна тебе… за всё.
— Не стоит, — он попытался улыбнуться, но в уголках его глаз залегла тень. — У меня просто очень хорошая память.
Он перевел взгляд на небо, словно уже знал, что именно они там увидят, когда солнце окончательно скроется за горизонтом.
— Я не о подарке, — мягко поправила Ева, глядя ему прямо в глаза. — Спасибо, что делаешь нас счастливыми.
Люциан замер. Слова Евы отозвались внутри странным, почти болезненным эхом. Делать их счастливыми — это стало для него единственным смыслом, единственной целью, ради которой он был готов перекраивать саму реальность. Благодаря Еве он впервые начал чувствовать нечто, похожее на привязанность, а Мира научила его тому, что такое безусловная любовь, которую раньше он считал слабостью.
«Будет ли она смотреть на меня так же, если узнает, кто я на самом деле? Кто мы?»
Этот вопрос пульсировал в его сознании, как нарыв. Законы баланса были жестоки и безличны, и он ненавидел их за то, что они ставили между ним и Евой непреодолимую стену из недосказанности. Он так хотел сорвать маску, признаться во всём — пусть даже ценой потери силы или самой жизни. Он мог бы сказать что-то, не нарушая запретов, но… имело ли это смысл?
Нет. Не сегодня.
Он должен быть искренним. Он скажет ей всё. Завтра. А сегодня — сегодня он не позволит никому, даже самой судьбе, испортить этот вечер.
— Люциан, земля вызывает, — рассмеялась Ева, легонько коснувшись его локтя. — Где ты летаешь? Я тут тебя благодарностями балую, а ты ушёл в глубокое подполье.
— Прости, — он мягко улыбнулся, и эта улыбка была почти настоящей. — Спасибо, родная. Это меньшее, что я могу для вас сделать.
Идиллию прервал восторженный крик Миры:
— Лилит будет нас фотографировать! Мама, Люциан, идите скорее!
Лилит уже перехватила камеру у профессионального фотографа, по-хозяйски настраивая объектив.
— Ева, Мира, Люциан, прошу к арке, — скомандовала она, взмахнув рукой.
Про себя она язвительно отметила: «Идеально. Они выглядят как реклама люксового бренда — дорогая картинка, за которой скрываются горы лжи и скрытых травм».
Мира потянула их за руки, увлекая к белой цветочной арке. Она стояла посередине, сияющая, с копной растрёпанных кудрей и розовыми щеками — живое воплощение детской радости. На запястье у неё поблескивал браслет Евы, а в глазах читалось то абсолютное, безусловное счастье, которое бывает только в восемь лет.
Ева встала справа. Стройная, элегантная, в светлом платье с открытыми плечами. Её ладонь покоилась на спине дочери — защищающий, привычный жест. Её лицо казалось безупречным, но в те редкие мгновения, когда она смотрела на Миру, её черты смягчались, обнажая ту нежность, которую знали лишь немногие.
Люциан встал слева. Он словно обрамлял этот хрупкий мир своим присутствием, своей тенью и своей силой, которую он так старательно прятал за фасадом любящего мужчины.
Лилит посмотрела в видоискатель. В кадре они выглядели как идеальная семья. Но она знала: если нажать на кнопку сейчас, камера зафиксирует не только улыбки, но и то, как глубоко под этим идеальным фасадом трещит сама ткань их будущего.
— Замрите, — сказала Лилит, и в её голосе прозвучало нечто пугающе пророческое. — Улыбнитесь… для истории.
Люциан стоял слева — тёмный костюм, расслабленная осанка человека, привыкшего не просто входить в комнату, а владеть ею. Его левая рука лежала на плече Миры легко и естественно, будто всегда была там, а правая — глубоко в кармане брюк, подчёркивая его непринуждённость. Его лицо оставалось маской спокойствия, но взгляд был устремлен вовсе не в объектив.
Он смотрел на Еву.
Лилит замерла за камерой. Она видела это отчётливо: ни позу, ни игру света, не эстетику кадра. Она видела то, как Ева, наклонившись к дочери, невольно сократила расстояние между собой и Люцианом. Между ними не было касания, не было физического контакта, но в воздухе висело нечто гораздо более осязаемое — привычка чувствовать присутствие друг друга, невидимая тяга, которая сильнее гравитации.
Мира стояла между ними, но она не разделяла их. Напротив, она была тем самым звеном, которое превращало двоих взрослых с их тайнами и травмами в нечто единое целое.
Вот оно, — пронеслось в голове Лилит. Семья, которую никто из них не смеет назвать семьей.
Она прищурилась, фокусируя взгляд. Ева всё еще отыгрывала роль женщины, которая держит дистанцию. Люциан всё ещё мастерски изображал холодную невозмутимость. Но девочка… девочка уже давно выбрала сердцем.
— Люциан, — громко, с наигранным вызовом бросила Лилит, не отрываясь от камеры. — Если будешь смотреть не в объектив, я подумаю, что ты безнадёжно влюблён.
Ева дернулась — она повернула голову слишком резко, слишком выдавая свою реакцию. Люциан же не моргнул. Его взгляд, тяжёлый и внимательный, оставался прикованным к Еве.
— Тогда тебе пора начинать думать быстрее, Лилит, — ответил он с той самой спокойной дерзостью, которая всегда обезоруживала врагов.
Мира рассмеялась — звонко, чисто, искренне. Именно в этот миг, в эту долю секунды, Лилит нажала на кнопку.
Щелчок.
Вспышка выхватила из реальности момент, который невозможно было подделать: смех Миры, смущение, промелькнувшее на лице Евы, и спокойную, почти хищную дерзость в глазах Люциана. Они выглядели так, будто давно и бесповоротно принадлежали друг другу.
Лилит опустила камеру и посмотрела на небольшой экран. Она тихо улыбнулась. Этот кадр был идеальным свидетельством — не преступления, но чего-то гораздо более опасного. Она сохранила то, что они старательно пытались скрыть от мира, и, возможно, от самих себя.
Лилит наблюдала за ними, прислонившись к дверце автомобиля, и её улыбка была почти печальной. В этой сцене чувствуется не завершённость. Это затишье перед бурей — Адам где-то там, в темноте, ждёт своего часа, а «идеальный» баланс Люциана вот-вот пошатнётся.
— О, мои хорошие… — прошептала Лилит себе под нос, глядя на то, как Люциан бережно поддерживает Миру, а Ева заботливо кутает её в кофту. — Если бы вы только знали, сколько стоит этот ваш вечер.
Глава 17
Праздник медленно угасал. Сад, ещё пару часов назад вибрировавший от музыки и детского смеха, теперь дышал лишь глубокой, усталой тишиной. Ветер, пришедший с моря, лениво перекатывал по террасе ленты от подарков, а закат заливал виллу Люциана вязким, медным светом, отчего всё вокруг казалось декорацией к фильму, который уже подошёл к концу.
Мира, измотанная этим океаном счастья, едва держалась на ногах. Она устроилась на диване в гостиной, обложившись коробками, как маленьким фортом. На её щеке остался след от праздничного крема, а волосы превратились в подобие птичьего гнезда, но глаза всё еще светились изнутри.
— Я не хочу, чтобы этот день заканчивался, — пробормотала она, почти проваливаясь в сон.
Люциан, проходя мимо с подносом пустых стаканов, на секунду задержался у её дивана.
— Тогда придётся повторить его через год, — сказал он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на обещание вечности.
— Это слишком долго, — возмутилась Мира, хотя веки её уже предательски слипались.
Ева, методично собирающая разбросанные ленты и открытки в плетёную корзину, улыбнулась:
— Ты заснёшь в машине через три минуты, как только мы отъедем от ворот.
— Нет, — упрямо ответила девочка, но тут же зевнула так широко, что Лилит, уже стоящая с ключами от машины в руках, картинно всплеснула руками.
— Какая нескрываемая ложь на детском лице! Всё, представление окончено. Мы с именинницей уезжаем. А вы двое… — она обвела их многозначительным взглядом, — оставайтесь в своём «романтическом хаосе» и продолжайте сортировать подарки.